Пригород Гомеля. Деревня Прудок.

18 августа 1941 года.

Мои бойцы, которые как раз только добежали до места землеройных работ, тут же горохом посыпались в уже выкопанные участки траншеи, порой даже сбивая с ног тех испуганных женщин, которые там находились. Я сам не сразу прыгнул в укрытие, да и, откровенно говоря, в этой тесной канаве уже просто не было свободного места.

Немецкие «лаптежники» — пикирующие бомбардировщики Ю-87 — заходили на цель аккуратно, как на полигоне. Профессионально, без малейшей суеты… Но они обрабатывали именно что позиции полка Народного ополчения и тех потрепанных подразделений Красной Армии, которые еще держались в Поколюбичах. Так зловеще качественно работали мрази что не стоило даже опасаться, что сюда долетит что-то.

В этом была злая, смертоносная методичность: включение ревунов, сброс бомб, точечное пикирование прямо на хлипкие завалы, щели и индивидуальные ячейки защитников Гомеля. Тут же выход из пике, разворот и спокойный уход в сторону своих аэродромов. Настоящий конвейер смерти.

— Наши! — вдруг истошно выкрикнул кто-то из толпы, указывая дрожащим грязным пальцем куда-то мне за спину.

Я резко развернулся и увидел в небе силуэты советских самолетов. Всего пять машин. Пять — против более чем полутора десятков немецких «лаптежников» и как минимум восьми «Мессершмиттов», которые шли в верхнем эшелоне охранения.

— Дай бог вам выжить, ребята… — тихо прошептал я, со щемящей тоской провожая взглядом юркие, толстенькие силуэты стареньких советских «ишачков» И-16, бесстрашно идущих в свой последний, самоубийственный бой.

— Те, кто в траншеях — продолжать работу! — рявкнул я, приводя замерших людей в чувство.

Били пока не по нам. А времени у нас не просто не было — его катастрофически не хватало. Нужно работать. Раз уж здесь начали строить линию, то пусть и будет, как я думал. Но ложная… а вот настоящую нужно не здесь делать.

— Твари, — зло сплюнул я, подводя итоги сражению за небо.

Воздушный бой закончился так же быстро, как и сама бомбардировка. Советских летчиков не подпустили к бомберам мессеры. Двое подбитых наших, один немецкий истребитель, и еще один, дымя белым, уходил прочь. Однако, когда «Сталинские соколы» рвались к бомбардировщикам, те дрогнули, поспешили сбросить. Так то не вышло, как на полигоне.

Со стороны Поколюбичей в безветренное небо взвилось гигантское пыльно-дымное облако. Туман войны медленно оседал, и в бинокль с того небольшого возвышения, на котором я находился, было отчетливо видно: немцы отстрелялись пугающе качественно, хоть и могли еще лучше. Передовая была смешана с землей. Если предыдущую наземную атаку капитан Уткин с трудом, но отбил, то следующая, после такой безжалостной утюжки с воздуха, почти наверняка увенчается для немцев успехом.

Я опустил бинокль и снова посмотрел на то убожество, которое здесь гордо называли линией обороны. Теперь всё стало кристально ясно. Я был абсолютно уверен, что без веского слова председателя колхоза тут не обошлось. Место для рва выбрали специально в чистом поле, подальше от ближайших деревенских хат, чтобы в случае боя их в меньшей степени задело шальными снарядами. Логику гражданского председателя, радеющего за колхозное добро, понять можно. Но не мне — человеку, которому предстоит здесь встать насмерть.

— Юзефович, Лашкевич, председатель! Ко мне! — строго и решительно скомандовал я.

Мои сержанты тут же, придерживая оружие, подбежали ко мне. А вот председатель приближался неохотно, медленно переставляя сапоги и всем своим видом демонстрируя номенклатурное недовольство.

