Пришлось продвигаться ползком. Немецкие позиции были близко, метров сто пятьдесят, может, двести. Каждый метр по открытому месту давался с потом, а иногда и с матом сквозь зубы. В той жизни-то я намотал по-пластунски немало, а в этом теле пришлось приноравливаться заново — руки длиннее, вес меньше, центр тяжести другой. Но через минут пять тело будто бы вспомнило, что от него требуется, и дело пошло. Ватник защищал от мелких обломков. Шинель я оставил в доме, а ватником разжился, сняв с одного из убитых наших бойцов. Извини, брат, тебе это уже без надобности, а я отомщу.

Ватник для таких вылазок гораздо удобнее, да его и ввели-то в армейское обмундирование как теплую поддёвку под шинель, но уж так он хорошо прижился, что разрешили использовать как верхнюю форму одежды.

Скоро или нет, но я подобрался довольно близко к тому месту, где приметил с высоты второго этажа огоньки. Отсюда, с земли, ничего видно не было — фонарики мелькали где-то в углублении, в воронке или окопе, не поймешь. Правее, метрах в семидесяти, торчал угол многоэтажного дома — стены осыпались от авиабомб, но вот этот единственный угол ещё стоял, выпирая в ночное небо этакой осыпающейся скалой.

И если забраться наверх, обзор получится что надо.

Пополз к развалинам, через битый кирпич и покорёженные балки перекрытий. Добрался до основания стены. Снизу угол дома выглядел неприступным — гладкий кирпич, ни одного нормального уступа, разве что мелкие выбоины от осколков. Но сбоку, где обрушилась лестничная клетка, из завала торчали деревянные балки, куски дощатых перекрытий и обломки стен, и всё это складывалось в некое подобие лестницы.

Я поправил винтовку и полез. Доска под ногой предательски заскрипела и бухнулась вниз. Я удержался от падения, нащупав стопой выступ. Но в ночной тишине звук распространяется дальше. Я замер…

Чуть переждал — вроде, пронесло. Полез дальше.

Ступил на кирпичный выступ, ухватившись за арматурный прут, уцепился за край разрушенной кладки. Она угрожающе качнулась, но устояла, только с лёгким с шорохом посыпалась крошка. Я прижался к стене и стоял так, пока не затихло. Ещё рывок — и я оказался на уровне третьего этажа, в проломе стены, откуда и открывался обзор.

Там внизу, за нашими позициями, лежала величественная Волга, тёмная, с тусклыми бликами луны. Дальний левый берег видно не было. А гораздо ближе, метрах в шестистах, из воды поднимался остров. Наши использовали его как прикрытие для небольших судов: пока катер шёл за островом, немецкие наблюдатели его не видели. Но стоило обогнуть — и судно оказывалось на открытой воде, на виду. Эту полоску реки, самый опасный участок, каждый раз нужно было пересекать на полном ходу.

Я глянул вниз, туда, где видел тот мигающий свет. Темно. Только угольки тлели — кто-то курил. Пролетела дежурная ракета, залив всё мертвенным светом, и я разглядел в воронке миномётный расчёт.

Тяжелый по нынешним меркам, узнаваемый миномёт GrW 34 на двуногом лафете. Цифра 34 означала, что принят он был на вооружение еще восемь лет назад. Труба смотрела как раз на оконечность острова, ровнёхонько туда, где наши суда выходили из-за прикрытия на открытую воду. Фрицев пятеро: офицер — командир взвода, наводчик, он же связной, заряжающий и два подающих. Рядом сложены в выкопанной нише ящики с минами.

Вот что вы задумали, гады? Просекли, что суда здесь проходят, и расположили миномёт аккурат на позицию для обстрела. GrW 34 — аппарат серьёзный: скорострельность до двадцати мин в минуту, дальность больше двух километров. Для лёгких катеров и гражданских пароходиков без брони, считай, верная смерть. Теперь нашим переправщикам придётся совсем худо. Да и нам тоже… Ведь всё снабжение шло с левого берега.

Без сухарей и махорки ещё можно сколько-то перебиться, а вот без боеприпасов — труба дело. Как отобъёшься, одной лопаткой? Я уже насмотрелся, как наши обшаривают каждый труп — и свой, и чужой, — извлекая обоймы и гранаты, и как из разбитых пулемётных гнёзд выковыривают даже и вдрызг погнутые пулеметные ленты, чтобы любой ценой извлечь патроны.

