Деревня Покалюбичи. Гомельский район

18 августа 1941 года

Я ничего не видел, так как почти вжался лицом в землю за своим спасительным бревном с одной стороны, завалом с другой. Но я слышал. Слышал, как страшно кричали и стонали раненые бойцы. Кто-то захрипел совсем рядом, я не видел, но догадывался, что осколок попал ему в горло. Только собирался поднять голову, как несколько осколков с тупым, глухим стуком вонзились в деревянные опоры баррикады над моей головой, глубоко уходя в неплотную, а местами так и трухлявую древесину.

Казалось, что прямо сейчас немцам достаточно просто подняться в полный рост, дойти до наших рубежей и брать всех тепленькими, в упор расстреливая контуженных и беспомощных людей в их узких ямах.

И вдруг земля под нами содрогнулась от мощного, раскатистого удара.

— Бам! — послышался со стороны города звук.

Следом еще один. И еще! Густой, басистый гул тяжелых орудий прокатился по небу.

Накатила настоящая, дикая радость, когда я по звуку понял: это уже не нам прилетает. Это бьют по немцам! Значит, есть у нас еще артиллерия! Только почему молчала до этого? Почему не накрывала немецкие позиции, не прижимала их к земле, делая возможным отбросить передовую немецкую пехоту? Скорее всего, жесточайший снарядный голод. А может, берегли жалкие остатки боекомплекта на самый крайний случай, для решающего удара.

— Не увезли еще пушки наши, братцы! Магарыч артиллеристам нужно! — закричал один боец неподалеку.

— А тебе все магарычи, Демьян, все кабы выпить, — подхватил шутливый тон другой боец.

А ведь и у одного крикуна и у другого голоса дрожали. Мужики боятся, они люди, причем не военные, в гражданской одежде. Но храбрятся такими вот репликами.

— На позиции! Всем на позиции! — сквозь гул взрывов заорал Уткин.

Он носился между воронками, кашляя от едкой пыли, и буквально за шкирку, как нашкодивших котят, вытаскивал из щелей ошеломленных ополченцев.

Те, кто был покрепче духом, кто рвался в бой, уже сами покидали укрытия, на ходу отряхивая землю, и бегом занимали свои одиночные ячейки и кустарные баррикады-завалы. А нередко, так и за деревьями прятались. Линии обороны как таковой не было. Нет, она была, но только из людей, их характеров.

Я понимал, что сейчас начнется ад. Я понимал, что устал до полного, абсолютного физического изнеможения, до дрожи в руках. Но вот это самое «почти» и новая, яростная порция адреналина, хлынувшая в кровь, заставили меня оторваться от земли.

— Серёгин! — крикнул я, с напряжением наблюдая, как из соседней щели с трудом выбирается мой сержант. — Отряд, к бою!

Я оглянулся. Из тех одиннадцати, с кем мы выходили из окружения, трое лежали замертво, превратившись в окровавленные куклы. Еще двое страшно скребли ногами по земле, крича на пределе порванных голосовых связок. Раненые. Уже не бойцы. Нас оставалось вдвое меньше. А Серегин… так он же в медсанчасти и ранен. Надеюсь, что не сильно и мы повоюем.

— Командир! Приказывай!

Сквозь пороховой дым ко мне бежал Юзефович. И бежал не один — за ним, пригибаясь под пулями, спешили восемь бойцов в зеленых фуражках. Пограничники! Нашел-таки, шельма, своих. Вот где двужильный мужик — словно и не было позади дней бесконечного бега, словно не знал усталости. Глядя на него, я тоже заставил себя забыть, что смертельно устал.

— Занять позиции на баррикаде! Распределить сектора! Стрелять только по моей команде! — жестко и четко отдавал я очевидные приказы.

В хаосе боя, в дыму и крови, часто нужно проговаривать самые банальные вещи. Бойцы теряются, глохнут, и командир должен вдолбить им в головы простую истину: где стоять, куда смотреть и когда жать на спуск. И меня слушали все, кто был рядом с завалом.

Уткин, между прочим, тоже услышал. Он говорил уже какому-то мужику, тоже в без знаков отличий, но в армейской форме, чтобы тот следовал к нам, но направил мужика командовать на другой участок обороны. Доверился мне? Или сам здесь будет принимать бой?

Я подхватил с земли винтовку убитого ополченца, проверил затвор. Мы находились метрах в сорока позади передовой линии — тех самых одиночных ячеек. Если немцы сомнут их, следующими будем мы.

— Я здесь! — раздался сзади звонкий, до боли знакомый крик.

