Мы влетели в здание через проломы в стене, перепрыгивая через кирпичи и балки.

Первый немец выскочил из-за простенка. Молодой, карабин без штыка — замахнулся прикладом, метя в мне голову. Я не стал уклоняться. Шагнул навстречу и сделал выпад со всего маха от бедра штыком.

Метил в живот, но чертов фриц в последний момент споткнулся о кирпич, и узкий четырехгранный клинок упруго вошел ему в грудь. Продолжив падение и вгоняя штык еще глубже, немец выронил карабин, и уже лёжа на земле, захрипел, схватился обеими руками за штык. То ли обратно выдернуть хотел, то ли не отдать.

Я рванул было винтовку на себя, но штык засел в груди намертво, и тут же на меня навалились двое. Один справа, с ножом. Второй — слева, с «маузером», пытался меня насадить на плоский штык. Я отшатнулся, и немецкий штык прошелся по рукаву гимнастёрки, распоров ткань у локтя. Первый тут же ударил своим ножом, но я уже был готов. Перехватил его запястье, резко провернул наружу и выкрутил до хруста, вынуждая того упасть. Немец вскрикнул как-то хрипло, пальцы разжались, и он завалился на спину. А нож уже перехватил я, впечатав в его морду каблук.

Боковым зрением уловил движение сбоку. Второй немец оказался слишком близко для работы штыком и успел-таки врезать прикладом мне в плечо. Удар вышел смазанным, но и этого хватило, чтобы я поскользнулся на мелких кирпичных осколках и упал. Фриц замахнулся снова, сверху метя в голову.

Зубодробительный удар был неминуем.

Я чудом откатился, и затыльник приклада врезался в кирпич там, где только что была моя голова. По щеке хлестнула рыжая крошка. Я рванулся вверх, одной рукой ухватился за ствол его карабина, второй ткнул ножом в живот, но немец дёрнулся, и клинок прошёл мимо цели, распоров только добротное сукно у него на боку. Немец пнул меня сапогом в грудь, пытаясь вырвать оружие. Но я не отпускал. Выпустил нож, ухватился за карабин обеими руками и рывком подтянулся к фрицу вплотную.

Наши лица оказались в какой-то ладони друг от друга. В моём взгляде презрение и злоба, в его — смертельный ужас, словно он уже знал, прочёл на моём лице, что вот сейчас я вцеплюсь зубами прямо в глотку. Но я пальцами вцепился в глаза. Фашист дико заорал, выпустил карабин и обеими руками судорожно ухватился за мои запястья, пытаясь оторвать от себя. Мы повалились, но я не отпускал, всё давил большими пальцами ему на глаза, и пальцы постепенно погружались в глазницы.

И тут кто-то шарахнул меня в спину чем-то тяжёлым. Не дожидаясь второго удара, я откатился в сторону. Надо мной навис ещё один в «фельдграу» — но этот второй раз не стал бить, а вскинул ствол карабина, целя мне в грудь. Всё. С такого расстояния не промахнёшься.

Та-та-та!

— Полундра! — услышал я.

Короткая автоматная очередь прошила немца поперёк груди. Он дёрнулся, выронил карабин и повалился на меня. Я спихнул тело вбок и увидел Ваньку. Морячок метался по залу, бил прикладом ППШ, иногда коротко стрелял — в такой свалке зацепить своих было запросто, поэтому он больше работал тыльной стороной автомата, а не палил из него. Патроны надо беречь, при такой схватке не напасешься. Но моего немца снял чисто. Молоток, Ванька!

Я так и знал, все же патроны у Ваньки быстро закончились. Диск опустел, и морячок отшвырнул ППШ. Рванул с пояса лопатку, перехватил, как учил старшина, и рубанул ближайшего. Но попал по каске. Раздался звон. Зато уже второй удар пришёлся по руке, по предплечью. Немец завопил, отшатнулся, а морячок рубанул ещё раз под каску, уже точно по шее, и немец сполз на пол.

Я вскочил, подхватил немецкий карабин с пола и, передернув затвор, пальнул в ближайшего фрица, орудовавшего штыком, тот рухнул. Не успел передёрнуть затвор, как на меня набросился здоровенный унтер-офицер. Сгрёб за горло и, прижав к стене, стал сосредоточено давить. Массы во мне нынешнем раза в полтора меньше, чем в этой туше. Его толстые пальцы-клещи впились в кадык, как когти медведя, и воздух кончился сразу. Отбиться не получалось, оттолкнуть тоже не могу.