Нужно было снять расчёт. Или хотя бы вывести из строя ключевых — командира и наводчика. Без них миномёт, что слепой котенок.

Я кое-как устроился в проломе стены. Позиция неидеальная — узкая площадка, не самый лучший упор для ног, но хотя бы глубина какая-никакая была, чтобы длинный ствол маузера не торчал наружу. Из покореженного толстого провода, свисавшего сверху, я скрутил петлю и сунул туда ствол поглубже, используя её как подвесной упор для цевья. Жесткий упор безусловно лучше, но на безрыбье и ППШ пулемёт. Этого достаточно, чтобы стабилизировать винтовку в такой неудобной позиции. Маузер я пристрелял ещё засветло. Оптика цейсовская непривычна, но к перекрестию в прицеле приноровился. На такой дистанции, а до воронки было метров сто с небольшим, промахнуться трудно. Если только не спешить.

Оставалось ждать рассвета. Ночью стрелять нет смысла — через оптику ничего не разглядишь. И вот начало светать.

С высот Мамаева кургана ударила немецкая батарея — 105-миллиметровые гаубицы дали несколько залпов по левобережному леску. Вряд ли они что-то там разглядели, но фрицы знали, что на том берегу всегда скопление наших: пополнение, подводы с провиантом и боеприпасами ждут переправы. Били, считай, на авось, могут себе позволить, сволочи.

Рассветное солнце вычертило Волгу. Сначала проступил силуэт острова, потом заблестела водная гладь. И тут вдруг из-за островной оконечности вырулил катер. Маленький, допотопный, гружёный под завязку — еле выжимал узлов десять. Похоже, срочная доставка, и, скорее всего, боеприпасы, раз рискнули выйти на рассвете. Думали проскочить на небольшом судне.

— Давай, родной, давай, — прошептал я, прижавшись щекой к прикладу. — Пока не засекли.

Засекли. Моргнула лампочка вызова телефона, командир взял трубку, выслушал приказ и отдал команду.

Внизу, в воронке, зашевелились. Наводчик получил координаты, прильнул к прицелу, заряжающий поднял мину и опустил в ствол трубы.

Бухнуло.

Первая мина ушла по навесной траектории и разорвалась далеко в стороне от катера, подняв столб воды у берега острова. Судя по слишком яркой вспышке, это была пристрелочная. Вторая легла ближе к катеру, подняв фонтан. Третья — ещё ближе. Чёрт! Вилка сужалась.

У катера оставалось полминуты. Может, меньше.

Я смотрел через прицел на миномётный расчёт. Солнце, наконец, вылезло выше и заглянуло в их воронку. Теперь я видел каждого.

Один из подающих тащил очередную мину, что-то говорил, голоса я не слышал, но видел, как тот хохотал и скалился, будто вышел на пикник с колбасками и шнапсом. Поднял он мину даже чуть выше нужного, красуясь перед товарищами.

И тут командир взвода встал и шагнул к наводчику — проверить поправку прицела. Встал прямо перед ним, на одной линии. Две фигуры, одна за другой, голова к голове. Пуля калибра 7,92 мм, выпущенная из маузера, на ста двадцати метрах сохраняет убойную силу, достаточную, чтобы пробить двоих насквозь. Я это знал.

Другого шанса не будет. Да и катер…

Но нет, рано. Я ждал.

Заряжающий поднёс мину к дульному срезу трубы и отпустил. Мина скользнула в ствол, ударник наколол капсюль, и миномёт утробно рявкнул, выбросив облачко дыма.

В эту же секунду я нажал на спуск.

Бах!

Звук моего выстрела слился с грохотом миномёта. Совпал почти идеально — я рассчитал момент, ждал, когда заряжающий отпустит мину, и примерно уже запомнил, сколько времени она идет по трубе вниз. Отдача ощутимо толкнула в плечо, качнув подвесной упор.

У лафета миномёта повалились сразу двое. Командир и наводчик распластались дохлыми тушками. У обоих пробита голова. Пуля прошла навылет через первого и достала второго. Никто в расчёте сразу не чухнул, что произошло, — выстрела не слышали за грохотом собственного миномёта.

