Деревня Покалюбичи. Пригород Гомеля

18 августа 1941 года

Скоро некоторые немецкие морды смотрели на нас. Вот только вокруг стояла стрекотня, крики, в которых утопал голос того немца, который все же посмотрел на спину, принял эстафету крика от убитых предателей. Не сразу его поняли и услышали, да и не все. Мы были уже у траншеи.

Мы подбежали к траншеи.

— Тра-та-та! — затрещал мой автомат.

Я поливал из автомата, не жалея патронов. Бил в спину немцам. И не я один. Их тут было с полроты, может и больше. Но внезапность, а еще…

— Ба-бах! — граната, лимонка, влетела в скопление опешивших фашиков, так «удачно» столпившихся на окраине траншеи.

Они уже разворачивались, чтобы отвечать нам. Но были частью оглушены, иных посекло осколками.

Я закинул автомат на спину, достал пистолет. В другую руку нож.

— В траншею! — выкрикнул я, когда понял, что у врага уже были те, кто опомнился и открыл огонь по стоящим в полный рост моим бойцам. Двое моих бойцов рухнули на землю без шансов выжить. А вот в самом окопе силы были уже не столь очевидно на стороне врага.

Заметил, как Юзефович, вот же отчаянный погранец, прыгнул прямо на голову замешкавшемуся немецкому пулеметчику, тут же начиная наносить тому один за одним ножевые. Если бы… нас покрошили бы в капусту. Магарыч нужно будет старшине поставить.

— Бах! — выстрелил я в немца, который уже направил свой карабин на Юзефовича.

Квиты. Он спас отряд, я его. Но идея с магарычем все равно была актуальной.

В тесном окопе началась страшная, молчаливая мясорубка. Я всадил две пули в спину обер-ефрейтору, который развернулся ко мне с автоматом, перешагнул через него и ударил рукоятью пистолета в лицо следующему гаду.

Слева крякнул Юзефович, насаживая на своей штык долговязого фрица. Вот же боевой селезень! Бойцы орудовали ножами, прикладами, давили голыми руками. Немцы, зажатые в узком пространстве и не ожидавшие удара с тыла, начали паниковать. Бой был короткий, хотя казалось, что расстянулся в вечности. Через две минуты траншея была устлана телами в фельдграу. И… еще двое моих бойцов. Трое раненых.

— Товарищ лейтенант! Минометы! — крикнул боец Сидоренко, указывая на расширение окопа. Там располагались три новеньких 81-мм миномета, вокруг которых стояли аккуратные укупорки с минами.

Врагу их оставлять было нельзя, а забрать с собой — невозможно. По нам и так сейчас будут работать из соседних траншей. Пусть мы и далеко, но при плотности огня из пулеметов и карабинов… Быстрее.

— Гранаты! — крикнул я. — Немецкие колотушки давай!

Юзефович мигом подскочил к ящику, выхватил длинные немецкие гранаты с деревянными ручками. Отвинтил колпачки, дернул фарфоровые шарики воспламенителей. Один, два, три. Он бросил шипящие гранаты прямо в жерла минометных труб. Мы едва успели отскочить за изгиб траншеи, как раздался оглушительный грохот. Стволы минометов лопнули, раскрыв сталь, как лепестки цветов. Орудия были уничтожены.

— Пора! Уходим! — строго бросил я.

Со стороны соседних немецких позиций уже бежали солдаты, привлеченные взрывами. Грузовик диверсантов, оставляя за собой шлейф дыма, к этому времени уже с разгону влетел за баррикады гомельского ополчения. В нашу сторону начали поворачиваться пулеметы.

И тут старшина Юзефович сделал то, что всех нас заставило забыть о страхе.

Он расстегнул гимнастерку, из-за пазухи выхватил кусок красного полотнища. Это был спасенное им полковое знамя, который он нес через все окружение. Быстро намотав край на ствол своей винтовки с примкнутым штыком, старшина взлетел на бруствер траншеи.

Красный шелк с золотой звездой, с надписями, полковое знамя, которое не могут не узнать свои, те, кто сейчас взирал на все происходящее и не знал, что делать. Это священное полотнище начало развиваться на ветру сквозь пороховой дым и пыль бойни.

— За мной, славяне! К своим! — закричал я голосом, перекрывающим грохот боя, и поднял флаг высоко над головой.

— Ура-а-а-а! — этот крик сам собой вырвался из наших пересохших глоток.

Мы выскочили из немецкой траншеи и рванули вперед, по выжженному полю, навстречу своим. С гомельских позиций нас увидели. И по всей видимости, правильно расценили обстановку. Красный флаг в затянутом дымом полумраке стал своего рода маяком. Ополченцы ударили из всех стволов в стороны от нас, прижимая немцев к земле, не позволяя им вести прицельный огонь.

