Деревня Покалюбичи

18 августа 1941 года

Мы скатились на дно оврага, под защиту переплетенных корней.

— Что ты срисовал, старшина? Показывай! — хрипло спросил я Юзефовича, стряхивая с локтей землю.

— Дистанция шестьсот-семьсот метров между позициями. Окопались германцы по-ротно. Сектора перекрыты. Восьмидесятиодномиллиметровые минометы, «гранваферы», но их не много, больше пятидесятых. Первые немного оттянуты к тылу, в ложбине стоят. Вторые прямо у окопов, на передовой. И они… — пограничник нахмурил густые брови, собираясь продолжить.

И тут воздух разорвало.

Юзефович оборвал доклад. Там, за лесом, внезапно вспыхнул высокоинтенсивный, жестокий бой. Сначала воздух распорола захлебывающаяся, скорострельная очередь MG-34 — звук рвущейся парусины, который ни с чем не спутаешь. Тут же в ответ часто-часто захлопали выстрелы наших СВТ, глухо забухали разрывы, звуки падающих комья. А затем до нас донесся характерный, сухой хлопок вышибного заряда — выход мины из трубы. И еще один. Немцы накрывали наши позиции.

Весь комсостав моего крохотного отряда, да и простые бойцы — замерли. В низине повисла звенящая тишина, пробиваемая только далеким грохотом бойни.

Я молча скользил взглядом по лицам. Реакция на то, что прямо сейчас, в километре отсюда, наши товарищи харкают кровью, отбивая штурм — это лакмусовая бумажка. Она позволяла мне без лишних слов понять, чем дышит отряд.

Одни побелели, до хруста в костяшках сжимая ложа винтовок. Другие в бессильной ярости прикусывали губы до крови, рвясь туда, на подмогу, безмолвно взывая ко мне. Были и те, кто рефлекторно вжимал голову в плечи при каждом близком разрыве, не скрывая паники. Но животный страх, если он не перерастает в паническое бегство — нормальная реакция для необстрелянного новобранца.

А вот двое бойцов, сидевших на поваленном стволе чуть поодаль… Они меня напрягли. Они явно не испугались. Наоборот, переглянулись, и в их глазах блеснул лихорадочный, расчетливый огонек. Они приняли какое-то решение под шумок этого боя. И спинной мозг сигнализировал: это решение мне категорически не понравится.

— Старшина, — я чуть подался вперед и одним лишь движением глаз указал на эту парочку. — Глаз с них не спускай.

— Да уже, командир, — едва слышно, сквозь зубы процедил пограничник. Его правая рука незаметно легла на кобуру. — Может, проще их… по-тихому в расход пустить? Дурное затеяли. Есть подозрение, что они уже пробовали лыжи навострить к немцам. Я на последнем привале их пас.

Звуки боя вдали постепенно стихали, переходя в редкую, ленивую перестрелку. Накал эмоций, вызванный боем, понемногу спадал. Пора было брать отряд в руки.

— Продолжаем. По тем бойцам, так при прорыве смотри за ними, если что, то стреляй, — сказал я тихо, но после чуть повысил голос, чтобы слышал каждый боец в балке. — Вижу два варианта. Вариант первый: отходим в глубокий немецкий тыл. Оттягиваемся километров на десять, устраиваем засаду на грейдере. Берем немецкий грузовик, переодеваемся в их форму и нагло прем на прорыв к своим прямо по дороге.

Я выдержал паузу, наблюдая за реакцией. Звучало, как сказка. Вот только я знал, что это возможно. С подготовленной группой, и не такое можно. С подготовленной…

— Вариант второй: прямо сейчас, под прикрытием отголосков боя, сломя голову рвем через ту самую брешь в шестьсот метров между немецкими опорниками. Шансы проскочить «на дурака» есть. Но высока вероятность попасть под кинжальный перекрестный огонь. Достаточно одному расчету MG-34 вовремя развернуть ствол в нашу сторону — и они выкосят всю группу под ноль в чистом поле.

Я замолчал, задумчиво вертя в руках сорванную травинку. Проговаривать эти варианты вслух оказалось важно в первую очередь для меня самого. Когда крутишь мысли в голове, часто упускаешь общую картину.

