Я тихо пробрался в дальний зал. Спят, с-суки… Один у стены, второй чуть поодаль, третий же развалился посередине, где место было поровнее и обломков меньше. Оружие они прислонили не дальше полуметра от себя, чтобы при случае дотянуться.

Резать ножом, перебегая от одного к другому, слишком рискованно. Я вскинул автомат и навёл ствол на ближнего. Палец лёг на спусковой крючок.

И тут в тёмном углу зашуршало!

Я резко перекинул ствол на звук. Палец чуть не выжал спуск — ещё чуток, и очередь прошила бы угол насквозь. Но из темноты донёсся еле слышный женский шёпот:

— Nicht schiessen… Nicht schiessen… (Не стреляйте…)

По-немецки умоляли, но даже я с базовым школьным немецким расслышал русский акцент, всё-таки твёрдые согласные и знакомую интонацию не спрячешь.

Из угла буквально выползла грязная девушка в лохмотьях, со слипшимися волосами и серым лицом. Видно, немцы оставили себе её из всех тех пленных, которыми прикрывались. Как прислугу или на потеху, — я не знал, но пока лежал на крыше, ничего такого не слышал. Может, не тронули ещё, а может, просто побрезговали.

— Свой, — шепнул я. — Свой, не бойся.

Она вжалась в стену и смотрела на меня круглыми от ужаса глазами. На мне немецкая каска, китель того Шульца и автомат — конечно, приняла за фрица, да и теперь боялась верить.

— Русский я, — прошептал я и приподнял каску. — Красноармеец. Тихо.

Она сглотнула. Губы тряслись, но глаза чуть оттаяли.

И тут один из спящих, услышав звуки, проснулся, дёрнулся и потянулся к автомату. Я отопнул оружие ногой в сторону, а уже вторым ударом сапога зарядил немцу в голову. Голова мотнулась, и он обмяк.

— Рота, подъем! — гаркнул я.

Что уж там, поздно пить «Боржоми». Двое других вскочили. Спросонья таращились, хлопали глазами и сразу дернулись было к винтовкам.

— Хенде хох! — рявкнул я, качнув стволом от одного к другому.

Геройство под дулом автомата у этих бравых вояк не в крови, под прицелом сделались покладистыми, как овечки и мигом вскинули руки.

— Hinlegen! (Лечь!) — выковырнул я из школьной памяти и добавил уже по-русски: — Мордой вниз!

Секунду они стояли, хлопая глазами, потом бухнулись на пол и распластались, как сказано.

Я обыскал одного, потом второго, а после повернулся к девушке.

— Тебя как зовут?

— Таня, — выдохнула она.

— Вот что, Таня. Поможешь мне их связать?

— Помогу, — проговорила она и впервые улыбнулась. Такая задача, кажется, после пережитого ужаса пришлась ей по душе.

Связали немцев их же амуницией: руки за спину, ноги вместе тоже примотали, узлы затянули так, чтобы не дёрнулись. Таня сноровисто помогала, будто всю жизнь вязала узлы на пленных. Один из фрицев даже заскулил — она, видно, слишком перетянула ему запястья. Таня, услышав жалобу, грозно зыркнула на него и затянула ещё туже. Молодец, девка.

Найденный у одного из них «парабеллум» я проверил и сунул Тане в руку.

— Умеешь?

— Нет, — сказала она, но обхватила рукоять обеими ладонями.

— Просто жми на спуск, если будут дёргаться. Я сейчас вернусь.

Пошёл к подвалу и принялся, наконец, разгребать нору, — доски, камни и кирпичный мусор. Через минуту лаз открылся.

— Ребята, это я, Скрипач. Не стреляйте.

Первым показался Ванька. Вылез, уставился на меня и так и попятился.

— Ёшь твою клёш, — выдохнул он. — Талреп мне в штафельницу. Скрипач, ну ты даешь. Я в тебя уже стрелять хотел. Ты прям натуральный фашист.

— Тише, — прошипел Потапов, вылезая следом. — Где немцы?

— Всё в порядке, товарищ лейтенант. Связанные лежат. Там, в зале.

— Как — лежат? — обалдел комзвода. — Все?

— Те, кто в живых остался.

Последним выбрался Кузьма — долго пыхтел и ворочался, но пролез.