Сука фашистская!

Тогда я ухватил его затылок обеими руками, что есть силы рванул к себе и вцепился зубами в его мясистый нос. Стиснул челюсти и рванул головой.

Немец забыл про мою шею мгновенно. Отпустил, заорал белугой и схватился за лицо. Кровь хлестала между пальцев. Я выплюнул ему в морду кусок плоти вместе с кровью, и пока он шатался, ослеплённый болью и ужасом, я толкнул его что есть силы. Немец свалился навзничь. Тогда я подхватил с пола карабин и ударил штыком. Метил в грудь, но в горячке руки дёрнулись как-то вверх, и клинок вошёл в горло, располосовав надвое кадык. Унтер захрипел, булькая кровью.

Я выдернул штык, передёрнул затвор, вскинул карабин — но стрелять уже было не в кого.

Мы победили.

Только здоровенный боец-сибиряк, фамилию я его пока что не знал, добивал лежащего фрица булыжником, сидя на нем сверху. Камень весил с полпуда. От удара стальная каска прогнулась, а лицо вмялось внутрь. Боец зачем-то ударил ещё раз и только после этого с шумным выдохом отбросил камень.

Стало тихо. Вокруг так и стояла тонкой взвесью пыль, и в горле скрипело, будто песка наглотался. Я стоял посреди комнаты с чужим карабином в руках, а во рту кровь врага. Я сплюнул на пол, вытер губы рукавом, и рукав обильно окрасился бурым.

Ванька стоял у стены, привалившись спиной к кирпичной кладке, руки у него подрагивали. На заточенном краю лопатки влажно темнела полоса.

У меня во рту стоял отвратительный железный привкус, и сколько ни сплёвывай — не уходил.

В той жизни я пару раз читал немецкие мемуары. Офицеры вермахта писали, что рукопашная с русскими — самое тяжёлое испытание на Восточном фронте. В Европе к началу войны ближний бой считался пережитком. Современное оружие позволяло воевать на дистанции, и зачем дуриком лезть на штык, если можно расстрелять противника из пулемёта за сотни метров. У немцев рукопашная подготовка, конечно, существовала, за неё даже давали нашивку, но реально на практике ставку делали на огневую мощь и манёвр. Воевать они умели, надо отдать должное, но на расстоянии. А когда расстояние кончалось и оставались только штык, лопатка и кулак — терялись.

Один фашистский генерал написал потом в воспоминаниях: кто не побывал в рукопашной с русскими, тот не видел настоящей войны.

Немцев же пугала та остервенелость, с какой наши бились до конца, до последнего вздоха. И били всем, что попадет под руку. Вот и я сейчас рвал врага зубами. В самом прямом смысле.

Я вдруг вспомнил стихи, которые со школьных лет, крепко врезались в память, простые и честные поэтические строки четверостишия:

Я только раз видала рукопашный,

Раз наяву. И тысячу — во сне.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.

Подошел Ванька, посмотрел на меня, потом на кровь у меня на подбородке, потом на лопатку в своих руках. Сглотнул.

— Я видел, Скрипач, как ты морду ему погрыз…

— Ну извини не до реверансов было, тем более руки заняты были, — хмыкнул я.

— Знаешь, я вот думал, что на войне всякое повидаю. Но чтобы так…

Он, крепкий парень, рвано выдохнул и на секунду зажмурился.

— Бьём врага, Вань, чем под руку придётся. Хоть бы и зубами. Не забывай. Нам помирать никак нельзя.

— А ухо если куснуть? — Ванька нервно хохотнул. — Поможет?

— В ухе мало нервов, Вань. Глаза и нос…

Ванька снова хохотнул. С подрагиванием передернулся, но хохотнул. И от этого ему стало чуть легче.

Из пыли вынырнул Потапов. Он и еще двое бойцов уничтожили пулеметную двойку в соседнем зале. Гимнастёрка порвана на плече, лицо в крови, но на ногах стоит твердо, в добела стиснутых пальцах зажата рукоять пистолета.

— Второй этаж! — скомандовал он. — За мной!

