Я поднялся на второй этаж нашего дома и выбрал позицию у пролома в стене.

Ствол и цевье маузера обмотал оторванным куском мешковины, чтобы вороненый металл не отсвечивал на солнце. На оптику навесил грязную тряпицу, тщательно извалянную в кирпичной пыли. Лицо, вымазав пальцы, перечеркнул несколькими полосами сажи, на плечи и на каску накинул плащ-палатку защитного цвета. Надо будет сделать, конечно, нормальный маскировочный костюм, типа «Лешего» — нашить лохмотьев, чтобы размывало силуэт и скрадывало контур среди развалин. Но пока работаем с тем, что есть.

Громкоговоритель снова ожил. У фрицев целые агитационные роты пропаганды существовали, со спецмашинами, оснащенными усилителями и огромными металлическими громкоговорителями, и вещали они на километры, но здесь, в руинах, да к тому же простреливаемых, на машине не проедешь. Наверняка работала лёгкая полевая установка, переносной громкоговоритель, запитанный, видимо, от штатного аккумулятора.

Строкин, падла, всё заливал на все окрестности, какая хорошая у него там житуха. Что настоящий враг — это большевики и Сталин, а немецкая армия якобы тут как самые что ни на есть освободители.

Листовками немцы наши позиции забрасывали регулярно, но политсостав и особый отдел сурово бдили, немедленно приказывали собирать и жечь, чтобы основная масса бойцов не то, что прочитать, даже бы и глянуть в их сторону не успевала. Потому как с боевым духом и так негусто, а кто послабее характером, мог и совсем духом упасть в таких условиях. Но листовку можно сжечь, а голос из громкоговорителя не заткнёшь. Хочешь не хочешь — каждый услышит. И вот бывший ротный старшина теперь прямо-таки соловьем заливался.

Самого Строкина я не видел. Ни его, ни немцев из пропагандистской команды. Но разглядел через оптику громкоговоритель — железный рупор, выставленный в пролом стены. Дистанция небольшая, меньше ста метров. Рядом с рупором никого. Стоит себе и вещает, а агитатор сидит где-то в укрытии, за полуразрушенной стеной.

Когда Строкин затих, снизу, из нашего дома, раздался зычный голос Кузьмы. Сибиряк осторожно высунулся из оконного проёма и гаркнул на всю нейтралку, а голос у него был мощный, под стать его медвежьей конституции:

— Витька! Ты, что ли, базлаешь? Это я, Бабаев Кузьма!

Пауза. Потом из-за стены, уже без громкоговорителя, видимо, немцы не дали вещать через аппаратуру вне запланированной программы, — донёсся голос:

— Он самый! А ты там ещё не сдох, гнида?

— Да не серчай ты, Витька! Что было, то было! Я так-то и сам сдаться хочу! Один я тут! Примете?

— Да завсегда! — оживился голос за стеной. — Уже сегодня с тобой шкалик опрокинем.

— А точно накормят? Не брешешь?

— Да чтоб мне сдохнуть, Кузьма!

— Да знаешь, Витька, — сибиряк сменил тон. — Слабо верится. Держат поди тебя под дулом, побитого, как пса помойного, и заливаешь ты тут. А ну кажи свою харю довольную, что не под стволами автоматов.

— Ага, нашёл дурака! — отозвался Строкин.

Бабаев долго не молчал, момент не терял. Хмыкнул и тут же ответил с задором:

— Ну так и думал я, Витька. Брехун ты масти редкостной, всегда таким был. Держат тебя там, как есть, с «Вальтером» у виска и сапогами охаживают. А рожу не кажешь, потому как синяя она у тебя и опухла вся от господских сапог. И сдохнешь как шелудивый пёс.

— Сапогами, говоришь? — голос Строкина зазвенел от злости. — Да это ты скопытишься! Не немцы, так свои к стенке поставят! А мне здесь шнапс наливают! Форму новую дали! Ни синяка, ни тумака на всем теле! Это твои придумки, потому что завидуешь!

— Ну-ну, — крикнул Кузьма. — Брехать, только воздух сотрясать.

Строкина задело. И он сделал то, чего я так ждал.

На пару-тройку секунду он рывком показался из-за стены — высунул только голову, чтобы Кузьма его видел. Через прицел я разглядел холёную выбритую морду в фуражке РККА без звёздочки, новенький советский ватник нараспашку поверх гимнастёрки без петлиц. И вправду — выбритый и сытый, сука.