Прошли мы в зал уже все вместе. На полу, распластавшись серыми тушками, лежали связанные немцы. Рядом стояла Таня и держала их на прицеле «парабеллума», стискивая рукоять грязными пальцами. Ствол чуток подрагивал, однако смотрел куда надо.

— А это ещё кто? — удивился Ванька.

— Помощница, — сказал я. — Эти гады её, оказывается, не отпустили с остальными. Знакомься, Таня. Это наш взвод.

— Здрасьте, — несмело пробормотала девушка.

— Погоди, Сотников, — Потапов оглядел зал, связанных немцев, девушку с пистолетом. — Ты что, сам всё это провернул? Один?

— Почему один? — улыбнулся я. — Танюша вот помогала.

Бойцы молча переводили взгляд с меня на Таню. Коровин крякнул и покачал головой. Кузьма присвистнул.

— Без единого, главное, выстрела, — озадаченно пробормотал сибиряк. — Чистая работа.

— Чтобы акула мою печёнку съела, — проговорил Ванька. — Ты это как, Скрипач?

— Повезло, — пожал я плечами. — Просто они квёлые были, шнапса нализались.

* * *

Трофеи собрали еще до рассвета. Арсенал вышел добрый: несколько автоматов МР-40, два пистолета, один я оставил себе, а вдобавок к захваченному ранее пулемёту MG-34 ещё два таких же. Один из них оказался на станке-треноге, с оптическим прицелом для ведения огня на дальние дистанции. Куда они собирались из него бить, пока непонятно — до наших-то позиций рукой подать. Может, рассчитывали отбросить нас куда дальше? Но в хозяйстве, как говорится, пригодится. Ещё нашлась стереотруба, уже вторая у нас, и плюс две катушки немецкого телефонного кабеля и опять-таки второй телефонный аппарат. Провод этот у фрицев был получше нашего, оболочка другая — резиновая, а не хлопковая и влагу не впитывала.

— Срочно организовать скрытые позиции, — скомандовал Потапов. — Пулемёты на линию немцев, гнёзда замаскировать обломками. Пока фрицы не смекнули, что мы здесь, это наше преимущество.

Бойцы шустро растащили пулемёты по проёмам и принялись обустраивать по-тихому амбразуры.

— О, глядите! — Ванька вынырнул из-за угла с немецкой фляжкой в руке, потряс ею и понюхал. Лицо его перекосило. — Фу! Воняет ослиной мочой! И это они называют шнапсом? Ну и пойло у фрицев.

— Лучше не пробуй, — сказал я. — Это не шнапс.

— А что? — Ванька уставился на меня.

— Долгая история, — криво улыбнулся я. — Покрытая мраком.

Ванька посмотрел на фляжку, потом на меня, потом снова на фляжку, и до него дошло. Он отшвырнул её в угол и под хохот товарищей стал вытирать руки о штаны и яростно плеваться.

* * *

К рассвету фриц, приложенный моим сапогом в голову, приказал долго жить, удар-то пришёлся аккурат в висок. Двое оставшихся, унтер-офицер и рядовой, сидели на полу, связанные, и таращились на нас выпученными глазами. Гадали, что же с ними будет дальше.

В Сталинграде немцы особой стойкостью, вроде бы, не отличались, но и в плен сдаваться не спешили. Геббельсовская пропаганда накачала их байками про зверства красноармейцев — мол, русские всех пленных сразу под нож пускают. И надо сказать, случаи такие действительно бывали. Командование издавало приказы, запрещало расправы, грозило трибуналом, но остервеневшие от потерь бойцы срывались. Выместить праведную злобу на пленённом захватчике, когда час назад он убил твоего товарища, — тут удержаться мог далеко не каждый. Я их за это не винил. Сам бы, будь моя воля, не каждого до штаба довёл. Пустил бы в расход, как говорится, не отходя от кассы. И немцы это чуяли. Потому и дрались до последнего — от страха попасть в руки тех, кого сами же и довели до такого озлобления.

— Шо лупаете? — прикрикнул на них Ванька и замахнулся прикладом ППШ. Оба зажмурились, больше ничего сделать они не могли. — Что с ними будем делать, командир?

— Сейчас уже к нам в окопы не переправишь, солнце встало, — сказал Потапов. — Следующей ночью отведём в окопы, там пускай с ними разбираются.

— Я бы хоть сейчас их к стенке, — Ванька дёрнул затвор и покачал стволом.

