Пригород Гомеля

18 августа 1941 года

Отряд понуро выдвинулся в тыл, но я, прихватив с собой двух крепких пограничников, решительно зашагал обратно к позициям Уткина. В голове на ходу формировались отчаянные, но вполне рабочие мысли, как можно малой кровью задержать наступающую немецкую броню и что в целом нужно сделать для жесткой обороны следующей линии.

И уж если мне ее готовить, ну или принимать участие в подготовке, то нужно говорить, требовать, выбивать. Иначе и не выйдет.

— Товарищ капитан, мне срочно нужны бутылки с зажигательной смесью. Я знаю, что они у вас есть. Да и бочки с горючкой. И еще мне нужны гранаты… И чтобы перенаправлять людей на насыщение Второй линии обороны. Иначе, если вовсе личного состава не будет, что и остановить немца будет некем.

— Ты ещё здесь, лейтенант⁈ — Уткин резко обернулся, стряхивая комья сухой земли с гимнастерки. — Почему не выполняется мой приказ⁈ — с неприкрытым раздражением, почти срываясь на крик, рявкнул он.

Так сказал же… Пришлось кратко повторить свои требования и желания.

— Когда вас начнут давить танками, вы будете отходить. И когда вы займёте те места для боевой работы, что я сейчас подготовлю, у нас будет реальный шанс остановить немцев в застройке, — хладнокровно ответил я, игнорируя проявленные командиром эмоции. — Скоро ночь. Я искренне желаю, чтобы первая линия сегодня не обрушилась. Но утром немцы попрут всей массой, а благодаря моим заготовкам мы сможем выиграть для Гомеля ещё один день. И тогда двадцать первая армия более слаженно отойдёт за Сож и окончательно избежит гибельного котла.

Уткин сцепил зубы, тяжело глядя на меня и обдумывая эти слова. Да он понимал. Это ясно. Не понятно было ему иное — кем организовывать эти оборонительные линии? Кадровая, регулярная армия уходит, тут почти и нет военных, кроме только что тех, кто выходит из окружения…

— Людей хочешь? — задумчиво спросил Федор Ефимович. — Ночью на прорыв пойдет большой отряд окруженцев, наши разведчики вышли на них. И если они пойдут на прорыв… Вот и направлю часть тебе, лейтенант. Там все равно нет никого старше по званию. Как так вовсе получается?

— На командиров особо охотятся. Бьют германцы по ним, — сказал я, но вспомнил майора, с которым имел неудовольствие встретиться в лесу.

— Может быть… Но хорошо, — наконец глухо выдавил он. — Бутылок с «горючкой» у нас как грязи по ногами, на гомельской конфетной фабрике «Спартак» чего-чего, а стекла с горючим наделали с запасом. Тебе их подвезут. Да и в Прудке есть передняя хата с ними и с небольшим запасом оружия, трофейное в основном. А вот что до гранат… Дам один ящик, больше нет. И то только оборонительные «лимонки» Ф-1. Наступательные РГД-33 самим позарез нужны, чтобы в связки вязать против танков, — быстро принял решение капитан.

Он тут же махнул рукой запыленному порученцу, а может, и просто случайно оказавшемуся рядом бойцу связи, приказывая немедленно решить этот вопрос с боепитанием.

— А теперь бегом на позиции! Гладко стелешь, лейтенант, как бы жестко спать не пришлось. Оборудует он позиции… А то я не знаю, что это нужно сделать. Да кого назначать? У меня гражданские только… — что-то ещё недовольно бурча себе под нос, Уткин спешно зашагал вдоль линии неглубоких окопов.

Я выдохнул. Ресурсов немного, но они есть. А еще и право принимать решения от имени командира полка Народного ополчения. Ситуация… чиновники уехали, или продолжают заниматься эвакуацией последнего гвоздя. 21-я армия отступает. И получается, что самым главным человеком, от которого зависит оборона Гомеля, скорее сдерживание врага — это Уткин. Ну и я теперь.