— Слушай мою команду, — жестко распорядился я. — Срочная эвакуация… нет, мобилизация на работы, жителей из двух ближайших к полю линий домов. Полный разбор строений. Копаем «лисьи норы» — как именно это делать, я сейчас нарисую и объясню. Погреба, подполы, а также ледники, глубоко вырытые в землю, немедленно оборудуем под ДЗОТы. Бревна с разобранных изб укладываем завалами на улицах, перекрывая сектора обстрела, а также делаем из них мощные накаты над нашими траншеями.

— Не будет этого, товарищ лейтенант! — вдруг истерично, срываясь на фальцет, выкрикнул председатель. Лицо его пошло красными пятнами. — Мы с товарищем майором всё официально согласовали! Я вывел сюда всех людей, которые только могут держать лопату в руках, и даже больше! Я не позволю рушить дома советских граждан! Врага скоро погоним. А они без домов будут?

— А вот ты, товарищ председатель, прямо сейчас достанешь бумагу и составишь быструю, строгую опись имущества, — ледяным тоном отрезал я. — Чтобы когда сюда с победой вернется Советская власть, она полностью выделила лес и компенсировала людям все те материальные затраты, которые сейчас будут произведены по моему приказу. Оставшихся без крова немедленно выводить в тыл, в эвакуацию. Мы для того здесь и собираемся встать насмерть и лечь костьми, чтобы как можно большая часть мирных людей успела выйти из города и не досталась врагу. Или тебе стоит напомнить, что именно просвещенные германцы сейчас делают на оккупированных территориях с советским населением⁈ Особенно еврейского происхождения и членами Партии?

— Но товарищ майор запретил трогать дома! — упрямо, словно заведенный, повторил председатель. — Он мне обещал. Я ему дал… я заплат…

Я наострил уши. Что он? Заплатил некоему майору? Ерунда какая-то. И деньги сейчас, даже и серебро с золотом, не такие и ценные, когда стоит вопрос жизни. Но этот майор все больше вызывал у меня интерес.

— Бумага, документ? Нет? Так приведи мне этого своего майора! Скажи, где мне его сейчас найти⁈ — рявкнул я, вплотную шагнув к нему. Я смотрел прямо в расширенные от напряжения глаза председателя, а моя рука тем временем привычно расстегнула жесткую кожу кобуры и вытащила вороненый ТТ. — А пока этого не случилось — будешь беспрекословно делать то, что приказал я! Иначе то, что вы тут накопали — это не линия обороны. Это решето. Это идеальная братская могила для советских воинов!

Председатель не отступил ни на шаг. Он вперил в меня тяжелый, жесткий, абсолютно бескомпромиссный взгляд хозяина земли.

— Бах! — оглушительно хлестнул выстрел. Я выстрелил в воздух над его головой.

Но, к моему искреннему удивлению, этот кряжистый мужик, облеченный партийной властью и действительно душой болеющий за тех людей, которых ему доверили, даже не дрогнул. Лишь только слегка, чисто рефлекторно зажмурился от резкого звука, да побелели костяшки пальцев, сжатых в кулаки.

— Стреляй, лейтенант! — с надрывом, в котором не было ни капли паники, а только отчаянная обреченность, прокричал он. — Я в Гражданскую рубился, я с германцем в империалистическую в штыковую ходил! Расстреляй прямо здесь, перед бабами! Но дома ломать не дам!

— Я сделаю это, если придется! — мой голос лязгнул металлом, пистолет всё еще был намертво зажат в руке. — И ты, председатель, по-человечески где-то прав. Каждый из нас печется о своем. Ты — о колхозном добре, я — о боевой задаче. Но только давай вместе, без истерик подумаем: что сейчас нужнее Родине? Вот здесь, — я решительно обвел стволом ТТ ту идиотскую, ровную траншею, которая чернела в поле, — вот прямо здесь сегодня вечером бездарно полягут бойцы Красной Армии. Полягут рабочие из полка Народного ополчения, простые гомельчане, и, возможно, даже кто-то из мужиков твоего собственного колхоза, которые тут копают. И немцы пройдут по их трупам.