Свистели пули, вздымались фонтанчики земли, но мы бежали, задыхаясь, спотыкаясь, глядя только на этот алый кусок ткани, который нес впереди немолодой, седой старшина. До своих оставались считанные метры.

— Сюда заходи! — надрывно, до хрипоты срывая голос, орал кто-то из-за укрытия. — В стороны! Мешаете стрелять!

— Пошли в стороны! За бревна! — заорал я, дублируя приказ и махая рукой, заставляя бойцов рассыпаться веером.

Один боец замялся, стал метаться: не получалось у него выбрать, в какую именно сторону бежать. Я взял его, как нашкодившего котенка и силой пихнул.

— Твою мать! За завалы всем!

Прямо по курсу нашего бега, за мешками с песком, тускло блестел ребристый кожух станкового «Максима». Мы, сами того не желая, перекрыли пулеметчикам сектор обстрела, закрыв спинами прущих следом немцев.

Пули с омерзительным сухим щелканьем рвали воздух над головами. Краем глаза я уловил резкое, неестественное движение: бегущий слева младший лейтенант вдруг споткнулся, словно налетел грудью на невидимую стену. Пуля, а может, шальной осколок, с хрустом ударила ему в плечо. Парня крутнуло вокруг своей оси, швырнуло на вытоптанную траву. Он покатился по инерции и замер у самого бруствера. Нет, не нормального окопа, а проклятой индивидуальной ячейки.

Если бы здесь была вырыта полноценная, в полный профиль траншея, мы бы уже рухнули в нее, вжались в дно, укрывшись под спасительной защитой сырой земли. Но вместо сплошной линии обороны здесь зияли эти разрозненные одиночные ячейки — смерть пехоты. Мы пробежали мимо нескольких таких ям, спотыкаясь о комья выброшенной глины, пока наконец не завалились за хлипкое нагромождение из толстых бревен и мешков с песком.

— Сюда, товарищ лейтенант! — хрипло выкрикнул мне пожилой мужик. На нем был гражданский пиджак, кепка, но руки привычно и крепко сжимали потертую трехлинейку. Гомельское ополчение.

Я не сел — у меня просто подкосились тяжелые, налитые свинцом ноги. Я тяжело рухнул на одно из бревен, служившее здесь чем-то вроде лавки, судорожно глотая воздух пересохшим горлом. Грудь ходила ходуном. Стер с глаз едкий пот пополам с пороховой гарью и стал лихорадочно считать своих.

Одиннадцать. Всего одиннадцать почерневших, измотанных парней смогли прорваться за баррикаду. Я до боли стиснул зубы, надеясь, что остальные просто отстали, залегли или легко ранены, и сейчас, под прикрытием «Максима», их смогут вытянуть в это — на мой взгляд, совершенно ненадежное — укрытие.

За этими палками и наспех сколоченными щитами были вырыты узкие щели. Туда наверняка и ныряли бойцы, когда начинался плотный минометный обстрел. Но какого черта здесь нет нормальных траншей, перекрытых блиндажей, оборудованных ДЗОТов? Где лисьи норы? Где порядок? Мечутся солдаты, нет, скорее гражданские, которым выдали винтовки, и то, судя по всему, оружия не хватало.

Хотелось орать. Хотелось взять за грудки штабных и вдалбливать им в головы очевидное: немцы, едва выйдя к Гомелю, уже успели зарыться в землю по самые уши! А мы? Почему не готовы нормальные рубежи на подступах⁈ Я был зол, адреналин еще не отпустил, кипел в крови, требуя выхода.

Я мог наговорить много лишнего и подсудного. И хотя я прекрасно знал, что такое война, знал, как легко здесь теряют людей, привыкнуть к смертям своих бойцов было невозможно. Что-то ломалось внутри каждый раз, и эта тупая боль никак не притуплялась.

Вдруг сквозь треск выстрелов со стороны тыла донеслось громогласное, раскатистое «Ур-р-ра-а!». Я вскинул голову, на секунду решив, что защитники Гомеля прямо сейчас поднялись в контратаку. Но, обернувшись, увидел сюрреалистичную картину. Радость во время горя, жизнь в царстве смерти.

Чуть поодаль, на небольшой поляне за уцелевшими деревенскими хатами, толпа красноармейцев качала на руках тех самых отчаянных парней, которые ночью вырезали немецкое боевое охранение и угнали набитый минами трофейный «Опель». Их подкидывали в серое небо, ловили, хлопали по спинам. Геройские парни. Безумно отчаянные. Короткая вспышка чистой радости посреди кровавой мясорубки.

