Утро выдалось подозрительно тихое. Без грохота и выстрелов на нашем участке. И это тревожило больше, чем свист близко пролетевших пуль. Как там было написано, в полузабытых стихах? «Ведь самый страшный час в бою — час ожидания атаки…»

Однако на немецких позициях было заметно оживление, и для этого даже не нужно было слишком уж приглядываться и прислушиваться — мелькали каски, слышались команды. Потапов, чуть высунувшись из-за угла, наблюдал теперь всё движение в трофейную стереотрубу на треноге. И лицо у него при этом вытянулось.

— Вот суки, — процедил он. — Пушку лёгкую подкатили. Ну-ка, Скрипач, глянь, — едва договорив, он уступил место.

Я стал смотреть. На дистанции метров триста, за разломанной кирпичной стеной, расчёт из шести человек разворачивал лёгкое пехотное орудие — короткоствольную немецкую семидесятипятимиллиметровку на низком колёсном лафете. Напоминала она какой-то обрубок, ствол-то только чуть длиннее, чем у моего карабина. Зато компактная, вон, без особых усилий перекатывается вручную расчетом и бьёт прямой наводкой. Дом наш, конечно, не развалит, а вот стрелков в проемах посечёт. Случись атака, когда надо будет отстреливаться, с такого расстояния эта пушка без труда забьет всех по углам.

— Могу снять наводчика, — сказал я, опуская бинокль. — Но тут же как, убью одного — остальные попрячутся, а наводчика заменит запасной из расчета.

— Не стреляй пока, — Потапов снова прильнул к биноклю-перископу. — Пусть думают, что мы их не видим. Начнётся заваруха, вот и будешь снимать.

И тут из-за немецких развалин показались крадущиеся люди.

— К бою! — скомандовал Потапов.

Бойцы заняли позиции. Трофейный пулемет МГ-34 уже приспособили на первом этаже. Но даже и с ним пушка меняла расклад не в нашу пользу. Все понимали: пулемётное гнездо в прямой видимости артиллеристов. Накроют первым же снарядом после пристрелочного. Бой будет коротким, насмерть.

И все мы готовились к новой схватке. Но того, что произошло дальше, не ожидал никто. Из немецких развалин вдруг стали выбираться люди — сначала один силуэт, за ним второй, потом ещё и ещё, выходили они из-за стен по одному и шли как-то до странности медленно, слишком медленно для атаки. Я посмотрел в стереотрубу и тут же, будто огнём ожгло, понял, что это не солдаты, — женщины с детьми, старики.

Оборванные, серые от пыли жители Сталинграда, и ни одного мужчины среди них. Тех немцы, очевидно, расстреливали или угоняли в лагерь.

Они шли плотной цепочкой, понуро опустив головы. Впереди ковыляла старуха в разорванном платке, державшая за руку мальчишку лет семи-восьми, и мальчишка не плакал, смотрел перед собой хмурым и слишком взрослым взглядом. У некоторых на груди болтались таблички — у кого фанерка на верёвке, у кого жестянка на проволоке, и на каждой кривыми буквами, наспех, краской или углём выведено: «Не стреляй».

А за этим строем, вплотную, шаг в шаг, шёл взвод немецкой пехоты, прятавшихся за спинами, и стволы винтовок торчали между горожанами.

Теперь уже это увидели все. Мы молчали. Первым подал голос сибиряк.

— Чёрт, — выдохнул Кузьма. — Суки. Как же так, командир? Что делать? Не шмалять же по своим.

— Если подойдут вплотную, — проговорил Коровин, — хана всем. А у нас что? Наш пулемёт бесполезен, в упор по своим же лупить будем.

Толку от этих фраз, да ещё сказанных таким помертвелым голосом, не было никакого, все мы и так понимали, каков расклад.

— Отставить, старшина, — рявкнул, не выдержав, Потапов.