— Убери, — я положил руку на ствол и опустил его. — Оружием в бою махать будешь. А эти нам ещё пригодятся.

— На кой ляд они нам? — набычился морячок.

— Товарищ лейтенант, — повернулся я к Потапову. — Давайте их в окна выставим. Пусть мелькают на втором этаже, и немцы будут думать, что дом до сих пор у них.

Потапов задумался, потёр подбородок.

— Дельная мысль.

— Винтовки дадим пустые, — продолжал я. — Сигареты пусть свои курят у проёмов. Можно было бы нам самим переодеться в немецкое, но боюсь, наши рязанские физиономии моментом в бинокль разглядят.

— Сигареты им? — встрепенулся Ванька. — Западло фашистам сигареты оставлять.

— Для маскировки, — подмигнул я.

— Добрый ты, Скрипач, — пробурчал морячок, почёсывая нос. — А с чумазкой этой что делать будем? — и кивнул на Таню.

— Слушай, Иван, ты бы повежливее, язык твой что помело.

Ванька повернулся к девушке, присел в корявом реверансе — в его понимании галантный поклон, видимо, выглядел именно так, — и с ехидцей проговорил:

— Миль пардон, мадмуазель. Звиняйте, ежели обидел. Сами мы люди тёмные, этикетам разным не обучены.

— Ничего, — спокойно ответила Таня, оглядев его с головы до ног. — Я в школе и не таких оболтусов перевоспитывала. Правда, те хоть портянки ровно наматывали.

Бойцы прыснули от смеха. Ванька покраснел до ушей и машинально глянул на свои обмотки, как всегда криво обвёрнутые вокруг щиколоток.

— Тише, тише, — замахал руками Коровин. — Иван, ты хоть бы себе сапоги нормальные нашел, чтобы перед дамами нас не позорить. Правильно Скрипач говорит, ни рожей, ни голосом мы на этих антихристов не похожи. Смех услышат.

— Ну да, — хмыкнул Кузьма. — Эти ржут, как лошади, а у нас смех человеческий.

Новый приступ смеха пришлось давить в кулаки.

Я подошёл к Тане.

— А ты куда ночью пойдёшь? К нашим, в окопы? Если к нашим — с переправой на тот берег совсем худо, сообщение на ладан дышит. В первую очередь раненых берут.

— С вами пока останусь, — сказала она твёрдо.

— О-о, как! — всплеснул руками Ванька, всё ещё обиженный за обмотки. — А позвольте поинтересоваться, мамзель, чем же вы таким нам будете полезны? Это шо такое выходит? Нам тут не только дом держать, но ещё и вас оборонять придётся. Или вы своими глазками в немца стрелять собираетесь?

— Да отстань уже от девчушки, — проворчал Коровин.

— Я немецкий знаю, — сказала вдруг Таня.

— Немецкий? — заинтересовался Потапов. — Откуда?

— Я учительница немецкого языка. Преподавала в школе до войны.

— С этого и надо было начинать, — Потапов довольно потёр руки.

И тут немецкий телефонный аппарат, притащенный фрицами, тихо зажужжал зуммером вызова. Все сразу замолчали, но зуммер продолжал настойчиво сигналить. Наверное, немцы-телефонисты в нем специально сделали звук вызова потише, чтобы не обнаруживать себя трезвоном на всю округу…

— Что делать будем, командир? — спросил Сашка.

— Пусть ответит, — сказал я, кивнув на унтера. — Скажет своим, что всё в порядке, дом под контролем.

— А если он ляпнет чего не того? — нахмурился Потапов.

— Так вон у нас Танюша есть. Она за ним и проследит.

Я подошёл к унтеру, схватил его за шиворот и подтащил к телефону. Приставил «парабеллум» к виску и нажал для пущей убедительности.

— Переведи ему, — сказал я Тане. — Пусть ответит и доложит, что всё спокойно. И предупреди: дёрнется — пуля.

Таня быстро проговорила по-немецки. Унтер побледнел, покосился на ствол у виска и часто закивал.

— Ja, ja, ich habe Sie verstanden (Да, да, я понял), — выдавил он и даже по-русски добавил: — Я фсё сделять.

Я снял трубку и поднёс к его уху. Унтер сглотнул и произнёс:

— Unteroffizier Brandt (Унтер-офицер Брандт).