Вздохнул неожиданно свежим порывом воздуха. Так то все гарью, навозом, потом и спекшейся кровью смердит. А тут свежесть… Так что я вдохнул воздух, жадно словно бы мог надышаться на всю жизнь.

Над изрытым полем повисло гнетущее, тяжелое затишье. Но все вокруг понимали — кто-то интуитивно, животным чутьем, а кто-то на основе горького боевого опыта, — что это ненадолго. То, как будут действовать немцы дальше, для многих было очевидным. Сейчас они готовят либо массированный удар пикировщиков, либо убийственный артиллерийский обстрел по площадям. Обычная тактика вермахта: смешать оборону с землей, а затем пустить моторизованные части.

Я взял легкий темп и трусцой, придерживая тяжелый автомат, с винтовкой Мосина за спиной, да еще и с оптикой… Тут же и СВТ, Светка… Побежал на юг, в сторону Гомеля. Тяжко, еще и патроны были. Но и мое сопровождение было загружено оружием максимально.

До деревни Прудок от линии соприкосновения было около семи километров. Редкий кустарник, небольшой выгоревший лесок, но в основном голые, перепаханные взрывами поля разделяли нашу обреченную первую линию и предполагаемую вторую линию обороны.

Я бежал, стараясь ровно дышать, и с горечью смотрел по сторонам. В полях, среди помятой ржи, лежало страшно много тел и истерзанных осколками останков советских бойцов. И не только их. То и дело попадались убитые гражданские — явно беженцы, пытавшиеся уйти от войны, а не бойцы ополчения. В пыли лежали посеченные пулеметными очередями с воздуха женщины в цветастых платках, немощные старики с фанерными чемоданами. Немецким стервятникам из люфтваффе было плевать, в кого стрелять.

Я быстро нагнал свой сводный отряд, который, хоть и старался передвигаться споро, со стороны всё равно выглядел жалко — точь-в-точь как еще не вошедший в военный фольклор образ понурых пленных румын. Ничего. Будут в этой реальности и румыны пленными, и немцы будут морожеными трупами валяться по обочинам. Нужно только не сдаваться. Нужно воевать.

— А ну, подтянись! Шире шаг! — гаркнул я, увлекая за собой колонну и задавая темп легкого бега. — Уже догнал вас. Ускорить шаг!

Времени было катастрофически мало. Думаю, даже полных суток у меня в запасе не было на то, чтобы вгрызться в грунт и оборудовать хоть какие-то толковые огневые точки. И людей считай что и нет. Однако оставался крохотный шанс перехватить какой-нибудь из маршевых батальонов, которые, несмотря на хаос отступления, всё поступали и поступали в распоряжение Уткина. Из ополчения, но хоть бы и такие.

Многие в Советском Союзе, на самом деле, знали с какого края подходить к винтовке. Работали тиры, сдавали нормативы спортивной и военной подготовки, специальные курсы были. Еще и те, кто в гражданскую воевал, и они присутствовали в ополчении.

Только за то время, пока мы пылили по грунтовке к Прудку, нас обогнали два небольших, натужно ревущих автобуса ГАЗ, до отказа забитых людьми в гражданской одежде. Из их открытых окон грозно щетинились стволы старых винтовок Мосина. Гомель собирал последние силы.

— Товарищ лейтенант! — истошно просигналив, мимо меня сначала лихо, словно на гоночном треке, промчалась пыльная полуторка ГАЗ-АА.

Водитель, прокричав в открытое окно кабины, ударил по тормозам, машину пустило юзом, и она резко остановилась, да так, что кузов опасно накренился, грозя перевернуться. В раскаленном воздухе повисло густое облако сизой пыли.

Из скрипнувшей кабины проворно выпрыгнул коренастый мужик в промасляной гимнастерке. Лицо добродушное, покрытое слоем дорожной копоти, на губах — широкая улыбка. Но по его цепкому, колючему взгляду было отчетливо видно: это не деревенский дурачок-весельчак, а человек отчаянный, из тех, кто в панику не впадает.