Я спешно передёрнул затвор. Гильза вылетела, новый патрон встал в казённик. Нужно было срочно уходить с точки, но я не удержался и позволил себе ещё один выстрел. Целил в заряжающего, но один из подносчиков, поняв, что сработал снайпер, дёрнулся и неуклюже стал пригибаться, перекрыв обзор. Пуля ушла ему в лопатку. Он свалился. Двое других вышли из оцепенения и упали зябликами, слившись с землей.

Всё. Уходим.

Я спрыгнул на балку, потом дальше вниз, сиганул через глыбу кирпичной кладки. Над головой уже щёлкали пули — стреляли из станкового пулемета откуда-то с возвышенности на немецких позициях. Заметили фрицы мой выстрел. В предрассветных сумерках вспышка на дульном срезе карабина видна издалека, и опытный наблюдатель срисует позицию за секунду. Не зря некоторые советские снайперы предпочитали мосинку, а не самозарядную СВТ — у «Светки», поговаривали, вспышка заметнее из-за более короткого ствола.

Я упал на землю и пополз назад, к нашему дому. Теперь не напрямик, приходилось петлять, используя каждую ложбинку, каждую впадину, укрываясь за обломками стен и обгоревшими стволами тополей. Полз так быстро, как никогда не ползал ни в этой жизни, ни в той.

Бах! Бах! Сзади загрохотало. Координаты явно передали артиллерии, и снаряды ударили в угол дома, где я только что сидел. Кирпичная кладка осыпалась до основания, подняв тучу пыли.

Хрен вам! Выкусите! Успел.

Вот и наша позиция, дом впереди совсем близко. Я перекатился в воронку, отдышался. Последний рывок — метнулся за вывороченный обломок фундамента, потом дальше, и вот я уже внутри. Взвод был на ногах, бойцы заняли огневые позиции. Взрывы переполошили всех.

Внизу сразу наткнулся на Потапова. Комвзвода стоял у пролома с пистолетом в руке, хмурый и озадаченный.

— Сотников, твою мать, ты где был?

— Вывел из строя миномётный расчёт, товарищ лейтенант. Они заняли позицию для обстрела переправы. Уничтожена живая сила противника в количестве двух человек, командира и наводчика. Третьего снял — может, убил, может, ранил. Там, за насыпью, в ста метрах на восток противник организовал минометную точку в воронке. Координаты нужно передать в штаб полка, пусть решат вопрос с артиллерией, чтобы угомонить.

Потапов уставился на меня. Хотел рявкнуть — по лицу видно было, как у него дёргается жилка на виске, — но что-то остановило.

— Ты что, самовольную вылазку устроил? — проговорил он, но уже не зло, а как-то растерянно.

— Проявил боевую инициативу, товарищ лейтенант. Я же вас ночью будил, говорил про фонарики.

— Фонарики… — Потапов почесал затылок. — Ах ты чёрт, я думал, мне приснилось. Устал, подвыдохся я, Сотников, вчерась. Реальность со сном попутал, и так вот бывает.

Он помолчал, посмотрел на меня, на маузер за моей спиной, на мои затертые до черноты локти ватника, на серое от пыли лицо.

— Ладно, Сотников. Проверим. Координаты запиши и отдай связному, передадим в штаб. А пока можешь привести себя в порядок. Грязный же, как чёрт. Там от немцев бочка с водой осталась. Мойся. И поспи, раз всю ночь не спал.

— После победы отоспимся, товарищ лейтенант, — улыбнулся я.

Потапов посмотрел на меня долгим взглядом. Сам он выглядел не краше: щетина на впалых щеках, под глазами чернота. Потом вдруг это вытянутое от жуткой усталости лицо исказилось в усмешке со сдерживаемой горечью.

— После победы, говоришь… — повторил он и помолчал. — Знаешь, Скрипач, тут порой кажется, что мы не доживём и до завтра. Что нас просто сотрут в порошок вместе с этими развалинами. А потом такой вот чумазый музыкант приползает из ночи и говорит — «после победы». И хочется верить, чёрт возьми… Есть в тебе что-то, чего нет ни у кого. И у меня в том числе…

— Так и вы верьте, — сказал я твёрдо. — Победа будет.