Из трубки проскрежетал короткий вопрос. Унтер ответил:

— Alles ruhig, Stellung gesichert. Keine besonderen Vorkommnisse (Всё спокойно, позиция закреплена. Без происшествий).

Из трубки буркнули ещё что-то, и унтер вытянулся:

— Jawohl (Так точно).

Щелчок. Связь оборвалась.

Я забрал трубку и посмотрел на Таню.

— Ну что?

— Всё нормально, — кивнула она. — Проверочный звонок. Спросили обстановку, он ответил, что все в порядке.

— Вот и славно, — я убрал пистолет от виска унтера. Тот выдохнул и слегка обмяк.

— Слушай приказ, — Потапов выпрямился. — Пленных развязать. Привести в порядок. Выдать автоматы с пустыми магазинами. Выставить на втором этаже у проёмов. Каждого контролируют по двое бойцов. Старший охранения — краснофлотец Семибородов.

— Так и знал, — вздохнул Ванька. — Вот всегда так, чуть что, сразу Семибородов.

— Разговорчики.

* * *

— Если хочешь, можешь умыться, — сказал я Тане. — Фрицы здесь водой запаслись основательно, в дальнем помещении две бочки стоят.

— Спасибо, — улыбнулась она.

— Помочь? — спросил я и тут же пожалел, потому что из-за угла немедленно высунулся Сашка и хохотнул:

— Ого, Скрипач предлагает спинку потереть!

Таня прошлась по нему таким взглядом, что парень поперхнулся и замолк.

Помещение, где были бочки с водой, просматривалось с коридора, так что пришлось соорудить шторку из плащ-палатки — её я растянул на отрезке телефонного кабеля, привязав его к штыкам, воткнутым в щели кладки. Из немецкой каски вырвал подкладку, и получился ковш.

Сам же встал в проходе и никого не пускал, хотя всякий так и норовил пройти мимо, косясь в сторону шторки. А тощий Сашка даже подкрался и зашептал:

— Слышь, Скрипач, пусти. Одним глазком, ну. Больше года женских телесов не наблюдал.

— Иди, вон, у Ваньки фотокарточку попроси.

— Какую фотокарточку? — опешил тот

— Есть у него какая-то, с голой бабой. Вот на неё и любуйся.

— Тьфу ты, — скривился Сашка. — Я же к тебе как к человеку.

— Гуляй давай, Казанова, — я развернул его за плечо и подтолкнул в коридор.

Таня выглянула из-за плащ-палатки.

— Я всё, оделась. Можешь больше не караулить. Тебе тоже умыться не мешает, и руки помыть, давай полью.

Поднеся свои ладони к лицу, я сразу увидел, что она права — ночная резня все-таки оставила на мне свои следы. Пятна засохшей крови виднелись в самых разных местах, может, что-то и на лице осталось… Даже не хочу думать, чем могли болеть эти фрицы, не хватало еще заразу какую подхватить!.. Пальцы еле заметно дрожали — видимо, накатил запоздалый «отходняк».

Несколько минут девушка поливала мне на руки, а я как можно тщательнее оттирал темные пятна везде, где их видел. Неприятно, да и дохлятиной пахнуть потом начнет… Внезапно понял, что шепчу окончание того самого стихотворения:

…Бой был короткий.

А потом

глушили водку ледяную,

и выковыривал ножом

из-под ногтей

я кровь чужую. [Семен Гудзенко, «Перед атакой», 1942 г.]

Кстати… Вынув нож, я постарался смыть с него то, что могло остаться после небрежного протирания тряпками. Если хорошо не отчистить, то клинок вполне может начать покрываться ржавчиной. Найти бы кусок сала, натереть его… Да все немцы сожрали, наверное. Если оно у них вообще было, это сало. Ну, вот и все, я чистый, нож тоже, можно и присоединиться к обществу

Я вернулся в зал. Ванька, развалившись на ящике из-под боеприпасов, травил бойцам морскую байку. Те слушали, подперев кулаками подбородки.

— … И вот, значит, командир приказал боцману покрасить левый борт. А боцман с вечера принял на грудь и спутал левый борт с правым, уже покрашенным. Красил до утра старательно, значится, получилось в два слоя. Утром командир выходит, глядь — правый борт блестит, как у кота яйца, а левый облупленный. «Боцман, так тебя и так, какого чёрта?» А тот ему, не моргнув: «Виноват, товарищ капитан-лейтенант, краска, видать, гавно».