— Моя фамилия Зеленцов. Командование меня отрядило к вам в распоряжение. Жду указаний! — бодро доложил он, козырнув грязной пятерней.

— Гранаты и бутылки с горючкой из Гомеля передали? — спросил я, останавливаясь и смахивая едкую пыль с лица. — Знаете где они складируются? Сможете взять? Или бумаги нужны?

— Знаю! Бумаги? Так у меня от товарища Уткина бумажка… все двери открывает, — похвастался Зеленцов.

— Удивительный беспорядок. Но для нас это и лучше… Давай тогда вези все, до чего дотянешься, но первое — горючку, — сказал я.

— Чего-чего, а этого смертоубийственного добра в кузове хватает, — на абсолютном позитиве ответил Зеленцов. Уверенности в его голосе было столько, словно он привез мне не хрупкое стекло с бензином, а как минимум пару сотен современных, из моего двадцать первого века, ручных гранатометов.

Нравятся мне такие люди. Они улыбаются не от глупости, а от внутренней силы. Они не теряют связи с жуткой реальностью и не скалятся над тем, над чем смеяться грешно. Но если человек сохраняет твердость духа и способен искренне улыбнуться надвигающейся смерти в лицо — это верный признак железного стержня. Такой свою «мосинку» в придорожную канаву не бросит и спину врагу не покажет.

— Поехали. Знаешь, где хата председателя колхоза в Прудке? Туда завезешь и отправляйся за бутылками.

— А как же не знать? — хмыкнул водитель. — Я и до начала обороны тут шоферил, каждую кочку помню, и сейчас мотаюсь, грузы развожу по весям. Игнат Иванович сейчас стопроцентно на траншеях должен быть.

Я запрыгнул в душную кабину, густо пахнущую бензином и дешевой махоркой. Полуторка сперва натужно зарычала, лязгнула передачей, а потом так резво рванула с места, как это было бы свойственно разве что мощным грузовикам из будущего.

— Сам движок перебрал! Армейцы-то драпают… — Зеленцов осекся, бросил на меня быстрый взгляд и впервые проявил смущение, поняв, что сболтнул лишнего при офицере. — Простите, товарищ лейтенант. Отходят на новые рубежи. Но много техники просто бросают сломанной на улицах в городе. А там и ремонта-то тьфу, плёвое дело! Где свечи нагаром забило, где карбюратор прочистить, где еще что по мелочи. Так что я запчастей снял на три машины вперед, мотор теперь урчит — как только что с конвейера сошедший!

Было видно, что мужик не просто уважает баранку — он живет железом. Это отличный знак. Дай бог выживет в этой мясорубке, такие золотые руки ой как понадобятся при восстановлении разрушенного Советского Союза. Впрочем, что-то я слишком забегаю вперед в своих мыслях. Сначала нужно пережить сегодняшний день.

Мы выехали на рубеж. Вторая линия обороны действительно строилась кипучими темпами. Даже более того: это были не пресловутые уставные ячейки, а настоящие траншеи. Вот только копали их дилетанты. И нисколько не военные. Наверняка было что-то такое…

— Копайте вон там!

— Хорошо. А что копать?

Вот только ответа не было, судя по тому, что я увидел, когда объезжал Вторую линию обороны. Да ее, считай, что и не было. Труд, человеко-часы были затрачены, а эффективности почти что ноль.

Траншея вытянулась по полю сплошной, идеально прямой линией — словно по линейке чертили. Хрестоматийная, идеальная мишень для пикировщиков люфтваффе. Зайди вдоль такой канавы с пулеметами на бреющем полете — и выкосишь батальон одним заходом. Да и пристреляться к прямой линии вражеским минометчикам будет проще простого: продольный огонь соберет кровавую жатву, ведь никаких изломов и зигзагов, гасящих разлет осколков, не было.

Мы проехали первую такую траншею, вырытую в длину метров на сто, но еще не углубленную до нормального профиля.

