Гомельский район

17–18 августа 1941 года

Нехотя, с глухим кряхтением бойцы стали подниматься. По их перекошенным лицам было отлично видно: многие уже раскатали губу и втайне рассчитывали чуть ли не до самой Москвы с комфортом трястись на телеге, спокойно подремывая на соломе. А тут снова пехом, да с напрягом, ускоренно. Красноармейцы с нашей группы выходили из-за кустов, неохотно строились в походную колонну, сливаясь с людьми Лашкевича.

Тяжело. До смерти устали. И отдохнуть не вышло. Но никаких других вариантов, кроме как упрямо, стиснув зубы, идти на восток, к линии фронта, я не видел. И уж точно мы не станем превращаться в тех озверевших мародеров, которых мы совсем недавно голыми в лес погнали. Или не будем отсиживаться в глухих лесах. Уверен, что немало окруженцев выбрали именно такую тактику. Жаль… но не стоит идеализировать время и людей. Они такие… потерялись, но найдутся, придет вера в победу, жажда сражаться.

Так что навьючились мы всем тем арсеналом и скудным добром, что тащили с собой. Тяжесть боеприпасов, лент к единственному нашему пулемету МG-34, и лишних стволов распределили между рядовыми строго поровну. Ну, или почти поровну.

Командирская тройка — я, старшина и младший лейтенант — не несли лишнего груза, кроме личного оружия. Кому-то это могло показаться несправедливым, но на войне своя жесткая логика: мы должны быть налегке, сохраняя мобильность и дыхание. Потому что если мы внезапно нарвемся на немцев, нам первыми и принимать этот бой.

Поначалу мы двигались по грунтовой дороге, но когда она начала опасно забирать в сторону оживлённого Гомельского тракта, а сквозь кроны деревьев до нас ясно донёсся тяжёлый, надсадный рокот немецкой моторизованной колонны, пришлось вновь спешно уходить в спасительную глубь леса.

Темп взяли изматывающий, на пределе человеческих возможностей. Идти форсированным маршем уже по ночному лесу, пусть даже и при на удивление ясном звёздном небе, было мучительно тяжело.

О беге не шло и речи — в такой темени можно запросто выбить глаз сучком или сломать лодыжку в буреломе. Мы шли быстрым, широким шагом, от которого горели икры и сбивалось дыхание. Невидимые ветки нещадно хлестали по лицам, сапоги то и дело скользили по влажным узловатым корням.

График держали армейский: пятьдесят минут марша, затем обязательные десять минут короткого привала. Упасть замертво в мох, унять колотьё в боку, перемотать сбившиеся портянки и сделать пару глотков тепловатой воды из фляжки. И так по кругу, стиснув зубы, теплясь надеждой, что скоро новый привал.

В какой-то момент я сместился и направил местного сержанта Лашкевича в голову колонны, к старшине, и дальше они прокладывали путь во мраке уже вдвоём с Юзефовичем. Я шёл следом и на коротких остановках, прикрывая стекло ладонью, сверял азимут по светящейся фосфорной стрелке трофейного компаса. А вот сержант вёл нас скорее по своему внутреннему крестьянскому чутью и знанию родной местности, безошибочно угадывая направление там, где приборы были бессильны.

И мы шли, шли, шли, глотая горький пот. В районе трёх часов ночи, когда кто-то из бойцов от усталости оступился и с громким треском ввалился в кусты, едва не наступив на заспанного дикого кабана, я понял, что люди окончательно валятся с ног. Пришлось дать отряду приказ на отбой.

Жёсткий лимит — два часа на сон. И ни минутой больше. С первыми серыми лучами холодного августовского рассвета мы должны были вновь подняться и отправиться в путь. Только так у нас оставались реальные шансы скрытно добраться до предместий Гомеля сегодня к вечеру.

На коротких привалах, сжимая в руках горячие от пота шейки прикладов винтовок и, как в моем случае, автомата, мы вполголоса анализировали обстановку.

— Могут на Гомеле и остановить германца, — сделал заключение Юзефович.

Но такое, с сомнением.

— Обязательно остановят, — чуть ли не в полный голос, за что я на него шикнул, сказал пылкий юноша, младший лейтенант.

Я промолчал. Не стоило выражать все то сомнение, даже уверенность, что не остановят немца. Я знал, что Гомель почти сразу был сдан. Хочу ошибаться.

Но уже пониманию, что дай сюда сейчас волевого, не сломленного паникой командарма, подкинь хотя бы пару свежих стрелковых дивизий с боекомплектом да артиллерийский полк РГК со стороны Новозыбкова или Брянска — и 21-я армия могла бы намертво встать в жесткую, пусть даже круговую оборону. Немцы ведь действовали по классическим шаблонам «клещей»: моторизованные ударные группы обходили Гомель с севера, отрезая через Ветку, и с запада, зажимая стальными тисками со стороны Речицы.