Я сделал паузу, чтобы он переварил сказанное, и продолжил, чеканя слова:

— А вот если мы немедленно оборудуем скрытые позиции в самой деревне, и ради этого разберем всего два крайних ряда домов… Ты ведь найдешь, к кому подселить тех людей, которые останутся без крова, если уж ты так упорно не хочешь отправлять их в глубокую эвакуацию? Хотя тут возникает вопрос к органам: почему ты тормозишь эвакуацию советских граждан из прифронтовой полосы?

Он молчал. Он смотрел в землю и тяжело дышал. Председатель всё прекрасно понимал: и про немецкие танки, и про неизбежность боев. Только не всегда даже самое рациональное понимание необходимости позволяет человеку легко принять страшную реальность, в которой нужно своими руками рушить то, что строил годами.

— Ты со мной, отец? — уже спокойнее, убрав пистолет в кобуру, спросил я. — Каждая минута сейчас оплачена кровью. За каждую потраченную на споры минуту те двести человек, что сейчас стоят вокруг с лопатами, могли бы оборудовать несколько огневых точек для защитников Родины. Ни шагу назад! Так сказал товарищ Сталин. Или ты, председатель колхоза, член партии, будешь спорить с решениями главы государства и командования?

Я не знаю, что конкретно возымело действие. Возможно, упоминание имени Сталина — всеобщий, подсознательный страх, основанный не только на ужасе перед репрессиями, но и на безмерном авторитете вождя. А может, суровый рационализм войны всё-таки победил в упрямой крестьянской голове. Но председатель тяжело вздохнул и понурил голову, всем своим видом показывая: да, он согласен. Согласен вынужденно, с болью в сердце, но чинить препятствий и саботировать мои приказы больше не будет.

— Старшина Юзефович, — негромко подозвал я стоящего неподалеку пограничника, который всё это время настороженно сжимал винтовку, готовый вмешаться, если бы мой конфликт с властью перешел в фазу силового задержания. Старшина четко подошел. — Ты и твои бойцы собирали с убитых в лесу немцев золотишко, часы и немецкие оккупационные марки.

— Так, было дело, товарищ лейтенант. Трофеи. Но… надо возвернем все.

— Отдайте всё это сейчас председателю. До последней марки и колечка. Пусть раздаст тем людям, чьи дома мы сейчас пустим на бревна для блиндажей. Хоть какая-то компенсация. Выполнять.

Старшина с откровенным недоверием покосился на председателя. По всему его насупленному виду читалось, что он отдает эти собранные с убитых врагов трофеи словно какую-то грязную взятку. Юзефович был нашим человеком, кадровым пограничником, крепко накачанным правильными идеологическими нарративами. Он прекрасно понимал, что эта уступка, которую я сейчас делаю — передаю хоть и не самое большое богатство, но всё же золото и валюту, чтобы хоть немного подсластить гражданским горькую пилюлю потери жилья — это компромисс. И старшина был внутренне не совсем согласен с этим решением, но приказ командира выполнил беспрекословно.

А потом начался ад. Были женские крики, горькие, надрывные слезы и страшные проклятия мне вслед. Один крепкий мужик, увидев, как на его аккуратное подворье заходят бойцы с топорами и ломами, впал в истерику: рвал на себе рубаху, падал на колени в пыль и требовал, чтобы его застрелили прямо здесь, потому что как дальше жить без дома и нажитого хозяйства, он не понимал. Нервных, тяжелых, рвущих душу ситуаций было с избытком.

Однако я безжалостно задавил в себе всяческую жалость. Задушил ее на корню, заставив себя действовать исключительно холодно и рационально. В конце концов, разве не жалко мне было бы тех молодых парней и ополченцев, которые остались бы в тех прямых траншеях в поле и ни за грош сложили бы там свои головы под бомбами? Разве я не понимаю, что для того, чтобы приблизить нашу победу, чтобы сделать максимум невозможного, порою придется поступать в прямое противоречие со своей человечностью? Это война на истребление. Война, где либо мы их, либо они нас. И в этой бойне любые, даже самые жестокие методы — в том числе по отношению к своим же людям — нужно использовать, если они направлены на уничтожение абсолютного коричневого зла, пришедшего на нашу землю.