По частично обвалившейся лестнице мы кое-как поднялись наверх. Там успели поработать наши, старшина Коровин и с ним еще двое бойцов. В дальнем углу лежал убитый худой немец. Рядом, почти под рукой у него, телефонный аппарат с отходящим проводом, а ближе к оконному проему стояла стереотруба на треноге. Это был немецкий наблюдатель-корректировщик. Тот самый, из-за которого мы сюда и полезли. Его напарник-телефонист лежал у окна, скрючившись, в луже крови.

У другого окна распластался снайпер. Тот самый, мой. Валялся на боку, неловко подогнув ногу. Пуля вошла ему в плечо и пробила грудь. Рядом с трупом валялась винтовка с оптикой.

Я поднял винтовку — Маузер 98к, она же Kar98k. Сейчас самое массовое стрелковое оружие вермахта. По сути, это карабин, потому как ствол чуть короче, чем у стандартной винтовки. Но в обиходе называют винтовкой.

Карабин с полуторакратной оптикой «Zielvier». Тёмное деревянное ложе, воронёный ствол. Проверил затвор: ходит помягче, чем у мосинки. Немцы делали оружие добротно, тут спорить глупо. Однако оптика дрянная. Всего в полтора раза увеличивает. Эх… но для начала сойдет.

Потапов подошёл, посмотрел на убитого снайпера, потом на меня, потом на маузер в моих руках.

— Скрипач, это ты его снял?

— Я.

— Молодец. Доложу ротному.

— А может, меня в снайперы определите, товарищ лейтенант, — я качнул карабин в руке. — У меня и инструмент, теперь соответствующий имеется.

Потапов помолчал. Поднял с пола пустую гильзу, покрутил в пальцах и бросил обратно.

— Знаешь, что, Сотников. Пока оставь маузер себе. Но решать будет товарищ Иваненко, командир роты. Есть у нас в роте два снайпера уже, и толку с них, как с козла молока… а в моём взводе каждый боец на счету. Из окопа, знаешь ли, тоже метко бить нужно. Так что не лезь пока. Неизвестно ещё, доживём ли до утра. Сейчас немцы прочухают, что дом взяли, и начнётся. Миномёты, конечно, нас не возьмут, но, если лёгкую пушку подкатят, тогда худо.

— Нельзя здесь всем оставаться, — сказал я.

— Приказ был закрепиться, Сотников. Или для тебя приказ командира батальона — пустой звук?

— Оставьте здесь меня и пару бойцов, — сказал я. — Если артиллерия начнёт работать, всем незачем помирать. А пехоту, если что, отобьём при поддержке из ваших окопов.

Я помирать тоже не собирался, но вряд ли немцы будут отбивать дом ради одного только наблюдательного пункта. Им проще отработать его с расстояния. А я уже видел, что стены толстые, укрыться от снарядов есть где. И лучше, как раз троим, а не всем взводом.

Потапов недолго помолчал. То ли думал, то ли не хотел при бойцах признавать, что я прав.

— Ты, Сотников, меня под трибунал подведешь за такое своеобразное толкование приказа командования. Слушай приказ, — выпрямился лейтенант и повернулся к старшине. — Раненых перевязать. Трофейное оружие и боезапас собрать. Выбрать каждому позицию, выставить часовых. Ждём темноты, потом раненых оттащить в окоп.

— Жрать-то как охота, — пробурчал сибиряк.

Он уже сидел на корточках и выкладывал на пол содержимое немецкого ранца, а сам при этом светился, как ребёнок под ёлкой. Ванька тоже потрошил трофеи.

— Смотрите! Шоколад! — Ванька поднял тёмную плитку в вощёной обёртке, развернул, понюхал и откусил угол. Пожевал, сморщился. — Вот немчура чертова. Не шоколад, а камень, твёрдый, как кирпич, а горький-то какой, аж во рту вяжет, словно черемухи кулек сжевал. Тьфу…

— Ну ты всё-то не лопай! — прикрикнул на него кто-то. — Харя треснет, другим оставь!

— Другим — вон, тушёночку берите, — Ванька вытащил из ранца жестяную банку с немецкими буквами и цифрами на донышке, повертел в руках и швырнул бойцу. — А это что у нас? У-у… Галеты!

Он тут же достал и пачку галет в бумажной упаковке, разорвал, захрустел.

Обстановка разрядилась мгновенно. Минуту назад эти люди кололи штыками, били лопатками, резали ножами — сражались насмерть, а теперь потрошили немецкие ранцы с весельем, какое бывает только у людей, переживших смерть и вдруг обнаруживших, что жизнь продолжается, и в ней даже есть шоколад и консервы.