— На-кася выкуси! Убедился? — крикнул он и хотел было по-быстрому нырнуть обратно, но не успел.

Я нажал на спуск. Цейссовский прицел этой модели — штука довольно хреновая, но я к нему уже вполне приноровился.

Бах!

Пуля вошла ему точно в глаз. Голова дёрнулась, и предатель повалился назад, за стену. Был Витька — и нет Витьки.

Со стороны немецких позиций, конечно, тут же застрекотал пулемёт. Пули защёлкали по кирпичу, выбивая рыжую крошку. Но я уже откатился от пролома в глубину комнаты и укрылся за обломком перегородки. Не делай два выстрела с одной позиции, если можно уйти после первого. А я ушёл, и очень даже вовремя ушел.

Немцы ещё поливали эту точку с минуту. Пулемётные очереди хлестали по стенам. Потапов, пригибаясь, прошёл по первому этажу:

— К оконным проёмам не подходить! Головы не поднимать!

Каждый и без него сообразил: пока обстрел, носу не казать даже на секунду. Днём мы вообще старались не приближаться к окнам-дырам, только дозорные на втором этаже зорко следили за немецкими позициями, укрывшись в расщелинах.

Я спустился вниз. Кузьма, на которого мы ловили Строкина, как на живца, сидел у стены и держался за голову. Из-под ладони по виску бежала тонкая ниточка крови.

— Ранен? — спросил я.

— Да ерунда, царапина, — сибиряк убрал руку и оскалился во всю ширь необычно белых зубов. — Рикошетом чиркнула, до свадьбы заживет.

Он поднялся, шагнул ко мне и схватил медвежьей ладонью мою. Тряс так, что сотряслось всё тело.

— Ну, удружил, Скрипач! Ну, молодец! Век благодарен буду. Успел гниду порешить, а он всего и было, что на пару секундочек харей своей бесстыжей светанул, а ты р-раз!

— Раз — и в глаз! — радостно подтвердил Ванька.

Он был со мной и все видел во время короткой охоты на агитатора: я спрятал его чуть поглубже в комнате.

— Отвёл я душеньку, — басил сибиряк. — С меня причитается.

— Свои люди, сочтёмся, — улыбнулся я.

Кузьма повернулся к Потапову.

— Товарищ командир, ну сами же видели. Парнишка стреляет — залюбуешься. Доложите в штаб полка, чтобы его в снайперы определили. Чего он тут с нами киснет.

— Не сегодня завтра немцы на штурм пойдут, — отрезал Потапов. — А если пойдут, то каждый человек на счету, будем отбиваться. Отступать нам нельзя, за Волгой для нас нет земли.

Это были не просто слова, и каждый здесь это знал. Они будто проходили по жилам, по ногам, укореняя нас здесь, на этой усыпанной осколками и телами земле. Потому Потапов и не подбирал долго фраз, а сказал просто, что знал: все это поймут. Потом он отвёл меня в сторону, за перегородку, подальше от бойцов.

Вытащил из кармана пачку «Беломора» — командирам в составе пайка полагались папиросы, а не просто махорка — и закурил, прикрывая огонёк ладонью. Затянулся, выпустил дым через нос.

— Будешь? — протянул мне пачку.

— Не курю, товарищ лейтенант.

Потапов с удивлением убрал пачку. На фронте не курили буквально единицы, без табака всё-таки здесь совсем худо.

— Ну так что вы сказать-то хотели, Михаил Андреевич? — спросил я.

Потапов помолчал, разглядывая папиросу в пальцах. Потом заговорил тихо, не глядя мне в глаза.

— Я про то, что не надо тебе пока в снайперы. Заберут тебя в полк, а я что делать буду? Нас и так с гулькин нос осталось. Не взвод, а считай большое отделение. Истончились мы, Скрипач… И дальше сохнуть будем. Сам понимаешь…

Он затянулся и продолжил:

— А ты… ты как-то мыслишь по-иному, понимаешь? Другие бойцы не так думают. Когда ты рядом, мне спокойнее. И бойцы — гляди, как на тебя смотрят. Воспряли даже малость. Оно и понятно, молодой, зелёный, музыкантишка вчерашний, а фашистов лупит, как орехи щёлкает. С боевым духом сейчас, ой, как тяжко, Сотников. Должны верить бойцы, что выживем и победим врага ненавистного. И про победу ты тогда хорошо сказал. До сих пор вот тут ёкает, — он хлопнул себя по груди. — Так что ты, Сотников, пока не рыпайся. Тяни лямку в моём взводе и под пули не лезь, береги себя. Это приказ. Жить ты должен. Понял?