И сейчас, озвучив их, я понял: меня не устраивал ни первый, ни второй вариант. Мало того, что оба были сродни русской рулетке, так я еще и не был уверен в монолитности своих людей — те двое дезертиров тому подтверждение. Но главное, оба плана строились на фатальном тактическом допущении: мы рассчитывали на то, что немцы совершат ошибку. Что не досмотрят машину. Что пулеметчик зазевается. Слишком много допущений. Так нельзя.

Строить план прорыва, рассчитывая на глупость врага — верный путь в братскую могилу.

— Так что, товарищи, расклад такой. Единственный рабочий шанс — это ударить им в спину на пике боя. Тогда уже от нас все зависит. От напора, меткости, если никто не струсит и поддержит огнем. И сделать это, когда начнется новая атака и фрицы увязнут в перестрелке. Врываемся на их позиции. Зачищаем траншею, глушим расчеты, забрасываем гранатами минометы, лучше немецкими, у нас-то две только, и под шумок, не задерживаясь, рвем к своим.

— Свои же из «максимов» и покрошат, — мрачно подал голос наш приблудный летчик, решив сыграть в адвоката дьявола. — Разницы от того Максим меня убьет, или Ганс с Фрицем, нет.

Шутник, мля…

Он лежал чуть боком, поправляя сбившуюся на затылок летную шлемофонную гарнитуру. Его щеголеватая, некогда темно-коричневая кожаная шевретка была наглухо измазана в суглинке, тяжелая кобура с ТТ съехала на живот, а из-под расстегнутого ворота гимнастерки виднелся кусок белого парашютного шелка — летчики часто наматывали его на шею, чтобы жесткий воротник не натирал кожу во время воздушных боев.

Я многозначительно посмотрел на Юзефовича. Никто в нашем потрепанном отряде, кроме меня, не знал, что именно старшина прячет на груди, под засаленной суконной гимнастеркой. Боевое Знамя 223-го стрелкового полка. Спасенная Юзефовичем святыня станет нашим пропуском. Вряд ли гомельские ополченцы откроют огонь на поражение по бегущим в советской форме бойцам, над которыми в пороховом дыму полощется алый шелк полкового знамени.

— Отставить разговоры, — жестко оборвал я, когда начались споры. — Смещаемся ближе к грейдеру, на исходную. Занять позиции и следить за обстановкой. Придется лежать час, два, или ждать до самой ночи — будем лежать. Антабки на винтовках обмотать тряпицами, котелки приторочить намертво, чтоб ни один металл не брякнул! Сидим тише мыши под веником. Глаз с меня не спускать. Как только подам знак — встаем и бьем. Идем бесшумно, но как только немцы нас заметили, стреляем из всех стволов. Надо, так и в штыки.

Я отдал приказ, а мозг продолжал лихорадочно искать изъяны в собственном плане. Самоубийственно? Пожалуй. Но в этом тактическом тупике это был самый рабочий вариант. Иных я просто не видел.

Мы бесшумно сползли на самую опушку, укрывшись за кромкой густого кустарника.

Перестрелка вдали окончательно захлебнулась. Немцы на опорнике перед нами чувствовали себя хозяевами жизни. Разоблачившись от удушливой жары — многие поснимали свои рогатые каски М35 и суконные кители, оставшись в серых рубахах с закатанными рукавами и характерных Y-образных кожаных портупеях, — они вальяжно бродили по позициям.

Мой указательный палец мучительно чесался, сам ложась на ребристый спуск МП-40. Хотелось вскинуть тяжелый ствол и высадить весь магазин из тридцати двух патронов в эту гогочущую толпу наглотавшихся пыли фрицев.

Я стискивал челюсти, заставляя себя убрать палец за предохранительную скобу. Соседи справа и слева так же тяжело дышали, до боли в костяшках сжимая винтовки. Но останавливало меня даже не понимание того, что автомат в моих руках так себе машинка. И скорострельность страдает, и боезапас малый, да и прицельная дальность очень мала. Просто на войне часто выигрывает тот, кто умеет ждать, но не упустить возможность.