Они должны были взять Рослав, Пропойск, выходить с севера. Но южное направление пока свободно, пусть и полно болот и гатей.

По крайней мере, можно было бы спокойно вывести части, эвакуировать население, а уже потом закрепляться на другом берегу Сожа. И пусть бы гитлеровцы умылись кровью, форсируя немаленькую реку.

Но не мне, лейтенанту, с горсткой измотанных окруженцев двигать армии на картах Генштаба. Моя сверхзадача сейчас сузилась до лезвия ножа, на который так и хочется намотать кишки фашиков: вытащить людей из «котла» живыми, прорваться сквозь заслоны и влиться в ряды обороняющихся.

А дальше… Дальше думать, как воевать.

Хотя червь сомнения грыз изнутри: воевать в немецком тылу, диверсионным методом, мне было куда сподручнее.

Почему? Да потому что здесь, за линией фронта, поле деятельности шире, а над душой не стоят некомпетентные штабисты. Нет тех лихих атак, героической смерти. Пока не научились воевать, еще не сорок третий, хотя бы.

Перед глазами до сих пор стояла перекошенная от истерики морда того майора в новенькой, скрипучей хромовой портупее. Того самого, которому я на деле, пусть и не на словах, но отказался подчиниться, едва не схлопотав пулю в затылок за неисполнение приказа. Я не бунтарь. Но класть своих бойцов ради красивой строчки в боевом донесении я не позволю.

Мое послезнание пульсировало холодной констатацией страшного факта: Красная Армия научится воевать грамотно еще очень не скоро. Бить врага его же оружием — маневром, артиллерийским наступлением, танковыми охватами — мы сможем только умывшись чудовищной кровью. Только пройдя сквозь мясорубку Ржева и каменный ад Сталинграда. Только потом мы научимся гнать немца, выравнивая фронты, и в итоге окончательно переломим хребет этой механизированной гадине.

А сейчас, в августе сорок первого, вокруг творился сюрреалистичный, кровавый хаос. Самым страшным в этом хаосе был слом веры. У народа буквально выбили из-под ног фундамент, отобрав веру в непогрешимость решений командования и Партии.

Довоенные бодрые марши о войне на чужой территории малой кровью обернулись катастрофой и сотнями тысяч пленных советских солдат. Для советского человека осознать эту катастрофу было равносильно тому, как если бы ортодоксальному верующему вдруг математически доказали, что Бога нет. Пустота. И эту пустоту каждый сейчас заполнял как мог: кто-то паникой, а кто-то — глухой, животной яростью к врагу.

— Мы сейчас примерно в двадцати трех — двадцати четырех километрах от деревни Хальч, — тихо доложил Лашкевич, когда на рассвете, с серыми, невыспавшимися лицами, но полные мрачной решимости продолжать прорыв, мы — командирская тройка и сержант — собрались на короткое совещание.

— Погоди. Так мы же от Хальча должны были уйти уже очень далеко, — не понял я, нахмурившись.

Перед глазами тут же вспыхнули страшные картины. Хальч — это ведь та самая деревня, в которой нашу колонну настигла немецкая авиация. Та, куда следом зашли немцы и устроили кровавое побоище, откуда мы чудом вырвались с боем.

Но только я спросил, как «память» пришла. Откликнулся тот, чье тело я занял. Понял, что за «Хальчи» такие. Понял и другое, своя деревня вдруг всплыла в образах. Сож недалеко от дома, поле, леса, постоянные стычки «за территорию и девок» с хлопцами из соседней деревне, из Жеробного. Хотя из будущего я знал, что она называлась Чкалово.

— Командир, это другой Хальч. Ветковский, — терпеливо пояснил мне местный сержант, водя грязным ногтем по бумаге. — А вот здесь, чуть в стороне — деревня Старое Село. А дальше за ней пойдет деревня Калинино.

— Знаю, — прервал я урок географии. — Сам же отсюда.

Но полной уверенности не было. Знания «прошлого» всплывали обрывками. Я вплотную прильнул к развернутой на траве карте и лично убедился в его правоте. То ли у людей в этих краях с фантазией было не всё ладно, раз они называли деревни абсолютно одинаковыми именами буквально в шестидесяти километрах друг от друга, то ли это была какая-то местная тенденция и слово это что-то важное значило.

Но сейчас на войне было явно не время для филологии и углубленного изучения белорусской топонимики.

Я еще раз внимательно посмотрел на изгибы линий на карте.