Вскоре грузовик затормозил у второй позиции, где копошилась уйма народу. Копали все: сутулые мужчины в гражданском, жилистые женщины, высохшие старики и даже подростки. Чуть поодаль, в тени под пыльными кустами, сидели дети, на дереве прикреплены колыски с младенцами, которых, видимо, просто не с кем было оставить в эвакуируемом городе.

Приглядевшись, я понял систему: женщины выбрали пару старух из своего числа, отдали им на попечение всех малышей, организовав импровизированные ясли под открытым небом. А сами, подобрав подолы юбок, наравне с мужиками спустились в ров.

Они тяжело, надрывно кряхтя, а порой издавая глухие, мучительные стоны от непривычной физической работы, швыряли тяжелыми совковыми лопатами наверх мокрую, вязкую землю. Наверху, на отвале, старики и мальчишки сапогами утаптывали формирующийся бруствер, спрессовывая неподатливую рыжую глину и суглинок в монолитную стену, которая завтра должна была принять в себя немецкий свинец.

Подобная картина массового ручного труда сразу же вызвала у меня острое чувство негодования. Но если уж разобраться по чести и вникнуть в суть происходящего, то бруствер сверху притаптывали четверо бойцов в пыльной форме красноармейцев и еще двое крепких мужиков в штатском. И делали они это со знанием дела: аккуратно выравнивали стенку нехитрым приспособлением из гладкого дерева, а также формировали амбразуры — небольшие углубления для стрелковых ячеек, чтобы боец мог вести огонь, не высовывая голову под пули.

Так что, пусть это и выглядело дико и несправедливо, что женщины ворочают тяжелую глину, занимаясь адским физическим трудом, а мужики лишь равняют землю наверху — в данном случае, к сожалению, это было тактически оправдано. Формировать правильный профиль окопа должен тот, кто понимает, как из него потом стрелять.

— Красноармеец, ко мне! — резко выкрикнул я, практически на ходу спрыгивая с подножки кабины полуторки. Обращался я ни к кому-то конкретному, но кто-то в форме должен был подойти на зов командира.

— Чего, товарищ лейтенант? — усталым, совершенно отрешенным голосом отозвался ближайший ко мне боец, тяжело опираясь на лопату.

— А по уставу отвечать не учили? — процедил я, сдерживая раздражение.

Впрочем, я не стал заострять на этом внимание. Наверняка передо мной стоял свежемобилизованный, призванный буквально на днях, а то и вовсе рабочий из полка Народного ополчения, на которого чудом нашлось армейское обмундирование, а сам он ни сном ни духом не знает, что такое строевая служба.

Хотя, признаться, до этого момента я искренне полагал, что в Советском Союзе — сплошь вынуждено милитаризированном государстве, которое через Осоавиахим и значки ГТО годами готовилось к войне, — об армейском уставе и о том, с какой стороны подходить к винтовке, знают если не все, то подавляющее большинство населения.

— Почему вы здесь, в тылу, а не на передовых позициях батальона? — сухо спросил я.

— Так это… майор один приказал нам тут… Наш полк полег, мы не знали… Майор. Так это… Копать, значит. И председатель местный тут руководит, — парень, которому на вид я бы не дал и полных восемнадцати лет, с глуповатым выражением чумазого лица пожал худыми плечами.

Я оглянулся по сторонам в поисках либо этого председателя, либо того самого мифического майора, который распорядился копать здесь братскую могилу вместо нормальной обороны. И тут же увидел, как от группы копающих ко мне целенаправленно направляется невысокий, но кряжистый мужик лет под пятьдесят.

Он шагал решительно, по-хозяйски, деловито нахмурив густые брови. Эта походка сразу выдавала в нем номенклатурного работника, человека, который долгие годы привык безапелляционно распоряжаться людьми.