Бойцы расхохотались. Кузьма покачал головой:

— Ну брехать, ну брехать, ты, Семибородов, и на корабле, видать, больше языком работал, чем руками.

— Поклёп на честного моряка! — Ванька ударил себя в грудь. — Я на своем мониторе лучший сигнальщик был. Меня капитан-лейтенант в пример ставил.

— Угу… А не ты ли борт красил? А боцмана приплел, — хохотнул Кузьма.

И тут к нам вышла Таня.

В зале сначала стало тихо. А потом первым очнулся Сашка — и даже присвистнул. Ванька привстал с ящика и замер с открытым ртом. Потапов же покачал головой и отвёл глаза, будто застеснялся.

Рваный пиджак и лохмотья она сбросила. Осталась в ситцевом платье в мелкий цветочек — пусть измятом, но почти что чистом. Белокурые волосы, отмытые немецким трофейным мылом, спадали на плечи, ещё влажные, и в полутьме зала казались светлее всего вокруг. Лицо порозовело от воды, и голубые глаза смотрели без прежнего затравленного ужаса. Только грубые чоботы на ногах портили картину.

— Мать честная, — наконец, выдавил Ванька. — Русалка.

Он подскочил к ней, подал руку, помогая перешагнуть через груду обломков. Снял пилотку, прижал к груди и проговорил совсем другим голосом, без всякого ехидства:

— Татьяна, что же вы прятали такую красоту? Извиняйте, ежели чего не так сказал раньше. Я человек простой, сразу не разглядел.

Она перешагнула через завалы под молчаливыми взглядами бойцов, спокойно высвободила руку из Ванькиной ладони и проговорила:

— В следующий раз, товарищ моряк, зорче смотрите. Война же еще не кончилась.

* * *

Таня села у стены, поджав колени. Сашка притаранил немецкую шинель и постелил ей, а Ванька принёс кружку чая. Она приняла и то, и другое, молча кивнула, обхватив кружку обеими ладонями, будто грелась.

Потапов присел напротив, закурил самокрутку и спросил негромко:

— Откуда ты, Таня? Как сюда попала?

Она помолчала. Потом стала рассказывать, но как-то с неохотой и сухо, будто не про себя, а чужую жизнь пересказывала.

— Жила с матерью и младшей сестрой. Домишко на окраине, глинобитный с палисадником. Когда немцы заняли район, лучшие дома забрали для офицеров. А нас погнали работать. Мать с Полинкой на немецкую кухню загнали — картошку чистить, воду таскать. Сказали: будете работать — похлёбку дадим… не будете… сами знаете.

— А ты? — спросил Потапов.

— А я им пригодилась иначе. У меня фамилия — Краузе. Отец из поволжских немцев, мать русская. Я представлялась немецкой фамилией, говорила на их языке. Они поверили, давали поручения — перевести, объяснить местным, что от них требуется, вот и не трогали.

— Так ты немка? — насторожился Коровин.

— Я русская, — отрезала Таня. — Родилась и выросла в Сталинграде, детишек учила в здешней школе. А фамилия от отца, и отец был советский гражданин, пока его в тридцать восьмом не забрали.

Коровин замолчал.

— Я всё время искала выход на наших, — продолжала Таня с грустью, но твёрдо. — Хоть как-то помочь. Запоминала, где у них стоят пушки, куда тянут кабель, сколько машин подъезжает ночью. Думала, может, удастся передать. Но как? Кому?

Она отпила из кружки и продолжила:

— А еще у нас коза была Манька. Белая такая, что снег на балке. Молока давала. Кормила всю семью. В первый же день как немец пришёл, то накинул верёвку и утащил.

Голос у Тани дрогнул. Она сжала кружку крепче и замолчала. Ванька, обычно не упускавший случая вставить слово, сидел тихо. Потом негромко сказал:

— Ну ничего… И за Маньку отомстим.

Таня кивнула.

— Сегодня утром немцы собрали жителей нашего района, — заговорила она уже другим голосом. — Велели нести провиант и фляги с водой к передовой. А среди нас был Андрюшка, мой ученик из школы. Отец у него погиб на фронте в сорок первом, а мать убили при бомбёжке, это уже в августе. Ходит он в отцовском картузе, огромном, на уши сползает, и никогда его не снимает. Ну, вы его видели, наверное.