— Да я же как лучше хочу, товарищ командир…

Строй приближался. Из громкоговорителя теперь разносился новый голос, уже не Строкина, земля гаду стекловатой, этот был с сухим акцентом:

— Руськи зольдат, с-сдафайся. Ты не будишь шиссен. Среди них бить твой мать, брудер, дитя.

Бойцы замерли, ждали хоть какой-нибудь команды. Потапов стиснул зубы. Не знал он, что делать. Я видел, как у него на лице перекатываются желваки.

— Они близко, — выдохнул Ванька. — Командир, команду давай.

И тут раздался крик. Пронзительный, мальчишеский, от которого по спине прошёл холод.

— Дяденьки, стреляйте, дяденьки! — кричал он. — У меня тятька на фронте погиб, а мамку они порешили! Я без них не хочу! Не жалейте нас! Стреляйте!

Это крикнул худой и скуластый пацаненок в бесформенном картузе, сползающем на уши, в обмотках поверх рваных ботинок, в чьём-то обрезанном пиджаке с закатанными рукавами. Один из фашистов тут же ткнул парнишку стволом в спину. Тот упал лицом в обломки, картуз слетел. Немец схватил его за шкирку, тряхнул и швырнул вперёд. Гавкнул что-то по-своему.

— Тварь… Если бы они понимали русский, — тихо проговорил Ванька, — точно бы его пристрелили.

И тут мне в голову пришёл план.

— Мы не будем стрелять, — сказал я. — Товарищ командир, давайте отдадим им дом. С этой пушкой на трехстах метрах нам трудно будет отбиться, а бой через гражданских — верная гибель для них.

Потапов уставился на меня.

— Отдадим? Приказ — держать точку любой ценой.

— Отдадим мы, товарищ лейтенант, на время. Я дом облазил хорошо, в западной части есть подвал. Вход привалило, но я там нору выкопал, как знал, что пригодится. Там можно укрыться всем. Я завалю вход досками и хламом — никто даже не поймёт, что тут подвал. Сам укроюсь на крыше, там лёжку уже присмотрел. Мы не стреляем, не высовываемся — фрицы не знают наверняка, в доме мы или нет. Может, мы ночью ушли. Солнце сейчас бьёт им в лоб, разглядеть нас они никак не могли. Ночью тихо откопаю вас. И тогда… Вряд ли немцы оставят гражданских тут — они им не нужны. Здесь будут только фрицы. Забросаем спящих гранатами.

— Как ты нас откопаешь? А часовые? — пробурчал Потапов.

— Уж как-нибудь постараюсь.

— Да если даже не откопает, — вмешался Кузьма, — что мы, дощечки не раздвинем? Справимся.

— Справитесь, — кивнул я. — Это да. Только шуму наделаете. А я всё обстряпаю тихо. Лучше всего перед рассветом, когда сон у фрица самый крепкий. Решайте.

Тишина висела недолго, да и некогда было думу думать.

— Скрипач дело говорит, — Коровин потёр взмокший лоб. — Командир, другого выхода нет. Или давай стрелять. Только в кого ты тут будешь стрелять? Вон в ту рыжую девчушку? В мальчонку? Если ближе подойдут — хана и нам, и им.

Потапов колебался. Цепочка горожан приближалась. Брели, как на эшафот, опустив головы — понимали, наверное, что мало кто из них выживет, да и те, если только чудом.

Но порой чудо — дело рукотворное.

— С наших позиций увидят, что дом сдали без боя, — процедил Потапов. — Всех под трибунал.

— Это военная хитрость, товарищ командир, — проговорил Коровин. — Тактика.

— Слушай приказ, — выдохнул Потапов. — Собрать оружие и боезапас. Шинели, плащ-палатки, все следы лёжки — убрать. В подвал. Всем в подвал. Сотников, веди. Быстро!

Бойцы в минуту-две собрали нехитрый скарб и оружие. Я отвёл их туда, где за грудой битого кирпича скрывался узкий лаз, похожий на нору, уходивший вниз под углом.

— Как крыса в подпол, — проворчал Ванька, протискиваясь в темноту. — Слышь, Скрипач, может, я с тобой останусь?