Тишина рядом с нами давила. Хотя у врага было шумно. Пехота вермахта практически гуляла по полю. Солдаты деловито таскали рифленые зеленые цинки с патронами и характерные плетеные укупорки с минами, готовясь к новому этапу штурма. Если бы они сидели на дне траншей, прильнув к оптике прицелов и пялясь в сторону советских позиций, мы бы уже рванули. Но сейчас они маячили на брустверах, перекуривали, поворачивались, чтобы вернуться к машине с минами, чтобы взять новую ношу. И наше появление в поле засекли бы в первые же секунды.

Говорят, что ждать и догонять — хуже всего. Но лежать в высокой, колючей траве в сотне метров от врага, слушать обрывки чужой гортанной речи, чувствовать, как пот ест глаза, и ожидать малопредсказуемого начала боя — это была пытка, выматывающая душу сильнее любого марш-броска.

— Командир… посмотри-ка на три часа, — едва слышно, одними губами выдохнул летун, бесшумно подтягиваясь ко мне по-пластунски. Его глаза из-под сдвинутых на лоб квадратных летных очков-консервов лихорадочно блестели.

Я осторожно выглянул из-за узловатого корня сосны. Сначала всмотрелся невооруженным глазом, чтобы стеклянные линзы моего полевого Б-6 не дали предательский солнечный блик. Оценил обстановку. Затем прикрыл объективы бинокля ладонями, оставляя лишь узкую щель для обзора, и прильнул к окулярам.

То, что я там увидел, заставило сердце ударить в ребра с утроенной силой. Ситуация резко менялась.

Я тут же вскинул руку со сжатым кулаком. Жест, понятный без слов: всем приготовиться к бою.

— Ждем! — прошептал я. — Но подобраться, проверить конечности, чтобы не затекли, при необходимости не вставая размяться.

Я осторожно раздвинул ветки и вновь всмотрелся в бинокль. До немцев было метров семьдесят. Фрицы чувствовали себя вольготно: их тыл им казался несгибаемым, слишком уж самоуверенно они до того перли к городу, быстро, быстрее, чем, так получилось, как немцы дошли до пригородов Гомеля.

Даже тут, всего-то в двух километров от наших позиций они, как у себя под Берлином, беспечны. Да, небольшой бугор давал кое-какое прикрытие. Но что ли нет у нас даже минометов, чтобы закинуть сюда?

Но эти мысли пронеслись в голове быстро, точно быстрее, чем двигался по накатанной грунтовке, рыча мотором, тяжелый «Опель-Блитц», груженный, скорее всего, боеприпасами. Он остановился не выезжая к месту разгрузки. Водилы и сопровождение из двух солдат в кузове решили перекурить, прежде чем появиться на глаза командованию и начать таскать мины, скорее всего, их, на передовую.

Два водителя-немца, расстегнув мундиры от жары, беззаботно курили на подножке. Солдаты, разомлевшие от солнца, пили воду и лили ее себе на головы.

И тут тени, которые и заметил глазастый старшина-пограничник, ожили.

Пять бойцов в выцветших гимнастерках с видом голодных волков вынырнули изо рва у дороги. Это не окруженцы, нет усталости, да и у двоих были камуфлированные накидки. Явно же разведка, или диверсанты из Гомеля. Они каким-то чудом прошли сквозь немецкое кольцо в тыл и теперь возвращающиеся обратно [описывается реальный случай обороны Гомеля].

Взмах короткого клинка — и первый немец, булькая кровью, осел на пыльную траву. Второй успел лишь дернуться, как тяжелый кулак разведчика впечатал его голову в кабину, а нож сделал завершающий укол. Солдаты не сразу вовсе сообразили, что происходит.

Один советский воин подпрыгнул, лихо выйдя на две руки на борту машины. Он нырнул в кузов. Как он извернулся, я не видел, но скоро у одного немецкого солдата уже пульсировала кровь из горла. Другие бойцы так же были в кузове. И они прикладами добивали оставшегося немца.

Тела водил, солдат тут же скинули. Диверсанты прыгнули в машину: один за руль, еще один на пассажирское сиденье и выставил в окно автомат. Знакомый мне ППД. Остальные сили в кузов, аккурат на ящики с минами. Ощетинились так же автоматами.

Мотор резко взревел. «Опель» рванул с места, но не в сторону немецкого тыла, а прямо на позиции оцепления, напрямик к Гомелю!