Потапов кивнул, натянул пилотку и пошёл к связному. А я сел у стены, прислонил маузер рядом и закрыл глаза. В одном он совершенно точно прав, нужно было поспать хотя бы час. А потом снова начнётся. Умыться можно и потом… сил нет…

* * *

Занятый нами дом торчал на нейтральной полосе, чуть ближе к немецким позициям, чем к нашим. Но тут-то и была его сила — миномётам он не по зубам из-за толстых стен, из мелкой артиллерии по такой громадине палить бессмысленно, всё равно что тыкать вилами в стог сена наугад., а тяжелая артиллерия могла так вдарить, что накроет и немецкие позиции.

— Молодцы, соколики, — Коровин кряхтел, обходя каждого и выдавая пайку махры. — Держим дом, держим. Живы будем — не помрем.

Впервые от его слов повеяло чем-то похожим на бодрость. Но тут же старшина, как всегда, всё испортил:

— Ежели, конечно, бомбу на нас не сбросят. А то прилетит «лаптёжник» — и поминай как звали.

— Отставить упаднические разговоры, — гаркнул Потапов.

— Так я ж взаправду говорю, товарищ командир.

— Не нужна нам такая правда. Если бомбу сбросят, значит, все одно выживем. У нас приказ держать дом, а умирать приказа не было. Ночью пришлют связиста с телефоном и наблюдателя, будет отсюда обозревать немецкие позиции и корректировать огонь артиллерии.

— Хм, так это ж провод надо тянуть через нейтралку, — почесал затылок Коровин.

— Протянут. Не твоего ума дело.

Только закончил старшина нагнетать про бомбардировщики, как высоко в небе и вправду раздался тяжёлый гул. Все замерли и задрали головы. Гул был объемный, с характерным подвыванием двух несинхронизированных двигателей. Нет, не рваный треск истребителя. Это бомбардировщик, такой звук я уже выучил.

— Ну вот, Степаныч, — проворчал Кузьма, здоровенный сибиряк из старослужащих, оказавшийся здесь раньше всех нас. — Накаркал. Язык что помело, придержал бы.

— В укрытие! — оборвав всякое ворчание, скомандовал Потапов.

Укрытие в полуразрушенном двухэтажном доме — понятие условное. На верхние этажи лезть нам нельзя. Оставаться посреди комнат — тоже гиблое дело. Бойцы вжались в проёмы на первом этаже — там несущие стены толще, и если рухнет перекрытие, есть хоть какой шанс. Ванька забился под лестничный марш.

— Куда? Сдурел! — крикнул я. — Иди ко мне.

Сам я вжался в дверной проём и задрал голову, прислушиваясь.

Конечно, ничего не видно. Гул нарастал. С того берега по самолёту ударили наши зенитки, послышались далёкие хлопки. Самолёт прогудел над нами и ушёл дальше. Ничего вроде бы не сбросил.

— Ха! Струхнул, гадина! — Ванька отряхнулся. — В штаны наложил! Зенитчики-то наши поддали жару!

— Зенитчики не достали, — сказал Кузьма. — А сбрасывать ему нечего было. Или не по нас летел.

И тут с неба посыпалось белое. Вначале никто ничего не понял, а потом в проломах появились бумажки. Агитационные листовки кружились в воздухе и залетали через оконные проёмы.

— Опа-на! — воскликнул Ванька и схватил одну на лету. — На цигарки! На самокруточки! Немчура бумагу подогнала. Получите, распишитесь.

Не читая, он сложил листовку вчетверо и сунул в карман гимнастёрки.

— Ты что? — Потапов нахмурился. — Под трибунал захотел? Уничтожить вражескую листовку. Немедленно.

— Ну, товарищ командир, добрая ж бумажка, — заныл Ванька. — У меня кисет полный, а газетка истрепалась, намокла. Не в чем крутить.

— Будешь без курева. Ты прочитай сначала, что там написано.

— Да я по-немецки не разумею.

— А ты глянь, глянь, — Потапов остервенело смял в кулаке одну такую. — Там по-русски.

Ванька развернул листовку и стал читать, шевеля губами. Лицо у него вытянулось.

Я подошёл и заглянул через его плечо. Листовка была отпечатана на газетной бумаге. Наверху — орёл со свастикой в когтях. Ниже крупными буквами заголовок: «ПРОПУСК». И текст: «Предъявитель сего, не желая бессмысленного кровопролития, оставляет ряды Красной Армии и переходит на сторону Германских вооружённых сил. Предъявителю гарантируется жизнь, питание и трудоустройство на освобожденных от большевизма территориях».