— Да пошел бы ты на хер! — в сердцах рявкнул я в ответ. — Уходи! Я тебе что приказал⁈

Но в этот раз наш «летун» Лёха плевать хотел на субординацию. Он бежал к нам на позицию, пригибая голову, а в руках волок тяжеленный ручной пулемет ДП-27 с плоским диском.

— Кто-нибудь нормально с этой дурой работает⁈ — задыхаясь, прокричал летчик, плюхаясь на живот рядом со мной. — А то я сейчас в белый свет настреляю! По голубям, только что.

Юзефович мазнул по мне коротким взглядом, не дожидаясь кивка, перемахнул через бревно и вырвал пулемет из рук пилота. Привычным, отточенным движением откинул сошки и с лязгом установил «Дегтяря» на мешок с песком.

— Васин, вторым номером! — рявкнул пограничник.

Один из его бойцов мгновенно упал рядом, вытягивая из подсумка запасной диск, который запасливый летчик тоже не забыл прихватить.

Щелкнул предохранитель. Мы изготовились. А впереди, сквозь дым горящих хат, уже начали проступать грязно-серые фигуры наступающих немцев.

Воздух разорвало в клочья. Сухо, хлестко, один за другим ударили винтовочные выстрелы — это открыли огонь наши передовые ячейки. Почти сразу же справа, гулко и ритмично, засадил длинными очередями тяжелый «Дегтярь» старшины Юзефовича.

— Лейтенант, твою мать! Хоть кого-нибудь из моих людей заденешь — лично к стенке поставлю! — тяжело дыша, капитан Уткин рухнул на мешки с песком плечом к плечу со мной, передергивая затвор своей трехлинейки. — Додумались бить поверх голов из пулемета.

— Старшина опытный, не заденет, — пообещал я.

Немцы шли в атаку плотно. Из-за пелены серого дыма выползли три угловатых, лязгающих гусеницами силуэта. Легкие танки, «двоечки» — Pz.II. Бить по их лобовой броне из винтовки обычным патроном — только краску царапать. Хотя крупнокалиберным, может быть и пробить можно. Но чего не было… А изобрели уже «Утес»?

И только я подумал, чем жечь танки, как из передовой ячейки, во весь свой рост, поднялся ополченец. Без гимнастерки, в простой рубахе, а в обеих руках — стеклянные бутылки с уже чадящими запалами. Он с яростным криком размахнулся. Первая бутылка тяжело полетела по дуге и с хрустом разбилась о моторный отсек крайнего танка. Ревущее пламя мгновенно растеклось по броне, затекая в жалюзи.

Парень замахнулся для второго броска, но не успел. Визжащая очередь из танкового пулемета буквально перерубила его пополам. Вторая бутылка лопнула прямо в его падающих руках. Человек превратился в живой факел. И спустя мгновение до наших позиций долетел тошнотворный, приторно-сладкий запах горелого мяса и бензина.

Мой взгляд метнулся к подбитому танку. Коктейль Молотова сделал свое дело — густой, удушливый дым пошел внутрь боевого отделения. Башенный люк судорожно распахнулся, и оттуда, глотая воздух, высунулась голова в черной немецкой пилотке и наушниках.

Я затаил дыхание. На секунду оглохнув ко всему вокруг, поймал на мушку этот черный силуэт, плавно потянул спуск. Выстрел! Тяжелый приклад мосинки привычно лягнул в плечо. Немца словно кувалдой ударило — он безвольно обвис, закупорив собой люк. Идеально. Теперь остальные пускай жарятся заживо внутри.

Лязгнул затвор, выбрасывая дымящуюся гильзу. Глаза уже выхватили новую цель — немецкого офицера, который, встав на колено, яростно жестикулировал и гнал свою пехоту вперед. Выстрел! Мимо! Руки дрожат от перенапряжения. Выстрел! Готов. Офицер ткнулся лицом в истоптанную землю.

Взгляд скользнул левее. Там, за толстым стволом поваленного дерева, даже не в окопе, а в наспех вырытой неглубокой лежанке, работал наш пулеметчик. И работал виртуозно. Он длинными, прицельными очередями резал наступающую цепь, и не меньше десятка серых мундиров уже остались лежать в пожухлой траве. Юзефович со своей позиции лупил, может, и не так результативно, но плотно прижимал фрицев к земле, не давая им поднять головы.

Где-то позади снова ухнули разрывы мин. Немцы перенесли огонь в наш тыл, чтобы не накрыть своих. Сквозь грохот боя пробился высокий, срывающийся женский крик. Наверное, кого-то из медсестричек, тащивших раненых в госпиталь, накрыло осколками. Сжав зубы так, что заболели челюсти, я снова прильнул к прицелу.