Еще минут через двадцать горизонт задрожал. Со стороны первой линии обороны донесся тяжелый, перекатывающийся гул — начался бой. Стрекотня пулеметов и глухие удары артиллерии в семи километрах от нас слились в сплошной шквал такой интенсивности, что казалось, этот бой куда более ожесточенный и кровавый, чем та утренняя мясорубка, в которой я сам недавно участвовал на позициях полка Народного ополчения. Уткина там сейчас жали по-черному.

Мы разбирали дома. Делали это варварски быстро. Оказалось, что развалить на венцы бревенчатую избу, если работать в несколько десятков рук, много ума и времени не надо. А потом, под откровенные рыдания женщин и глухие стенания мужиков, чьи дома шли на укрепления, мы выстраивали мощные ДЗОТы.

Все пустые мешки, из которых высыпали прямо на землю спешно выкопанную (из-за скорого прихода немцев) картошку, туго набивались тяжелым суглинком и укладывались в амбразуры. Подполы, глубокие кирпичные погреба и холодники-ледники, которые имелись во многих далеко не бедных дворах Прудка, перекрывались в три наката бревнами и превращались в неприступные огневые точки, невидимые с воздуха.

Юзефовича с частью людей я отправил в соседнюю Старую Волотову, чтобы там, уже под его жестким командованием, происходило абсолютно то же самое. Возможно, люди прямо сейчас проклинали нас последними словами за то, что мы разрушали их мирный быт, но думать об этом мне было некогда. Я метался по селу как белка в колесе, бегал от одного участка к другому, напрочь забыв, что такое усталость. И, казалось, чудом поспевал везде. Жесткая, эшелонированная линия обороны медленно, но верно выстраивалась по правому берегу реки Сож.

— Игнат Иванович! — в какой-то момент я выцепил взглядом председателя, который, смахнув пот, тоже тяжело втянулся в работу. — Под твоим чутким руководством нужно сделать еще одну вещь! Организуй баб, набейте соломой и тряпьем как можно больше чучел. И рассадите их в тех прямых траншеях, что вы выкопали в поле!

Председатель непонимающе заморгал.

— Слушай внимательно! — на ходу ставил я задачу. — Сделать надо так, чтобы над бруствером виднелись в лучшем случае только старые каски, шапки да черенки от лопат вместо стволов. Чтобы немцы, подошедшие к полю на километр или два, в бинокли не смогли понять, что в тех траншеях нет ни одного живого человека. И чтобы их летчики с воздуха обманулись и сбросили бомбы на пустышки! Выполнять!

Мне казалось, что если бы у председателя прямо сейчас была физическая возможность накатать на меня донос в особый отдел, он бы сделал это не задумываясь. Слишком уж самоуправно я распоряжался в его вотчине. Вот только жаловаться было некому — на нашем участке не было даже капитана Уткина. Остатки разрозненного командования, да и весь уцелевший личный состав 63-го стрелкового корпуса в эти часы спешно, под огнем, переправлялся через реку Сож. Они отходили на левый берег, в пригородный рабочий поселок Новобелица, который в будущем станет одним из крупных районов Гомеля, но пока служил спасительным рубежом.

— Стой!!! — во все горло выкрикнул я, бросаясь наперерез, когда мимо нас по пыльной дороге попытался проскочить гражданский автобус ЗИС-8.

Водитель ударил по тормозам, машину дернуло. Шофер, высунув потное, перемазанное сажей лицо из окна, недовольно крикнул:

— Товарищ лейтенант, не задерживай! Приказано пополнение из ополченцев на передовые огневые рубежи отвезти. По мере формирования партийных батальонов их туда и развожу!

— Отвезешь. Но позже, — решительно отрезал я, подходя вплотную к кабине.

— Но это прямое нарушение приказа! — возмутился шофер, хватаясь за рычаг КПП.

Из скрипнувшей складной двери автобуса тяжело вылез хмурый старшина-интендант и с вызовом посмотрел на меня.