Она встала, подошла к окну и ткнула пальцем в сторону нейтралки.

— Вон он, картуз. Там и лежит. Когда нас поставили цепочкой и погнали на ваш дом, Андрюшка понял, что происходит. Его тоже в цепь поставили, я заступилась, и меня рядом идти заставили.

— Живой он? — спросил Кузьма.

— Живой. Когда их потом отпустили, он ушёл с остальными. А меня оставили — фриц-офицер сказал, что я полезная, потому что понимаю немецкий. И вот я здесь.

Она села обратно, подтянула шинель плотнее и добавила:

— Ещё кое-что. Я слышала разговор двух офицеров. Они говорили, что к этому дому прибудет подкрепление. Собираются сделать здесь наблюдательный пункт и корректировать огонь артиллерии по русским позициям.

Потапов выпрямился.

— Когда?

— Не поняла точно. Но говорили, что скоро.

— Вот, — сказал я. — Вот зачем нам Таня, Семибородов. Она язык знает. Один подслушанный разговор — и мы знаем, что фриц готовит.

Ванька промолчал. Смотрел на Таню без прежней ухмылки и молчал. Я глянул наверх, в сторону второго этажа, размышляя.

Кузьма полез в вещмешок, достал кусок колотого сахара, жёлтый и в крошках от махорки, и молча протянул Тане.

— Ешь, — сказал он. — Сахар настоящий.

Таня взяла кусочек, откусила и закрыла глаза.

— Как вкусно… я уже и забыла, что такое сладкое.

Я посмотрел на её ситцевое платье, на голые руки с тонкими запястьями и нахмурился. Красиво, конечно. Даже слишком красиво для наших развалин, где каждый светлый лоскут притягивал взгляд не хуже яркой сигнальной ракеты. Платье годилось разве что для школьного класса, для мирного утра с тетрадками под мышкой.

— Тань, — сказал я. — Надо тебя переодеть.

Ванька тут же оживился, но я даже головы к нему не повернул и осадил:

— Семибородов, рот закрой заранее.

— А я шо? Я молчу. Шо сразу Семибородов?

— Вот и молчи в бескозырку.

Потапов поднял взгляд от телефона. Он все поглядывал на аппарат, будто ждал очередного проверочного звонка. Если позвонят — вдруг второй раз не получится провести фрицев? А не позвонят — вдруг уже раскусили? Сиди, гадай.

— Во что переодеть? — задумчиво проговорил командир.

— В то, в чём можно ползать и не светиться на полдома, товарищ лейтенант. Платьице светлое, волосы тоже. Демаскировочка выходит.

Таня молча опустила голову, посмотрела на себя и кивнула без всяких обид. Коровин ушёл в дальнее помещение и через минуту приволок немецкий вещмешок, Там среди прочего была нательная рубаха серого цвета. Еще принес немецкую шинель цвета «фельдграу» с оторванным хлястиком, штаны и сапоги, снятые с самого щуплого убитого фрица. Штаны и сапоги были всё равно велики, зато целые. Сашка нашёл ремень. Косынку, чтобы прикрыть кудри, вырезали из подкладки шинели. Кузьма достал из своего сидора запасные портянки, повертел в руках, вздохнул и протянул Тане.

— Держи. Чистые почти. Вчера сушил.

— Спасибо, — сказала она.

— Только это… — Кузьма смутился. — Не нюхай.

Бойцы прыснули. Таня впервые по-настоящему улыбнулась, и глаза ожили.

Мы снова натянули плащ-палатку в углу, и через несколько минут вместо школьной учительницы в милом платье из-за неё вышла худенькая фигура в серой рубахе, перетянутой ремнём чуть не вдвое. Волосы спрятала под косынку. Ванька посмотрел и, вздохнув, сказал:

— Эх, была русалка, стала разведчица.

— Живая разведчица лучше мёртвой русалки, — ответила Таня.

— В яблочко, — сказал он без обычного балагурства.

И тут снова зажжужал сигнал вызова в немецком телефоне. Мы все разом обернулись, будто из него вот-вот мог вылезти живой фашист.

Обращение автора:

Друзья! Если нравится книга, поддержите ее, пожалуйста, лайками «на меткий выстрел Скрипачу».

Спасибо!