Два выстрела — всё молоко. Адреналин бил по нервам, сбивая дыхание. «Успокойся. Дыши», — приказал я себе. Поймал в прорезь прицела фигуру с автоматом. Выстрел! Немец рухнул навзничь. Щелчок. Затвор лязгнул впустую. Патронов нет. Я отбросил винтовку и потянулся за второй, трофейной.

— Твою же мать! — вдруг истошно заорал Уткин. — Петька! Ну говорил же, чтобы закапывался!

Я вскинул голову. Пулеметная точка за поваленным деревом, которая только что спасала наш фланг, сдерживая немца и прижимая их к земле, замолчала. Пулеметчик лежал, уткнувшись лицом, по всей видимости, в пустой диск. Убит.

И тут Уткин сорвался с места. Пригибаясь к самой земле, петляя, как заяц, капитан бросился через простреливаемое пространство к замолчавшему пулемету.

— Юзефович! Отсекай немцев от командира! Бей поверх голов! — заорал я не своим голосом, лихорадочно выцеливая тех фрицев, что уже поворачивали стволы в сторону бегущего Уткина.

Все, кто был на нашей баррикаде, все, кто еще мог держать оружие, перенесли огонь, пытаясь прикрыть своего командира.

«Погибнет!» — ударила в голову мысль. И следом, откуда-то из самых глубоких, спрятанных чертогов памяти, накатило даже не понимание, а страшное, ледяное узнавание ситуации.

Гомельский музей военной славы. Экскурсия. Диорама. Я читал об этом! Я слышал, как погиб этот командир Гомельского ополчения! Глава городского Осовиахима Федор Ефимович Уткин. Сменил убитого пулеметчика, отбил атаку и был убит на той самой позиции. Отчаянный мужик. Герой. И сейчас он бежал навстречу своей исторической смерти, а я смотрел на это и ничего не мог изменить!

Я жал на спуск, стреляя вслепую, лихорадочно дергая затвор. Пять патронов улетели в никуда, и винтовка снова бесполезно щелкнула. Где то оружие, которое мы вытащили из ночной вылазки⁈ Где трофейный MG-34⁈ Если бы он был сейчас в моих руках, я бы прорезал эту серую массу циркулярной пилой, я бы сломал им хребет! Немцы уже почти дрогнули, еще чуть-чуть нажать — и они откатятся! Если я спасу Уткина, я изменю хоть что-то в этой проклятой войне! Может и Гомель тогда простоит дольше, и 21-я армия более организовано уйдет, сохранив больше солдат, техники, материального оснащения, что в иной реальности они побросали.

Уткин добежал. Упал за бревно, рванул на себя пулемет, и тот снова зашелся спасительным лаем, выкашивая осмелевших немцев. Фрицы начали пятиться, залегать.

И вдруг пулемет Уткина захлебнулся и замолк. Закончились патроны. Так мало в диске их. А запасных дисков у убитого пулеметчика больше не было.

Воздух над нами мгновенно загудел. Плотность немецкого огня стала такой невероятной, что над бруствером невозможно было поднять даже палец — пули срезали древесину сплошным потоком, вгоняя нас в сырую землю.

— Диски! — срывая горло, в абсолютном отчаянии заорал я в этот свинцовый шторм. — Пулеметные диски! Есть у кого диски⁈

— Я пошел! — раздался хриплый голос.

Один из бойцов в синих галифе и потемневшей от пота форме милиции схватил брезентовую сумку с тремя тяжелыми дисками и изготовился к рывку.

— Крою!! — рыкнул я.

Рванувшись в сторону соседней ячейки, я буквально выдернул из рук опешившего бойца новенький, вороненый пистолет-пулемет Дегтярева с круглым барабаном. Упер приклад ППД в плечо, навел ствол в сторону немцев, зажимающих Уткина, и до упора вдавил спуск, выплескивая на врага свинцовый ливень.

Милиционер, уже изготовившийся к смертельному рывку, посмотрел на меня с диким удивлением — так, словно я ляпнул какую-то неуместную, грязную пошлость прямо посреди церковной службы.

— Прикрывай. Не крой, — сказал он.

Надо же, еще думает о значении слов.

Между тем, боец, у которого я бесцеремонно вырвал из рук тяжелый ППД-40, на секунду опешил. В его глазах мелькнула почти детская обида. Солдаты на передовой цепляются за автоматическое оружие, как малыши за любимую игрушку. И сперва я именно так с раздражением и подумал, но тут же одернул себя: я не прав. Дегтяревский пистолет-пулемет — это не игрушка. В этой мясорубке это щит и меч, самый надежный способ отбиться от наседающих фрицев. Лишившись своего сокровища, боец скрипнул зубами, но спорить не стал — просто подхватил с бруствера окровавленную винтовку убитого соседа и яростно передернул затвор.