А ниже — фотография. Мужик в форме старшины РККА стоит на фоне какой-то стены, в одной руке бутылка водки, в другой — кусок сала. И улыбается в объектив так радостно, будто позирует для семейного альбома. Под фото была ещё и подпись: «Старшина Виктор Строкин, добровольно перешедший на сторону Германии».

— Пропуск, понимаешь? — Потапов ткнул пальцем в листовку. — Если у тебя такую бумажку особист найдёт — сразу к стенке. И меня следом, как командира. Сечёшь?

— Ух, я ж не знал, товарищ командир, — залепетал Ванька.

Чиркнул спичкой и поднёс к листовке. Бумага вспыхнула, и Ванька бросил горящий комок на пол. Остальные бойцы молча собрали листовки и сожгли.

— А это что за старшина на фотографии? — спросил я. — Подставной? Или настоящий?

— Да настоящий, чтоб его так, — сплюнул Кузьма и стукнул кулаком о ладонь так, что шлепок отозвался по голым стенам. — Гнида редкостная. Я ж здесь раньше всех вас. Помню его. Это до Коровина старшина у нас был, Строкин этот самый.

Кузьма сел на обломок стены, достал кисет и стал сворачивать самокрутку. Руки у него были в ссадинах, пальцы толстые, но махру он отсыпал сноровисто и привычно, даже не глядя.

— Когда ещё немец не так напирал и со снабжением было попроще, водку нам выдавали. Наркомовские сто грамм на человека в сутки. И мерил этот Строкин нам водку мензуркой. Говорил, аккурат сто грамм, товарищи. Да только потом оказалось, что мензурка-то у него не водочная, а для отмера махорки. Мы, олухи, не знали, что нас каждый день обкашивают. Не доливал, гад. По чуть-чуть, по грамульке, но ежели на весь взвод пересчитать — барыш жирный получался.

— Так неужели не разглядели, сто грамм там или нет? — спросил худой боец Сашка.

— Да ну. Снабжение-то ночью приходило. В темноте. И так шарахаешься от каждого звука, что не до поглядок. А потом вижу я одним разом, как этот Строкин вместе с ездовым и поваром в блиндажике режутся в карты и при этом водку дуют. Нашу водку, ворованную. Ну, не выдержал я и в морду ему засветил. А потом, вдобавок, кто-то сообщил на него куда следует.

— И что?

— Смекнул Строкин, что корячится ему трибунал. А у нас суд какой? Прибыли товарищи, на скорую руку накалякали приговор — и к стенке. Ну или в штрафную роту, а тут хрен редьки не слаще. Почуяла эта гнида, что жареным пахнет, — и на ту сторону он и дёрнул. К фрицам.

Кузьма закурил, выпустил дым и добавил тихо:

— Встречу в бою — убью падлу.

— Встретишь вряд ли, — сказал командир. — Его, скорее всего, в лагерь отправили. Или вообще шлепнули, чтобы не возиться.

— А может, и к немцам в пропагандисты определили, — предположил я. — Если его на листовках печатают, он им нужен живой.

Сказал — и тут же засомневался, надо ли такое произносить.

— Слушай, Скрипач, — Кузьма положил мне на плечо тяжёлую ладонь. — Ежели ты его в прицел поймаешь — шлёпни по-братски маслину в лоб. Ты ж у нас лучше всех стреляешь. Лады?

— Шлёпну, Кузьма. За мной не заржавеет. Таких в первую очередь надо.

И тут с немецкой стороны ударил громкоговоритель. Хриплый голос, разнёсся над развалинами, торопливый, с говорком:

— Ребята! Родненькие! То, что вам комиссары говорят, — хрень собачья, всё враньё! Немцы меня встретили по пропуску. Покормили, обогрели. Документы готовят, в тыл отправят, работу дадут. Так что переходите, пока не поздно! Пока вас вши не загрызли или с голоду не окочурились! Ну, не верите? Это же я, Витя Строкин! Старшина ваш! Свой, родной!

Голос оборвался. Тишина.

— Вот сука, — скрипнул зубами Кузьма.

— Свой, родной, — передразнил Коровин и сплюнул. — Родная тебе, Иуда, только верёвка на шею.

Я повернулся к Потапову.

— Разрешите, товарищ лейтенант, убрать агитатора по-тихому.

— С ума сошёл, Сотников? Как ты его по-тихому уберёшь? Там немецкие позиции.

— Есть кое-какие мыслишки, — сказал я.