Я помолчал. Он был прав — по-своему, по-командирски прав. С другой стороны, в снайперском подразделении я бы принёс больше пользы полку, а с ним всему фронту. Но Потапов смотрел не дальше своего взвода, и в масштабе этого взвода и этих развалин — лейтенант был чертовски прав.

— Буду с вами, — сказал я. — Что бы ни случилось.

— Ну вот и ладно, — выдохнул Потапов и улыбнулся.

Улыбка вышла усталая, но от нее так и тянуло искренностью.

Он протянул мне руку.

— Благодарю за службу, красноармеец Сотников.

— Служу Советскому Союзу, — ответил я и пожал ладонь в ответ.

* * *

Ближе к вечеру, когда стрельба поутихла и наступило зыбкое затишье, я занялся делом. Нужно было соорудить маскировочную накидку. Немецкий снайпер, которого я подстрелил, оказался в обычной форме цвета «фельдграу». Судя по экипировке и по вооружению, а именно по модели оптического прицела, я предположил, что это был не совсем снайпер, а, скорее, так называемый марксмен, меткий стрелок. Такие не были в пехоте вермахта какой-то редкостью. До классических снайперов они не дотягивали, но всё-таки стреляли гораздо лучше среднестатистического солдата. Этот марксмен не охотился за нашими позициями, в его задачу входило прикрывать тот наблюдательный пункт, который мы теперь заняли.

Плащ-палатку для работы я расстелил на полу. Стандартная, брезентовая, метр восемьдесят на метр восемьдесят. На фронте её уважали — и тент из неё соорудишь, и вместо одеяла сгодится. Мне досталась жёлто-зелёная, для поля-леса нормально, а для городских развалин уж слишком зеленушкой отдаёт. На фоне серого бетона и рыжего кирпича такая заметна сразу.

— Ты чего это затеял, Скрипач? — Ванька подсел рядом, жуя галету.

— Маскнакидку делаю.

В той жизни я видел снайперские масккостюмы даже и ценой с подержанную машину. Сетчатая основа, 3D-лохмы, мультицветные лоскуты, крепления под траву и ветки, ткань с пониженной заметностью для «ночников» и тепловизоров. Считай, целый инженерный проект, который на фронте сорок второго пришлось заменять мешковиной, грязью и запасом терпения.

Ваньку за его любопытство я отправил на поиски нужных составляющих. Требовалась мешковина, проволока потоньше, суровая нитка, если найдётся, и любые тряпки, чем замызганнее, тем лучше.

Ванька весь хабар принёс через двадцать минут. Два мешка, моток телефонного провода, обрывок бечёвки и ворох тряпья. Провод я распустил на жилы, медный в сторону, стальные — самое-то. Потом распорол мешки ножом, а один распустил по шву — вот и суровая нитка. Мешковину нарезал на полосы шириной в два пальца. Пусть и неровные, чем кривее края, тем лучше. Ровный край глаз цепляет, а рваный будет намного лучше сливаться с фоном.

Плащ-палатку я надрезал аккуратнее, сделал этакие надсечки в шахматном порядке через каждые пять-десять сантиметров. В них как в шлевки продёрнул полосы мешковины, завязал узлами с изнанки. Полосы легли неровными рядами, местами перекрывая друг друга, словно черепица.

Потом взялся за цвет. В Сталинграде зелёного нет — город весь серый, местами с рыжиной, а зачастую теперь просто черный. Я наскоблил горсть рыжей кирпичной крошки, растёр в ладонях и хорошенько вбил в мешковину. Часть полос вымазал сажей. Другую часть обвалял в серой цементной пыли. Получилось пятнисто, без единого чистого цвета, то, что доктор прописал.

Это было ещё не всё. Теперь требовалось обработать капюшон, туда я нашил лоскуты погуще, чтобы закрывали голову и плечи. Круглый контур головы глаз ловит мгновенно. Когда ищут стрелка, в первую очередь высматривают очертания головы и плеч. Лоскуты ломали этот контур, превращая верх в бесформенный ком.

И последний штрих — обмотал ленточками «крашеной» мешковины ствол маузера и оптический прицел. Снайперская винтовка блестит на солнце двумя точками — линзой прицела и вороным металлом ствола. Обе нужно так или иначе убрать от чужого взгляда.