Бойцы передавали друг другу банки, хрустели галетами, делили тёмную плитку. Худой боец, Сашка, нашёл пачку немецких сигарет «Юно» — тонких, в красивой коробке с орлом, и закурил, блаженно щурясь. Но недолго. Всего через пару секунд он нахмурился и плюнул.

— Слабые, — оценил курильщик, выпуская дым. — Не махорка, конечно. Как воздух куришь. Но ничего, сойдёт.

— А ну-кась, дай штучку на пробу, — подскочил к нему Ванька.

— За штучку бьют по ручке.

— Немчуровое барахло зажилил? — возмутился Семибородов.

— Да шуткую я, — разулыбался Сашка. — Бери хоть всю пачку… такой дряни не жалко.

В другом ранце обнаружился сыр в обёртке из провощённой бумаги. Сибиряк поднял его на ладони, как драгоценность.

— Братцы, сыр! У фрицев сыр! — объявил он с таким восторгом, будто нашёл слиток золота. — Вот же живут, гады! Сыр на передовой! Мы тут сухари грызём, а они сыр жрут!

— Ну а теперь мы жрём, — хмыкнул Коровин и отрезал себе кусок ножом. Пожевал, кивнул. — Годный сыр. Но кубанский добрее будет. Вот скажу я вам, ребята, фашист — тварь, а снабжение у него поставлено. Этого не отнимешь.

— Ты, старшина, за фашиста не агитируй, — беззлобно ответил сибиряк.

— Я не агитирую. Я жру его сыр. Это называется трофей, добытый у врага, а не агитация.

Бойцы рассмеялись. И от этого смеха стало теплее, хотя вокруг лежали ещё не убранные трупы, пахло порохом и кровью.

За окном садилось сентябрьское солнце, и косые лучи били через пробоины в стене, расчерчивая пыльный воздух рыжими полосами. Тела немцев оттащили в дальнюю комнату и забросали обломками, предварительно стянув с них сапоги. Своих убитых положили у стены, рядком, прикрыв плащ-палатками. Их было шестеро: Рябков, парень, бросивший гранату, и ещё четверо, чьи имена я не успел узнать.

Война дала нам несколько часов тишины, кусок немецкого сыра и галеты. Немного. Но сейчас, в этих развалинах, и этого хватало, что бы ощутить: я всё ещё жив.

* * *

Когда настала ночь, я встал в караул в захваченном доме.

Выбрал место на втором этаже — окно с хорошим обзором на немецкие позиции. Но в проёме не маячил, ушёл в глубину комнаты на несколько шагов. Я давно привык работать из глубины, чтобы ствол не торчал наружу и лицо не белело в проёме.

В темноте снайперы не работают, но шальной осколок или пуля достанут где угодно. Да и незачем фрицам показывать, что это окошко — отличное место, слишком удобное для стрельбы, грех такое терять.

Ночь выдалась подозрительно тихая. Когда на войне слишком спокойно, то жди беды, ухо держи востро. Обычный фронтовой фон — перестрелки и хлопки ракетниц — всё это стихло, будто немцы разом уснули. Но я-то знал, что такого быть не может. Затихли — значит, готовят что-то особо пакостное.

Стоял и как только мог вглядывался в темноту. Где-то там, за домами и развалинами залегла немецкая пехота. Фрицы особо не таились, чувствовали себя хозяевами. И вдруг — еле заметно мелькнул свет. Короткий огонёк, будто кто-то на секунду включил фонарик и тут же погасил. Пригляделся. Второй лучик. Потом третий. Левее немецких позиций, на нейтральной полосе. Что же там происходило? Немцы что-то делали на ничейной земле, и делали это ночью, прикрываясь тишиной и тьмой.

Я спустился вниз и растолкал Потапова. Комвзвода спал, привалившись к стене, пилотку надвинул на глаза, руку положил на кобуру — даже во сне не отпускал.

— Товарищ лейтенант, — тронул я его за плечо. — Там огоньки.

Потапов дёрнулся, сдвинул пилотку, уставился на меня мутными со сна глазами.

— Чего?

— Я на часах стоял, увидел свет фонариков. На нейтралке. Немцы что-то мудрят.

— Ну и что? — Потапов потёр лицо ладонью. — Жрут, гады, с фонариками.