Скоро, выехав из-за угла, ошарашив немцев, машина с хрустом снесла шлагбаум тылового дозора и, подскакивая на кочках, понеслась к передовой линии немецких окопов.

Немцы проснулись. Оглушительно заорали унтер-офицеры. Но не стреляли. Наверняка подумали о том, что свои чудят. Да и машина, почти доверху груженная ящиками с оружием… А вокруг столько немчуры…

Но скоро, когда машина натужно шла по полю, когда и полному идиоту стало понятно, да и сами диверсанты поливали пулями вокруг не целясь…

Сначала сухо и отрывисто защёлкали маузеровские винтовки, а секундой позже по ушам ударил характерный, рвущий плотную ткань звук — длинными, захлёбывающимися очередями ударили немецкие MG-34. Бледные, почти невидимые в ярком свете дня нити трассеров жадным роем потянулись к несущемуся грузовику. Зачем трассерами заряжали? Ночной бой планировали?

Деревянные борта трофейного «Опеля», чуть ли не летящего от немцев, вмиг превратились в решето. Пули с визгом прошивали доски навылет, выбивая внутрь кузова тучи острых, как бритвы, жёлтых щепок. Бойцы вжались в грязный дощатый пол, втискиваясь между тяжелыми укупорками. Высунуться под такой шквал было самоубийством. Отчаянные герои-мужики просто вскидывали над бортами стволы трофейных автоматов и наших, ППД, паля вслепую, не целясь, лишь бы огрызнуться, лишь бы заставить фрицев хоть на секунду пригнуть головы.

Из-под бешено вращающихся скатов летели шматы сухой земли. Мотор надрывно ревел на максимальных оборотах, но изрешеченный «Опель» упрямо рвался сквозь зону обстрела, к спасительным траншеям гомельского ополчения.

Наверняка по спинам лежащих на полу бойцов струился липкий, ледяной пот. Должны понимать, что кузов был забит ящиками с минометными минами. Ведь если влетит хоть один горящий трассер в щель рассохшегося ящика, зацепит взрыватель — и от грузовика вместе с ними останется только черная дымящаяся воронка посреди поля.

Машина огрызалась, как могла, но сбивала порыв немцев, заставляя самим фактом ответного огня пригибаться, осторожничать.

Я смотрел на эту картину всего с десяток секунд, и в голове вдруг вспыхнула отчетливая, холодная мысль. Вся немецкая рота, находившаяся в траншее перед нами, сейчас развернулась к нам спиной. Они были в бешенстве и, забыв о какой-либо осторожности, поливали вслед грузовику пулями. Их внимание было приковано к одной цели.

И это был наш единственный шанс. Больше такого не будет.

— Серегин! — хрипло выдохнул я, поворачиваясь к своему младлею. Взгляд у Серегина был бешенным, он боролся со страхом, но понимающим, какой приказ последует.

— Вижу, товарищ лейтенант. Враг все внимание сместил на грузовик, — приятно удивил своей наблюдательностью младлей.

— Спины открыли, гады, — оскалился Юзефович, доставая из ножен трофейный нож. — Нужно бить, командир. Иного такого шанса не будет. Еще и сразу покажем себя, чтобы там не было сомнений и приняли, как подобает, без лишних допросов.

Правильные вещи пограничник-старшина выдавал скороговоркой.

— В штыковую. Без лишних звуков. Пленных не брать! Пока не обнаружены, ни звука, потом бьем со всего. На бегу распределяем цели. Мой выстрел первый — скомандовал я и, проверяя магазин автомата.

Два десятка моих измотанных, злых до чертиков бойцов бесшумными тенями метнулись через нейтральную полосу. Эти метров двести мы преодолели так, словно под ногами не было земли. Норматив по бегу сдан. Но…

Двое бойцов, из тех, что были со мной, выкинули оружие, подняли руки и заорали:

— Аларм, комраден! — на ломанном немецком от одного из предателей полетели предупреждения врагу.

— Сука! — выкрикнул старшина Юзефович, без промаху, стреляя в двух тварей по недоразумению, а может и по недосмотру, оказавшихся в форме красноармейцев.

Но мы были обнаружены.