— Товарищ командир…

Ко мне подошел наш спасенный летчик. Тот самый Лёха. Гимнастерка рваная, лицо в грязи, но он улыбался. Глядя на него, казалось, что если этот парень встретит саму Смерть с косой, он просто рассмеется ей в пустые глазницы. Казалось, ему сам черт не брат. Но я видел, чего стоит эта улыбка. Если присмотреться, в уголках глаз таилась запредельная, мертвая усталость. Он прятал пережитый страх и боль потери своих товарищей за этой показной бравадой и юмором.

— Всё, Лёха. С этой минуты я тебе больше не командир, — хрипло сказал я, поднимаясь с бревна, и крепко, по-мужски пожал его мозолистую руку. — Давай, лейтенант, возвращайся в свой полк. И спусти мне с небес десяток-другой желтоносых «мессеров».

Пилот сжал мою ладонь так, что хрустнули костяшки. Улыбка сошла с его губ, взгляд стал жестким, колючим.

— Не сомневайся, друг, — тихо, но с такой ледяной яростью ответил он, что у меня мурашки пробежали по спине. — Не для того я выжил и прорвался к своим, чтобы в тылу отсиживаться. У меня к этим сукам свои, неоплаченные счеты. Но если машины не будет, а бой начнется, то я…

— Каждый должен заниматься тем, что умеет лучше всего. Я воевать на земле, может и диверсии… ты бей сук в воздухе. И чтобы я, когда прочитаю через месяц-другой газету, то буду хвастать, что ты мой знакомый.

— Ты… я… в бою скажу, командир. Держитесь здесь. А мы там…

Сказав это, летчик развернулся и тяжело зашагал туда, где толпа ополченцев продолжала чествовать героев ночной вылазки. В кузове угнанного ими грузовика, судя по радостным крикам, оказался не только смертоносный груз, но и богатый хабар — видимо, немецкая провизия или медикаменты.

Я должен был пойти за ним. Должен был доложить по всей форме. Но тело вдруг отказалось подчиняться. Ноги стали чужими, ватными. Я понимал: если сейчас попытаюсь сделать хоть шаг, то в лучшем случае меня понесет в сторону, как пьяного, а в худшем — я просто рухну лицом в истоптанную глину.

Напряжение многодневного бега, постоянного ожидания смерти, животного страха — всё это навалилось разом. Адреналин, до этого момента державший нас на ногах, стремительно выгорал в крови, оставляя после себя лишь звенящую пустоту и свинцовую тяжесть.

Мои бойцы и вовсе повалились на сырую траву у бруствера, за мешками с песком, тяжело, со свистом втягивая воздух. Кто-то из молодых солдат, отвернувшись, тихо и надрывно рыдал, пытаясь взять себя в руки, но безжалостный физиологический отходняк не оставлял людям ни единого шанса на самоконтроль.

А потом… Его я заметил метрах в пятидесяти. Высокая, сутулая фигура в командирской форме с портупеей. Без знаком различия, не видно петлиц, нашивок, тем более, не существующих пока погон. Но точно — это командир. Глаза слезились от едкого пота, картинка плыла, лица было не разобрать, но я нутром почуял: идет по мою душу.

— Кто такие? — резко, без приветствия бросил он, подойдя вплотную. В голосе — лязгающий металл и нескрываемое подозрение.

— Порученец генерал-лейтенанта Петровского. Иван Шилович, — хрипло выдавил я. Собрал в кулак жалкие остатки воли, уперся руками в колени и заставил себя подняться. Стоял, покачиваясь, но смотрел прямо.

Командир смерил меня тяжелым, просвечивающим насквозь взглядом.

— Двое суток назад генерал-лейтенант Петровский был убит немецкой диверсионной группой. У нас есть четкие сведения, — жестко отчеканил он. — А ну-ка, покажи сапоги.

За спиной командира беззвучно выросли трое бойцов. Щелкнули затворы, и стволы трехлинеек недвусмысленно уставились мне в грудь. Шпиономания августа сорок первого в самом соку. Как же я в этот миг благодарил небеса, что там, в лесу, не поддался соблазну и не переобулся в добротные сапоги, снятые с убитого фрица! Расстреляли бы прямо здесь, у бревна.

Сперва я лихорадочно вспоминал, не поменял ли обувь. Хотел же у немца стащить сапоги. До того усталость накрывала, что такой простой вопрос оказался сложным. Я молча поднял ногу, демонстрируя грязную подошву. Гладкая, подбитая обычными советскими круглыми гвоздями. У немецких маршевых сапог гвозди были граненые, квадратные, да еще и с подковами на каблуках.