— Старшина, послушай меня внимательно, — я старался говорить спокойно, но жестко. — Только что там, впереди, закончился плотный стрелковый бой. Немцы позиции Уткина с ходу опять не взяли, умылись кровью. Значит, что будет дальше? Правильно, сейчас начнется еще более массированный налет «лаптежников», или их артиллерия начнет перепахивать окопы с землей. Пошлешь туда людей сейчас — угробишь пополнение на марше! Переждите здесь. А еще лучше — выгружайтесь и помогите нам укрепляться. Мы тут копаем нон-стоп, даже когда передовую утюжат бомбами. Если они прорвут первую линию, встречать врага будем здесь.

Возможно, мы бы еще поспорили, выясняя, чей приказ весомее, но тут из-за поворота, со стороны Поколюбичей, показался еще один изрешеченный пулями автобус, а за ним потянулась страшная вереница крестьянских телег. Они везли с передовой убитых и тяжелораненых. Картина была жуткой: стоны, крики, кровь, капающая сквозь доски прямо на дорожную пыль. Даже перебинтованы были далеко не все — бинтов катастрофически не хватало, в ход шли обрывки нательного белья.

От сопровождающих эти подводы бойцов я узнал страшную новость. Медсанчасть, дом рядом с ним, разбомбили. Сбросили фугасную бомбу прямо на дом, который использовался как полевая медсанчасть. И это при том, что на крыше здания мелом и кумачом был выложен огромный, хорошо видимый с воздуха Красный Крест. Пилотам люфтваффе было плевать на конвенции.

— Сержант Лашкевич! — выкрикнул я, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость.

Сержант тут же вырос передо мной, сжимая винтовку.

— Отправляйся ползком, огородами, к капитану Уткину на первую линию. Скажи ему: если у него осталось тяжелое вооружение, которое можно скрытно эвакуировать и использовать здесь, на второй линии обороны, пусть немедленно отсылает его нам в тыл. Иначе потеряем всё при прорыве.

Я подошел к остановленному автобусу пополнения. В салон и в кузов ехавшей следом полуторки набилось не меньше сотни человек. Подростки из ФЗУ с горящими глазами, сутулые заводские мужики лет под сорок и даже откровенные седые старики. Вооружены они были из рук вон плохо — винтовка приходилась дай бог на каждого третьего.

А ручной пулемет Дегтярева я и вовсе увидел только один на весь отряд. Зато эти люди в гражданском сидели прямо на тяжелых зеленых ящиках. Три батальонных миномета, солидный запас мин к ним и просто огромное, пугающее количество ящиков с бутылками, начиненными зажигательной смесью. «Коктейли Молотова» были сейчас нашим главным противотанковым аргументом.

Наступала ночь. Канонада постепенно стихла. Было очевидно, что немцы, привыкшие воевать по расписанию, после ужина банально легли спать.

В какой-то момент, вглядываясь в темнеющий горизонт, я ощутил острое, почти непреодолимое желание. У меня появился соблазн взять пару проверенных парней, тихо сходить в разведку и устроить фрицам кровавую баню. Подрезать часовых, закидать гранатами спящие расчеты, чтобы не чувствовали они себя на нашей земле так вольготно.

Руки сами тянулись к автомату. Но ответственность командира, которую я добровольно взял на себя, не предполагала никаких дерзких, лихих действий. Даже если бы эти диверсии были тысячекратно просчитанными и тактически рациональными, мой риск был неоправдан. Убьют меня в ночном поиске — и кто завтра будет руководить обороной Прудка? Батальон без командира — это просто вооруженная толпа.

Люди валились с ног, засыпая прямо в вырытых ячейках, опираясь на лопаты. Работа не прекращалась ни на одну минуту, мы вгрызались в землю при свете звезд. И к полуночи основные контуры обороны деревни Прудок были жестко очерчены. ДЗОТы замаскированы, огневые сектора распределены.