— А ну, влезай, — прикрикнул Коровин. И добавил с выражением: — У тебя нет маскировочной накидки, ты как прятаться будешь?

Да, маскировку мою самодельную все уже успели оценить. Поначалу, конечно, хихикали, но когда пару раз напоролись на меня в углу комнаты, не сумев разглядеть с нескольких шагов, чуть не в упор — хихикать перестали.

«Ну напужал… Думал, мусору намело, а это ты, Скрипач», — сказал тогда старшина. Вот и сейчас эта накидка ценилась выше любого нашего оружия.

Бойцы один за другим протискивались в лаз. Хуже всех пришлось Кузьме — здоровяк еле туда пролез, зацепил даже гимнастерку на плече.

— Эх, — сетовал он уже изнутри, — если бой завяжется, братцы, не серчайте, последним буду выбираться. Не хватало ещё застрять, как репка и вас собой перекрыть.

Потапов полез замыкающим. Перед самой норой обернулся, посмотрел на меня из темноты.

— Ну, гляди, Сотников. Если не выживешь, лично к стенке поставлю. Ты ещё нас откопать должен.

— Я и с того света вернусь, товарищ лейтенант, чтобы вас откопать, — подмигнул я. — Давайте скорее.

Потапов хмыкнул и скрылся в темноте. Я, торопясь, завалил лаз обломками досок, камнями, кирпичным мусором. Чуть оглядевшись, присыпал ещё битым стеклом. Долго маскировку наводить некогда, а так вход уже не бросался в глаза.

По связанным заранее ремням забрался на крышу и затянул их за собой. Залёг между остатками перекрытия и проломленной кровлей. Места немного, но для одного хватало. Я натянул маскировочную накидку и замер.

Снизу уже бухала тяжёлая поступь. Скрипели обломки под сапогами. Слышался тихий и испуганный русский говор пленных. Немцы погнали гражданских живым щитом в дом первыми, чуя подвох. Ждали засады, но никто в них не стрелял. Пустой дом молчал.

— Herr Leutnant, diese russischen Ratten sind wohl schon in der Nacht abgehauen (Господин лейтенант, похоже, эти русские крысы ушли ночью), — донеслось снизу. Голос молодой и жутко довольный.

— Umso besser, Friedrich (Тем лучше, Фридрих), — ответил офицер.

* * *

Немцы обшарили здание сверху донизу. Я наблюдал за ними через щель, не шевелясь, даже иногда дышал через раз. Обыскав дом и не найдя никого, автоматчики всё же не стали зверствовать и выпустили пленных. Те ушли в сторону немецких позиций — обратно в свои подвалы и развалины. Тех, кого так и не эвакуировали, осталось в захваченной части Сталинграда немало. Кто-то ютился в руинах, кто-то — в глиняных мазанках на окраине, там, где немцы не бомбили, потому что сберегли неказистые домишки для собственного размещения.

А в голове всё ещё звенел крик мальчишки в картузе. «Дяденьки, стреляйте».

Немцы обустраивались неспеша. Натащили еще какого-то барахла. Выставили в проёмах два пулемёта MG-34 в сторону наших позиций. Связист притащил на спине катушку с телефонным кабелем, подключил телефон. Потом все чинно расселись, выставили на пустые ящики из-под боеприпасов свой провиант. Сверху мне было видно: колбаса в вощёной бумаге и копчёная грудинка. Язык не поворачивался назвать это «сухпайком». Свеженькое, аж сок поблескивает. Жируют, гады. В животе глухо заурчало.

— «Заткнись!» — тихо сказал я ему. — Демаскируешь!

Ничего. Будет и на нашей улице праздник.

Лёгкую пушку немцы укатили и перебросили на другой участок. Одной проблемой у нас меньше.