На всё про всё ушло два часа. Ванька здорово помогал — резал мешковину и держал плащ-палатку, пока я пришивал да привязывал. Морячок пыхтел и сопел, но работой проникся. И только когда я накинул готовую накидку на плечи и натянул капюшон, он отступил на два десятка шагов и присвистнул.

— Ну, Скрипач… Я бы тебя не заметил. Стоишь, как куча мусора.

Подошел Коровин, оглядел меня, хмыкнул и покачал головой.

— Чудной ты, Сотников. Нормальные люди маскхалаты на складе получают. А ты из тряпок сам мастрячишь.

— На складе мне снайперский не дадут, товарищ старшина. Я по бумагам, считай, стрелок простой, а не снайпер. Да и нет сейчас у нас с вами складов. А эта штука мне жизнь сбережёт.

— Ну, дай бог, — сказал Коровин. — Дай бог.

Я снял накидку, свернул и убрал в вещмешок. Достану, когда понадобится. Потом занялся оптикой.

Линза прицела иногда бликует на солнце — опытный наблюдатель или снайпер засечёт отблеск за сотни метров. Я нашёл у стены негодный простреленный сапог — подошва продырявлена осколком, голенище разорвано. Срезал с подошвы кусочек резины, устроился там же, у стены, положил на обломок кирпича и поджёг. Резина загорелась чадным дымным пламенем, повалила густая чёрная копоть. Я поднёс объектив прицела к этому дыму и медленно повернул линзу, давая копоти осесть на стекло ровным слоем. Тонким, еле заметным — ровно настолько, чтобы убрать блеск, но не потерять саму прозрачность. Картинка в прицеле, конечно, чуть потемнела, зато линза перестала играть на свету.

— А видно-то будет? — с сомнением спросил Ванька, заглядывая через плечо.

— Видно. А если попадётся позиция в тени, протру какой тряпицей — и стекло снова чистое. Минутное дело.

Тем же копотным дымком я подчернил и мушку карабина. Заводское воронение там поистёрлось, металл посветлел, и мушка уже слегка поблёскивала. Теперь она была матовая, без единого отблеска.

Сапог ещё одну службу сослужил — из его голенища я вырезал полоску кожи, свернул в трубку, черным цветом вовнутрь, а снаружи подкрасил под кирпич и примотал жилкой от полевки к переднему торцу прицела. Получилась бленда.

— Это ещё что за штука? — морячок ткнул пальцем в кожаную трубку.

— Козырёк, Ваня. Солнце если бьёт в линзу — то она бликует, даже закопчённая. А с козырьком лучи не достают. Как ладонь над глазами, когда на солнце смотришь.

— Ишь ты, — Ванька покрутил головой. — Скрипач, ты точно музыкант? Или тебя в консерватории снайперскому делу учили?

— В консерватории много чему учат, — сказал я. — Только я консерваториев не кончал и нужным количеством консервов не владею.

* * *

Потапов собрал взвод поздно вечером. Сел на обломок стены, положил планшет на колено и заговорил.

— Значит так, ребята. Фриц сам себе яму вырыл. Их авиация перестаралась — разнесла город так, что теперь их же собственные танки сюда не хожи. Воронки, завалы вон какие, битый кирпич — не проедешь, и тяжелую артиллерию ближе подкатить к нам нельзя, потому что улицы здорово завалены. Техника в этих руинах бесполезна, потому и ведем, одной пехотой, считай, позиционную войну.

Потапов расстегнул планшет, достал аккуратно сложенный листок — видно, записи с последнего совещания у ротного.

— Командующий нашей армией генерал-лейтенант Чуйков приказал на участке обороны в пределах города действовать малыми группами. Пять-шесть бойцов, не больше. Будем работать ночью. Подбираемся к немецким позициям вплотную — на бросок гранаты — и шустро бьём, закидываем гранатами. Забросали и отошли. Или закрепились временно, если позиция выгодная. Задача перед нами: бить и деморализовать противника такими вылазками, ну и трофейное оружие сейчас совсем не помешает. С нашими патронами совсем беда. А фриц не дурак, он ночного боя боится, как суслик орла. Он привык воевать днём, считай по расписанию, и то с поддержкой, сначала авиация, потом артиллерия, потом уже пехота идет. А мы ему это расписание поломаем.

Тут он сжал кулак.