А я устремился в ад. Я выскочил из-за спасительного укрытия, на ходу вдавливая спусковой крючок ППД.

Милиционер уже вырвался вперед. Пригибаясь к самой земле, петляя среди воронок и трупов, он преодолел уже треть расстояния до залегшего командира полка Народного ополчения Уткина. Мое предчувствие буквально вопило, что эта миссия невыполнима, по крайней мере, для одного человека.

Тяжелый автомат с дисковым магазином дергался в моих руках, выплевывая гильзы. Я сеял свинец веером, не хуже станкового пулемета. Как же хорошо, что в барабане ППД семьдесят один патрон! Немецкая трещотка MP-40 со своими жалкими тридцатью двумя пулями уже давно сухо щелкнула бы пустым затвором, оставив меня безоружным посреди поля.

Плотность немецкого огня, которая секунду назад прижимала нас к земле, вдруг резко начала спадать. Вся наша линия, все, кто еще мог держать оружие, в едином порыве открыли шквальный огонь, прикрывая своего комбата. Видимо, Уткин был действительно уважаемым, настоящим командиром, раз бойцы так всполошились и, забыв о собственном страхе, бросились его спасать.

«Но если мы выживем, — злобно думал я на бегу, всаживая очередь в серый силуэт за воронкой, — я обязательно выскажу ему всё, что думаю! Какого черта⁈ Если на тебе лежит ответственность за целый батальон, зачем так бездарно подвергать себя опасности? Кто, мать твою, будет управлять боем, если Уткину разнесет голову⁈ Даже если он отобьет атаку, он сейчас просто пулеметчик, а не командир!»

Автомат продолжал бить, отдача сушила плечо. Я доворачивал горячий ствол туда, где видел или хотя бы просто чувствовал шевеление врага. Немцы, только что нагло першие в атаку, дрогнули и залегли под нашим огненным шквалом, а кое-где серые фигуры уже начали откатываться назад, ползком уходя за подбитые танки.

Но это было похоже скорее на перегруппировку. Ну или на то, что немецкая пехота отходит, предлагая кому-то другому вступить в бой. Действую по методичке, гады.

Мы покрошили их на этом поле немало. Глаз радовался усеянной трупами стерне. Вот только… к моему великому сожалению, ничего кардинального не произошло. Я не сломал ход времени, история шла своей кровавой колеей.

Я был уже на полпути к командиру, заливая свинцом всё перед собой и как мог прикрывая безрассудно отважного милиционера. И тут хлестнул выстрел. Одиночный, сухой щелчок немецкого карабина Mauser.

Тяжелая пуля с влажным, тошнотворным звуком вошла в тело героя в синей форме правоохранителя. Удар был такой силы, что милиционера развернуло в воздухе. Он картинно, страшно раскинул руки в стороны, будто в свой последний миг хотел обнять это прокопченное небо, а затем рухнул на спину. Из его разжавшихся пальцев выпали и тяжело ударились о землю два круглых стальных пулеметных диска.

Зарычав от ярости, я выпустил в сторону предполагаемого снайпера весь остаток барабана. Когда ППД наконец щелкнул впустую, кто-то из наших сзади длинной очередью полоснул над моей головой — так низко, что меня едва не срезали свои же. Под прикрытием этого шквала я рыбкой нырнул к телу убитого милиционера, сгреб из пыли тяжеленные диски и на четвереньках, сдирая в кровь локти и колени, пополз к ячейке Уткина.

Я скатился в воронку. Капитан не смотрел на меня. Его остекленевший, тяжелый взгляд был прикован к лежащему поодаль телу милиционера, который ценой своей жизни пронес эти драгоценные боеприпасы несколько десятков метров.

Война — не то время и не то место, чтобы рассуждать о правильности самопожертвования. Такие поступки продиктованы чистым, искренним желанием победить. Но офицер всегда должен думать головой. От его холодных решений зависят жизни.

Уткин тяжело сглотнул, сморгнул пот с ресниц и, не оборачиваясь, протянул руку.

— Спасибо. Ты — второй номер, — сухо, жестко и без малейших сомнений отчеканил капитан.

Я мрачно усмехнулся про себя. Лейтенант Красной Армии работает вторым номером у пулеметчика-капитана. Диски подает. Что ж, на передовой погоны не стреляют.

— Понял. Принимай первый! — я с силой хлопнул тяжелым диском по ладони комбата. Пулемет ДП-27 снова был готов сеять смерть.