Вынырнул на военный совет и летчик. Он, когда уже изрядно устал, растерял свой юмор, вполне резонно. Говорить в дороге было не только нельзя по причинам безопасности, но если это делать, сбивалось дыхание, а никто не мог отставать, ставя под сомнение сам вопрос выживаемости отряда.

— Калинино — это уже деревня совсем рядом с Гомелем. Она расположена километрах в десяти от другой деревеньки, Прудок, а та, в свою очередь, исторически считается уже почти самим Гомелем. Прудок вплотную соприкасался с военным городком, построенным аккурат вокруг важного стратегического объекта — военного аэродрома. Я взлетал с того аэродрома. Но… нас предупреждали, что после боя уходить дальше, за реку.

— Да, мы выходили к своим. Точнее, туда, где они еще должны были быть, — сказал я.

— Я хорошо знаю эти места. Служил тут неподалеку, — подал голос Юзефович, вглядываясь в изгибы карты из-за моего плеча. — Могу вывести группу скрытно, по железке или руслами мелких речушек. Они нам с воздуха всегда главными ориентирами были.

— Многие отсюда… Я тоже… Расчетное время прибытия? — коротко спросил я.

— Если пойдем в таком же рваном темпе, как шли вечером и ночью, то к полудню, максимум к часу дня должны выйти на место, — уверенно ответил старшина.

Я кивнул, принимая этот расклад.

— Поднимайте личный состав. Доедаем всё то, что у нас осталось из провизии. Подчистую. Больше долгих привалов не будет. А дальше… Либо мы ляжем там костьми, либо всё-таки перейдем линию фронта к своим, и тогда нас поставят на довольствие.

Я на секунду замолчал, взвешивая в голове еще одну мысль, затем добавил:

— И еще. Тщательно осмотрите всё наше оружие и боекомплект. Просто так тащить на себе лишнее мертвое железо — это только зря плодить усталость. Излишки мы прикопаем прямо здесь. Надежно замаскируем. А потом, если выживем, сообщим координаты и ориентиры партизанам, которые в этих лесах обязательно появятся. Нам нужно трезво рассчитывать только на то оружие, которым мы сможем реально воевать при прорыве, а не на то, что просто гнет бойцам горбы и оттягивает плечи.

Мой приказ вызвал ожидаемое недоумение. В воспаленных глазах командиров читался немой вопрос: как это так — своими руками бросить в лесу исправное боевое оружие?

— Свое оставляйте при себе до последнего патрона, — жестко пресек я их сомнения. — Я сейчас говорю исключительно про трофейное. Включите голову: зачем нам тянуть на себе четыре тяжелых немецких автомата, если на них у нас осталось всего семь полных магазинов и еще жалкая горсть патронов россыпью в карманах? То же самое по немецким винтовкам — толку от них без патронов ноль. Нужно подходить к делу с холодным расчетом. Оставляем только то, что критически пригодится в скоротечном бою. А остальное пусть в схроне дожидается своего часа, когда его откопают и пустят в дело народные мстители.

— Вы так уверенно об этом говорите, товарищ лейтенант… — недоверчиво, с легким подозрением покосился на меня младший лейтенант Серёгин. — Будто точно знаете, что здесь, в нашем глубоком тылу, скоро начнут действовать какие-то подпольные отряды.

Для кадрового командира РККА мысль об оставлении родных территорий и долгой партизанщине все еще казалась дикой, почти крамольной. Даже через почти два месяца боев, никак не менялось понимание происходящего.

— Я в этом более чем уверен, товарищ младший лейтенант. Немцы на нашей земле спокойно спать не будут, — отрезал я, давая понять, что дискуссия окончена. — И давай, Серёгин, хватит рассуждать. Занимайся делом, исполняй приказ.

Я тяжело поднялся с влажного утреннего пригорка, отряхнул с галифе налипшую хвою и стал поправлять ремни снаряжения. Впереди нас ждал последний, самый страшный рывок.

Августовская жара уже ранним утром, когда низины были затянуты предрассветной дымкой, уже плавила сосновую смолу, наполняя летний воздух густым, местами удушливым запахом. Но теперь, к обеду, становилось почти невыносимо от жары. Вот только непогоде не сломать наши характеры и не сделать невыполнимыми задачи.

В разведке мы ползали уже пятый час.

Свою группу я разбил на три части: головной дозор из трех бойцов под командованием опытного старшины Юзефовича ушел правее, прощупывая подлесок и выход к полю, усеянному рожью. Мы втроем, с сержантом Лашкевичем и одним красноармейцем, держались левее. Ядро отряда, как и летуна, оставили позади, в глубокой балке. Там, за глухой стеной колючего боярышника и непролазных зарослей ивы, под сенью корабельных сосен, бойцы обустраивали скрытую лежку. Ни с земли, ни с воздуха нас было не достать.