— Товарищ командир, отчего людей отвлекаете от ударной работы? — деловито, с ноткой начальственного недовольства спросил он, подходя ближе. — У нас есть распоряжение товарища Уткина. Потом майор Митьков приказ написал…

Он протянул мне клочок бумаги, на котором коряво были написаны слова карандашом. Я даже не стал вычитывать. Скорее всего, да, там написан приказ. Но это ничего не меняет.

— Я назначен командиром полка Народного ополчения капитаном Уткиным руководить строительством второй линии обороны в секторе деревни Прудок и Старая Волотова, — чеканя каждое слово, отрезал я. — Так что с этой минуты вы, товарищ председатель, переходите в мое прямое подчинение. И будете беспрекословно следовать всем тем приказам, которые я буду доводить до вашего сведения. И сразу приготовьтесь к тому, что мои тактические решения будут для вас, да и для всех копающих здесь людей, крайне неприятными и тяжелыми.

Я не просто выдержал его строгий, оценивающий партийный взгляд, но и жестко продавил его своим командирским тоном.

— Но позвольте! Товарищ майор лично назначил меня ответственным, сам пальцем показал, где копать этот ров, и… — попытался возмутиться председатель.

— И где мне сейчас найти этого вашего майора? — перебил я. — Разве же вам не известно, что армия отходит? И тут власть полка Народного ополчения, милиции… я наделен властью. Не доводите до того, чтобы я ее применил по всей строгости времени и обстоятельств.

На самом деле я уже догадывался, что именно здесь происходит. Обычная, губительная фронтовая несогласованность. Или всё же за этим крылось нечто иное?

— Как хоть этот майор выглядел? — прищурился я.

— Ну как… Как майор. Форма исправная, хромовые сапоги. Чуб у него еще из-под фуражки выбивался, такой, с заметной проседью.

У меня внутри всё похолодело от злости. В голове моментально всплыл образ того самого трусливого майора, который пару дней назад бросил мой отряд и позорно сбежал от боя в лесу. Нет, я, конечно, могу ошибаться — сейчас, в августе сорок первого, после разгрома Западного фронта, седины у каждого второго уцелевшего командира Красной Армии явно прибавилось.

Однако, если это действительно тот самый майор, то вся эта кипучая возня с прямой, как стрела, линией обороны, которую он тут «организовал», преследует только одну цель. Спасибо, конечно, за рабочие руки, но я почти уверен, что всё это затеяно исключительно для спасения его собственной шкуры.

Идеальное алиби для трибунала НКВД. Мол, где я был во время прорыва немцев к Гомелю? Так героически строил Вторую линию обороны в тылу, выполнял стратегическую задачу! Это на случай, если бы особисты спросили его через какое-то время: чем это занимался старший офицер, который обязан был организовать разрозненных бойцов на жесткую оборону еще там, в деревне Хальч? В той самой деревне, которая уже осталась далеко позади, под пятой вермахта, и в которую Советская власть вернется еще ох как не скоро.

Я некоторое время молча обдумывал ситуацию, желваки нервно ходили по скулам. Потом, не обращая никакого внимания на то, что следом за мной семенил красный от возмущения председатель, который что-то непрерывно пытался говорить, оправдываться или даже требовать уважения к своей должности, я прошел вдоль всего рва. Я внимательно исследовал ту линию обороны, которую они здесь с таким адским трудом выстраивали.

— Ни к черту не годно! Братская могила, а не окопы, — жестко и громко, чтобы слышали все, припечатал я.

Выдвинутая далеко вперёд, в чистое голое поле, эта линия обороны представляла собой просто идеальную, хрестоматийную мишень для немецких фронтовых бомбардировщиков. А учитывая то, что советская авиация к августу сорок первого уже практически потеряла небо, самая главная и неотвратимая опасность исходила именно с воздуха.

И тут же со стороны деревни Поколюбичи, откуда мы только что пришли, донесся леденящий душу вой сирен. А следом горизонт вздрогнул от глухих, тяжелых разрывов авиационных бомб.

— Воздух!!! — во все горло заорал я.