— Да нет, это нейтральная полоса. Там жрать нечего и некому. Три фонарика — работают, точно не жрут.

— А ты что, Сотников, пост оставил?

— Ну а как я вам доложу?

— Иди, иди, займи пост. Когда палить начнут — узнаем, что это. Иди.

Время и энергию на жесты в темноте я не тратил, хотя так и хотелось всплеснуть руками.

— Так, когда палить начнут, поздно будет.

— А что мы сейчас сделаем? — Потапов надвинул пилотку обратно. — Ни одного бойца туда не пущу. Всё, иди. Не морочь голову.

Я понял, что спорить бесполезно. Потапов устал до того состояния, когда ему почти все равно. Двое суток без нормального сна — тут любому не до фонариков на нейтралке.

Оставив лейтенанта, я пошёл будить Ваньку.

Морячок спал, свернувшись калачиком у стены, подложив под голову вещмешок. Сопел и хмурился во сне. Я потряс его за плечо.

— А? Что? — Ванька подскочил, хлопая глазами. — Скрипач, ты? А я уж думал…

— Что думал?

— Сон такой дурацкий приснился, — Ванька помотал головой, приходя в себя. — Будто я обратно на корабль вернулся, а на палубе Нюрка стоит в белом платье и держит тарелку с пирожками. И говорит: «Ванечка, садись кушать, война кончилась». А я сажусь, беру пирожок, откусываю — а он из… кирпича. Ну прям как тут все обломки под нами. Представляешь? И Нюрка говорит: «А других нету, Ванечка, только кирпичные». И тут ты меня толкаешь. Тьфу.

— Бредовый сон, — сказал я. — Слушай, твоя очередь дежурить.

Ванька машинально глянул на запястье — сверить время. Но часов там не было. На секунду лицо его дрогнуло — вспомнил, что выменял часы на шоколадку для Нюрки. Потом тряхнул головой и полез за автоматом.

— Заступишь чуть раньше, — сказал я. — Мне тут надо кое-что проверить.

— Чего ещё проверить?

— Увидишь. Пошли наверх.

Мы поднялись на второй этаж. Я показал ему позицию у окна и место, откуда наблюдать.

— Сиди тихо, как мышь. Контролируй сектор. В проёме не мелькай. Если что увидишь — не стреляй, запоминай. Понял?

— Чего? — Ванька зевнул, разинув рот, словно голодный бегемот.

— Рот закрой, — сказал я. — Пуля залетит — подавишься.

Ванька сдержанно хмыкнул и прикрыл рот ладонью.

— Ну а ты куда?

— Вон, видишь огоньки? — я кивнул в сторону нейтралки. — Немцы что-то мудрят. Я по-тихому проверю. На душе неспокойно.

— Куда? А командиру докладывал?

— Докладывал. Сказал — иди, не морочь голову.

— И что, он тебя отпустил?

Спросить моряк хотел подозрительно, с хитрецой, но так хотел спать, что об интонациях оставалось только догадываться.

— Отпустил, — кивнул я.

— Ой, врёшь ты, Скрипач, — Ванька прищурился. — По одному на разведку не уходят. Это самовольная отлучка из расположения подразделения.

— Считай, что боевая инициатива. Но никому ни звука. Ты понял?

— Понял, — Ванька помолчал, пожевал губу. Потом сказал тише: — Ты смотри, Скрипач, аккуратней там. Мы хоть на Нюрку-то забились, но жалко будет тебя. По-настоящему жалко.

— Ну спасибо, — я улыбнулся. — Я вообще-то помирать не собираюсь.

— Ну и ладно. Давай.

Я закинул за спину маузер, поправил на поясе кожаные немецкие подсумки с обоймами — их набралось порядочно, на первое время хватит. Проверил нож на поясе, подтянул ремни. Потом стал осторожно спускаться по лестнице, стараясь не хрустеть кирпичной крошкой под ногами. Прошёл через нижний зал, где спал Коровин, — старшина храпел так, что даже немцам наверняка было слышно, — и выскользнул через пролом в стене наружу.

На улице непривычная после зарева пожаров чернота. Где-то далеко справа постукивал пулемёт. Впереди, на нейтралке, было темно. Фонарики, если и были, все погасли.

Но я знал, где их видел, и уж точно не думал, что это могло мне померещиться. Так что теперь направился туда.