— Давай, командир, смотри и документы, — устало сказал я, доставая из нагрудного кармана пропитанную потом книжку.

Каким чудом я ее подхватил в том доме, где меня допрашивал сотрудник, как уже после я понял, что военной прокуратуры? Вспомнил про документы только в лесу. Вот они — инстинкты, разум тела, который порой быстрее и сообразительнее, чем сознание.

— И если не знали, товарищ, то немецкие фальшивки легко отличить. Фрицы лепят скобы из нержавейки, они блестят. А наши — из обычного железа. Они быстро ржавеют и оставляют рыжие следы на бумаге. Проверяй.

Командир молча взял книжку. Листал медленно, то и дело вскидывая на меня цепкий, холодный взгляд, словно ждал, что я прямо сейчас сломаюсь и признаюсь в работе на Абвер.

— Героически прорывались, значит… — наконец произнес он, возвращая документы, и в голосе его чуть поубавилось льда. — За минометы — отдельное спасибо. Они нам тут жизни не дают, выкашивают людей. Хоть парочку расчетов вы по пути уничтожили, уже лишний раз вздохнем.

Он сделал паузу и кивнул своим бойцам:

— Но оружие пока изымаем. Всё. Включая трофейное. Порядок такой. Если ты действительно ходил в порученцах у Петровского, найдутся те, кто подтвердит. А пока — бери своих людей и идите вон в ту крайнюю хату с зеленым фронтоном. Там у нас временная медсанчасть. Поедите, раны перевяжете. Младшего лейтенанта вашего мои уже туда понесли.

Командир отвернулся, отошел на пару шагов и вполголоса отдал короткий приказ. Слов я не разобрал, но через минуту к нам молча приставили шестерых угрюмых мужиков в гражданском — в надвинутых на брови картузах и грубых летниках. Винтовки они держали наготове.

Нас не арестовали, но брали под плотный конвой. Война в сорок первом своим не верила, пока не проверит до самого дна.

— Товарищ Уткин! — вдруг крикнул один из конвоиров, мужик с впалыми, заросшими щетиной щеками. Он сперва напряженно прищурился, всматриваясь в мое перемазанное грязью лицо, а затем сорвался с места, бросившись вдогонку уходящему командиру. — Товарищ Уткин! Я знаю его! Это же Иван Шилович, мы почитай с одной округи… Я с Узы, а он местный, с Бобовичей!

— Пока это ничего не меняет, — не оборачиваясь, сухо отрезал командир. — Выполнять приказ.

И в этот момент воздух над нами с мерзким, леденящим душу свистом распороло.

— Мины! Ложись! — истошно, на одной ноте закричали вокруг.

Началась паника. Люди, давя друг друга, бросились забиваться в щели, узкие, вырытые в спешке и не приспособленные даже для троих. А туда в панике набивалось по пятеро, утрамбовывая друг друга в сырую глину.

У меня не было сил бежать до укрытия. Ударив ногой, я быстро откатил толстое бревно, на котором только что сидел, рухнул на живот и сжался в комок, плотно закрыв голову руками. С одной стороны меня прикрывала мешковина баррикады, с другой — отбитый каблуком древесный ствол. Но в глубине души я понимал: это самоуспокоение. Если мина рванет в ветвях старых деревьев, которые почему-то так и не срубили над позициями, никакая ячейка и никакое бревно не спасут. Осколки брызнут сверху, как смертоносный дождь, выкашивая всё живое.

Разрывы начались мгновенно. Это были даже не громыхающие удары артиллерии, а скорее сухие, злые хлопки — били из ротных немецких «пятидесяток». Но их было так много, что хлопки слились в единый трещащий гул. Земля задрожала.

Одна мина с визгом влетела прямо в соломенную крышу ближайшей хаты. Вспышка, глухой удар — и горящая кровля, рассыпая снопы искр, обрушилась внутрь дома. Еще несколько мин, ломая шифер, ударили в соседний двор. Осколки с мерзким жужжанием впивались в дерево баррикады над моей головой.

Еще один разрыв…

— Школьникову убило! — кто-то заорал в стороне.

— Твою мать! Единственную толковую медсестру! — сокрушался один из бойцов.

И были в этих словах много горя и сожаления. Не привыкли люди пока к смертям. Впрочем, а можно к этому привыкнуть? И за прошлую жизнь и войну я не привык. Но можно мстить, выполнять свою работу так, как только можешь и тогда враг умоется кровью, тогда он начнет сожалеть о содеянном. Но поздно. Прощения уже не будет.