И мне нечего грешить на погоду. Ведь само Полесье сейчас играло за нас. Недавний шквалистый ураган наломал здесь дров в прямом смысле: лес наполнился свежими выворотами с обнаженными корневищами, похожими на щупальца уродливых, как сама эта война, существ. Сосны и ясени лежали вповалку. Поскольку листва и хвоя на рухнувших гигантах еще не успели пожухнуть и осыпаться, мы получили идеальную, непроницаемую маскировочную природную сетку. Скользя почти бесшумными тенями за этими баррикадами, мы выползли на самую опушку.

В окуляры бинокля Б-6 я жадно выхватывал детали движения на грейдере. По накатанному суглинку пылила колонна вермахта. Лязгали траками полугусеничные тягачи Sd.Kfz. 11, волоча за собой на прицепах легкие 105-мм гаубицы leFH 18. На броне, расстегнув воротники мышино-серых кителей из-за удушливой жары, сидели расслабленные пехотинцы.

Два жидких боковых дозора стояли у обочины, развернув пулеметы MG-34 на сошках в сторону нашей «зеленки». Но смотрели фрицы скорее сквозь лес, чем в него. Расхлябанные. Уверенные в своей неуязвимости. Они не ждали удара. Да и время обеда же…

Это удивительно, но немцы со своим порядком воевали по расписанию. Если завтрак, то никаких атак нет, прием пищи священен. И почему их на этом не ловят?

Иллюзий больше не оставалось: сплошной линии фронта, в классическом понимании, здесь не существовало. Немецкая линия рассыпалась на изолированные очаги — взводные и ротные опорные пункты. Локтевая связь между ними была безнадежно утрачена, фланги висели в пустоте. В лучшем случае фашисты поддерживали визуальный контакт через оптику. Но это было иллюзорным, можно ли вклиниться между такими опорниками? Скорее, нет, чем да.

Я перекатился на спину. Влажная от пота гимнастерка противно прилипла к лопаткам. Густые, резные листья уже начинающего желтеть папоротника сомкнулись надо мной, укрыв надежным зеленым одеялом и отрезав от мира.

Щелкнула кнопка командирского планшета. Я вытянул потертую, испещренную пометками километровую карту, достал огрызок химического карандаша. Послюнявил грифель.

На шершавой бумаге, прямо сквозь синие артерии рек и красные кружки немецких дозоров, я начал вычерчивать жесткую, ломаную линию вероятного нашего прорыва.

Примерно шестьсот метров. Я несколько раз смерил взглядом лощину через оптику бинокля. Ровно шестьсот метров открытого, простреливаемого пространства отделяли один немецкий опорный пункт от другого.

Мозг лихорадочно просчитывал баллистику и тайминги. Если рвануть ровно посередине этой бреши, мы оказываемся на дистанции в триста метров от каждого из флангов. Рискованно? Безумно. Окажемся под перекрестным.

Но с другой стороны… Немецкие «шмайссеры», эти тарахтелки МР-40 под пистолетный патрон «Парабеллум» девять миллиметров, на трех сотнях метров уже никуда не годятся. Пуля на таком излете разве что синяк оставит. Винтовки «Маузер 98к» бьют точно, но попасть из болтовой винтовки в бегущую мишень, идущую под углом девяносто градусов к линии прицеливания — та еще задача, тут упреждение брать надо ого-го.

Единственная реальная угроза — единые пулеметы MG-34. Но их расчетам еще нужно успеть нас заметить, сорвать пулеметы с сошек, развернуть сектора обстрела, приноровиться к боковой цели. А нам-то нужно выдержать всего три-четыре минуты спринтерского бега. В с полной выкладкой, с тяжелыми «мосинками» и вещмешками по пересеченке это адски тяжело, но… шансы есть.

Нет… нет шансов. Перекрестный огонь немцы успеют открыть.

Впрочем, посмотрим, что скажет старшина Юзефович. Пограничник из войск НКВД — мужик тертый, грамотный, да и местность знает, как свои пять пальцев. В таких делах его чутье стоит больше любых академических расчетов.

Я опустил бинокль, поднял руку вверх и дважды крутнул указательным пальцем, задавая направление отхода. Поняли ли мой жест два красноармейца из боевого охранения, лежавшие чуть сзади в папоротниках — не знаю. Но, по крайней мере, когда я по-пластунски, вжимаясь грудью в прелую хвою, начал сползать в балку к основному ядру отряда, они беззвучными тенями скользнули следом.

Пора принимать может быть и самое важное на данный момент, в новой жизни, решение.