К вечеру основная часть фрицев ушла на свои позиции вместе с офицером. В доме осталось одно отделение, человек семь, под командой унтера, и за неимением задач, как говорили немцы, «актуэль», они принялись пьянствовать, отмечая легкий захват дома. Унтер хлеще остальных прикладывался к шнапсу, наливая из плоской алюминиевой фляжки в войлочном чехле с кожаным ремешком. Без офицера солдаты расслабились, курили в открытую, да гоготали. На ночь, правда, не забыли выставить пару часовых и дежурный пулемётный расчёт из двух человек, и улеглись.

Я облегчился в трофейную фляжку и продолжал ждать. Час. Второй. Третий. Пора.

Вниз тихо пошла связка из ремней. Я сполз по ней, цепляясь за узлы. Винтовку оставил наверху — сейчас она не нужна, да и бренчать прикладом о кирпич ни в коем случае нельзя.

Вместо этого из-за голенища трофейного сапога вытащил нож. НР-40 — нож разведчика образца сорокового года, с узким клинком чуть длиннее пятнадцати сантиметров и деревянной рукоятью чёрного цвета. Его отличала S-образная гарда необычной формы. Один из её усов был загнут в сторону клинка, что отличало нож от большинства традиционных боевых образцов холодного оружия. Так удобнее держать нож и в прямом перевернутом, и в обратном хватах, бить в живот, подреберье и шею. Всё это я когда-то читал, а теперь обыкновенные черные строчки текста можно было проверить в деле. Грязном и кровавом, но необходимом.

Я снял этот нож с нашего убитого. За эти дни наточил клинок о плоский шершавый камень до такой остроты, что нитку можно было рассечь на весу. Рукоять сидела в руке не идеально — размерчик не под мою ладонь, — но стальная гарда на границе клинка и рукояти действительно надёжно страховала руку от соскальзывания. Таким ножом и толстую шинель с поддёвкой можно прошить до самого нутра.

Я осторожно ступил на пол. Под сапогом чуть скрипнула кирпичная крошка. Замер. Прислушался — с первого этажа доносился утробный храп.

Двинулся в темноте, маскировочная накидка тихо шуршала при каждом движении, и мне казалось, что звук этот разносится по всему дому. Нет. Конечно, это только казалось.

Вперёд, вперёд. Ещё шаг. Впереди, у оконного проёма, стоял часовой. Грамотно встал, не вплотную к проёму, а чуть в глубине, чтобы наши стрелки не срисовали силуэт. Чтобы добраться до него, нужно было пересечь комнату, заваленную битым кирпичом и обломками досок. Каждый шаг представлял большой риск.

Я двинулся вдоль стены, сливаясь с ней в маскировочной накидке. Часовой вдруг обернулся прямо на меня, и сердце провалилось вниз, я уже готовился к отчаянному рывку, думал, что не получилось незаметно, но он просто дёрнул ногой, буркнул что-то, потом вдруг стащил сапог и стал вытряхивать камешек. Пока он ковырялся с обувкой, я подобрался на расстояние рывка.

Вот часовой уже натянул сапог, выпрямился. Достал сигарету, чиркнул зажигалкой, затянулся и отошёл в сторону от окна, чтобы не светить огоньком. Потом обернулся, будто почуял за спиной смерть.

И увидел меня.

Я стоял всего лишь в двух шагах. Нижняя челюсть у немца, заметная, с выпуклым подбородком, пошла вниз. Сигарета повисла, прилипнув к нижней губе. Перед ним стояло нечто — силуэт в лохматой бесформенной шкуре, с чёрной от сажи мордой, и только глаза поблёскивали в темноте. Он даже не потянулся к автомату — настолько оцепенел в эти секунды.

Рывок вперёд. Левой рукой я зажимаю ему рот, одновременно правой бью ножом. Раз, второй, третий — наношу короткие удары в корпус, почти не размахиваясь. Фриц не проронил ни звука, а когда я опускал его на пол, он был уже мёртв. Уложил тихо, придержав каску, чтобы не грохнула о кирпич.

Теперь второй часовой. Он бдил на другом конце здания, контролировал подходы с торца.