— Это ж штурмовые отряды получаются, — сказал Коровин.

— Они самые. И ещё одно. Немецкая авиация в городе уже не та страшная сила. Когда мы сидим под носом у фрица, лётчики бомбить не могут — своих ведь накроют. Потому фрицы больше пускают ракеты, чтобы показать пилотам, где наши позиции, так вот — приказ: отвечать такими же ракетами. Пускай лётчик наверху разбирается, где свои, где чужие. Пока разберётся — мы уже в другом месте.

— Хитро, — хмыкнул Кузьма.

— Тактика такая, а не хитрость. Командующий генерал-лейтенант Чуйков её лично утвердил. Мы теперь воюем по-другому. Каждую ночь вылазки, не даём фрицу спать спокойно. Пускай дёргается и ежечасно смертушки своей ожидает.

Потапов говорил складно, и я подумал, что на командирских курсах его подготовили на совесть. Политподготовку, видно, тоже прошёл добрую — умел лейтенант подать сухую информацию так, что бойцы слушали и воодушевлялись. Не каждый командир это умеет.

Потапов убрал листок в планшет и обвёл личный состав взглядом.

— Вопросы есть? Вопросов нет. Спать по очереди. Отдыхать, набираться сил, уже завтра ночью, возможно, пойдём работать.

Бойцы разошлись по своим уже привычным местам. Ванька примостился рядом со мной и проговорил:

— Слушай, Скрипач, а мне эта тактика по нутру, — он даже подсел ближе и понизил голос, будто делился секретом. — Ночью подползти, гранатами забросать, р-раз — и назад. Это по-нашему. По-флотски.

— По-флотски — это на абордаж, — сказал я.

— Ну так, а это и есть абордаж! Только сухопутный. Ха!

— А велика ли полоса обороны тут, товарищ командир? — спросил Кузьма, скручивая цигарку толстыми пальцами.

— Двадцать пять километров вдоль берега, — ответил Потапов. — Тянется от Тракторного завода на севере, через заводские посёлки до Мамаева кургана. Дальше — центр города и правый берег Царицы, почти до Бекетовки.

— Двадцать пять, — повторил Кузьма и покачал головой. — А сколько нас на эти двадцать пять? Чтобы ещё и вылазки делать.

Потапов промолчал. Ответ знали все, и произносить вслух никому не хотелось. Потом взводный поправил портупею и сказал:

— Будет пополнение. Обещали.

— Да пока и сами тянем, — хмыкнул Кузьма. — Вот только с боезапасом худо. Гранат — кот наплакал, патронов — ну, на донышке.

Ванька оживился:

— Ну так и надо у немчуры боезапас захомячить. Хлопнули расчёт, обшарили — и до хаты.

— Легко сказать, — поморщился сибиряк. — Думаешь, так просто? Я тут с самого начала, малой. Хлопалка у тебя ещё не отросла, хлопнуть ему. Тут надо подумавши, не с кондачка.

— Да я лопаткой двоих зарубил! — вскинулся Ванька.

Кузьма затянулся цигаркой, выпустил дым и посмотрел на морячка прищурившись.

— Двоих, говоришь… а я одного только видел. Да и тот сам на твою лопатку налетел, пока ты глаза пучил.

— Ничего я не пучил! — покраснел Ванька. — Я его по каске, а потом…

— Отставить, — оборвал Потапов. — Хватит языками чесать. Караул по два часа, смена через Коровина. Семибородов, первая смена твоя. Остальным — спать. Завтра будет длинный день.

Ванька открыл было рот, чтобы возразить, но поймал взгляд комвзвода и промолчал. Подхватил ППШ, проверил диск и полез на второй этаж. На лестнице обернулся и недовольно пробурчал:

— Двоих. Точно двоих. Просто этот валенок не видел.

— Иди уже, герой, — махнул Коровин.

Стало тихо. Бойцы укладывались, подбивая под головы вещмешки, укрываясь шинелями, в том числе и немецкими, что сняли с убитых здесь, в доме. Кузьма докурил цигарку, затушил о подошву. Потапов сел в углу, положил планшет на колени и стал что-то писать огрызком карандаша при свете коптилки, сделанной из снарядной гильзы. Донесение, наверное. Или, может, своё личное письмо.

Я лёг на шинель, заложил руки за голову и закрыл глаза. Снаружи постукивал пулемёт. Где-то далеко справа ухнул разрыв, потом другой, потом стихло. Обычная сталинградская ночь.