Было бы, конечно, неплохо прокопать в поле еще и глубокие противотанковые рвы, чтобы остановить немецкую броню. Но таким колоссальным количеством трудоспособных людей и экскаваторами я, увы, не обладал. Завтра придется встречать немецкие танки тем, что есть — живой силой и стеклом с горючкой.

Однако центральная улица Прудка и наиболее широкие, проходимые проселочные дороги были наглухо перекрыты мощными завалами из бревен разобранных изб. И мало того — подходы к этим импровизированным баррикадам были уже щедро усеяны сюрпризами: там скрытно стояли растяжки.

Поле боя перед самой деревней тоже планомерно наполнялось смертельными ловушками для наступающих немцев. Трое кадровых пограничников, которые были мною выдернуты с земляных работ как самые опытные в минно-диверсионном деле, ползали в высокой сухой траве.

Они вбивали короткие деревянные колышки, натягивали между ними тонкую, едва заметную бечеву и подготавливали места. Вернее, боевые гранаты на концы растяжек они пока не цепляли, но всё было подготовлено так, чтобы в нужный момент оставалось лишь вставить запалы и сорвать кольца. Я панически боялся того, что хаотичное отступление наших войск с первой линии обороны пойдет именно по этим полям, и отходящие в неразберихе ополченцы просто подорвутся на наших же минах. Поэтому окончательное минирование оставили на самую последнюю секунду.

Кроме того, по моему приказу из колхозных запасов были распакованы и выкачены на позиции бочки с горючим. Двумя сплошными прерывистыми линиями поперек поля, прямо по высохшей августовской стерне, был щедро разлит керосин, остатки тракторного бензина и та самая вязкая, липкая смесь, которая шла для снаряжения «коктейлей Молотова».

Огненный рубеж был готов. Окидывая взглядом проделанную работу, я был практически убежден: уж одну атаку, даже если она будет исключительно свирепой, поддержанной бронетехникой и решительной, мы здесь точно выдержим. Умоем фрицев огнем.

Напряжение последних бессонных суток всё же накрыло меня свинцовой тяжестью. В какой-то момент я сильно покачнулся, перед глазами поплыли мутные круги. Лишь чудом, благодаря тому, что находился вплотную к одному из бревенчатых завалов и успел за него ухватиться, я смог удержаться на ногах и не рухнуть в дорожную пыль.

— Я спать. Два часа меня не будить, если танки не попрут, — глухо сообщил я сержанту Лашкевичу.

Сержант как раз недавно вернулся с передовой от капитана Уткина. Вернулся ни с чем. Точнее, без тяжелого вооружения, зато с целым набором отборных, многоэтажных матерных выражений, которые комбат щедро адресовал лично мне за самоуправство. Впрочем, я не обижался. Я был абсолютно уверен: в какой-то момент, когда давление врага станет критическим, командир полка Народного ополчения всё же додумается до очевидного. Он поймет, что часть вооружения с обреченной первой линии нужно срочно оттягивать глубже, на наши подготовленные позиции. Лишь бы не опоздал.

Я рухнул прямо на дно вырытой траншеи, подстелив под себя какую-то ветошь, и мгновенно провалился в черную пустоту без сновидений.

Проспал я всего несколько часов, а подхватился так, будто меня ошпарили крутым кипятком. Сердце колотилось где-то в горле. Спросонья, в первой секундной панике мне показалось, что я проспал всё на свете, что бой уже состоялся, оборона прорвана, и я один валяюсь в глубоком тылу врага.

Я судорожно сел, хватаясь за кобуру, но тут же шумно выдохнул. В предрассветных сумерках я увидел перед собой знакомые, родные лица из моего отряда. Передо мной стояли старшина Лашкевич, а так же тяжело перебинтованный, с пятнами проступившей на повязке крови, но с глазами, полными холодного упрямства младший лейтенант Серёгин. Живые. Прорвались.

Глядя на их осунувшиеся от усталости, изможденные, но злые лица, я усмехнулся, стряхивая с себя остатки липкого сна. Понял, что мы еще повоюем.