Я дошел до места, куда он отправился на пост. Но он не стоял у окна, а пошел вдруг куда-то… Ага, нырнул в дальний угол, оправиться. После изрядной выпивки журчал так, что ничего вокруг себя не слышал. Я без всяких проблем подошёл сзади и, придерживая его из-за плеча за лоб, повалил на себя, а другой рукой резанул по горлу так, что почувствовал, как лезвие заскребло по шейным позвонкам. Перестарался немножко, но так надёжнее. Он так и осел с расстегнутыми штанами, я лишь придерживал карабин, чтобы не лязгнул. Не хрен нарушать устав караульной службы!.. Минус два.

С часовыми все, оставался пулемётный расчёт. Двое, на первом этаже, в дальнем углу. К двоим подобраться незаметно — почти невозможно. Пришлось менять тактику.

Я снял с убитого часового каску, китель, ремень. Переоделся и, как смог, вытер лицо от сажи. Форма оказалась чуть широковата — фриц был откормлен получше меня. Кровью мышастый китель почти не заляпал, благодаря тому, что перед тем как резать горло, заставил его отклониться на спину. Подхватив фляжку в войлочном чехле, я, уже не скрываясь, потопал к пулемётчикам.

Появившись в проёме, встал так, чтобы лицо оставалось в тени, каска надвинута глубоко на глаза. Тянул вперед фляжку в трясущейся в руке, но там булькал совсем не шнапс. Закашлялся, смачно отрыгнул, будто спиртное просилось обратно. И, шатаясь, побрёл к пулемётчикам, опустив голову и прикрывая лицо рукой и продолжая громко кашлять.

— He, Schulz, bist du das? (Эй, Шульц, это ты?), — окликнул один из них. — Du bist total betrunken wie ein Schwein! (Да ты совсем нажрался, как свинья!)

Оба заржали. Я промычал в ответ невнятное и продолжал шататься, старательно уходя от проёма, и держа лицо вниз. Они принимали мой цирк за чистую монету. Пьяный камрад, нализавшийся шнапса, — дело привычное. Опытный разведчик заметил бы, что пьяный этот старательно избегает света, обходит пятна из проемов, но эти ребята были простые пулемётчики.

— Moment mal, das ist nicht Schulz… (погоди, это не Шульц), — хохотнул один из них.

Я пошатнулся в последний раз, будто спотыкаясь, ускорился, короткая, пьяная перебежка будто бы для удержания равновесия — и повис на ближнем. Тот машинально подхватил меня, как того Шульца, пытаясь удержать. Я протянул ему фляжку. Он машинально подхватил ее и сделал глубокий глоток. Прыснул, отшвырнув фляжку, яростно воскликнул.

— Was ist das⁈ — заглянул мне в лицо, и глаза его расширились, а рот открылся.

— Guten Abend, — тихо сказал я.

Придерживая фрица, нанес короткий сбоку удар ножом под рёбра, раз, другой. Он согнулся и повис на мне. Его напарник ещё не понял, что произошло, — он не видел ударов ножом, только заметил, да и то поздно, как камрад оседает, и смотрел на меня с недоумением. Я выпрямился и теперь повернулся к нему. Фашист, наконец, разглядел моё пятнистое, серое от сажи лицо. Ужас отразился в его глазах, но я не дал ему времени опомниться.

Удар ножом в горло, чуть ниже кадыка. Крикнуть он уже не смог. Я провернул нож, лезвие хрустнуло по хрящам. Вытащил нож, обтер его об форму немца, пока тот еще стоял. Черт, кровищи сколько, как с порося.

Снова подхватил и опустил тело на пол, прислушался. Храп снизу не прекратился. Никто там не проснулся. Четверо из семи — готовы. Осталось всего трое. Откапывать из подвала ребят я пока не спешил — лишний риск нашуметь.

Справлюсь сам.

Снял с пояса убитого пулемётчика гранату-«колотушку». Проверил трофейный автомат, убедился, что магазин нормально встал в шахту, а затвор взведён. И пошёл туда, где безмятежно сопели, будто в собственной усадьбе с видом на Рейн, дрыхнувшие фашисты.