А утром началось.

Сначала ударили миномёты. По вою и разрывам я понял: сперва ещё работали легкие 50 мм, потом навалили чем-то потяжелее, скорее всего 81 мм. От тех разрывов почва уже ходила ходуном, осыпались стенки окопа, и земля лезла в глаза, в рот, за ворот гимнастёрки.

Немцы к тому времени, как я здесь очутился, уже вгрызлись в город почти до самой Волги. Сам Сталинград вытянулся вдоль берега этакой полосой километров на сорок, а в ширину, от реки на запад, местами и восьми километров не набирал. Теперь от этой полосы у нас оставались рваные клочки: где-то несколько сотен метров до воды, где-то километр с небольшим, где-то бойцы держат лишь дом, овраг, подвал. Кусок улицы, за который цеплялись зубами. А за спиной — обрывистый берег и Волга. Отступать было некуда.

Немцы давили, старались, наконец, стеснить нас всех к реке и сбросить в воду. Листовки кидали: мол, всё равно утопим вас в Волге, сдавайтесь. Линия обороны, если её вообще можно было так на текущий момент назвать, шла рвано, с провалами и вклинениями. Соседний взвод сумел уцепиться за фундаменты развалин и выдвинулся на полсотни метров вперёд, другой участок продавили — и вот немцы заняли подвал, перекрёсток, выгодный дом с прострелом на улицу. Бывало, на первом этаже наши, на втором — они, а между ними лестница, заваленная кирпичом, битым стеклом и трупами.

Я слушал бойцов и впитывал. Чем быстрее освоюсь в новой обстановке, тем скорее начну работать в полную силу своих навыков, и вот к этому нужно приступать как можно скорее. Так что осваивал я новую реальность, что называется, на ходу и сразу на практике. На горячей такой практике, где за ошибку не двойку ставят, а холмик. А то и того не будет.

Ведь и города как такого уже не существовало. Уже целый месяц, начиная с конца августа его месили бомбами и артиллерией. Самый большой налет был 23 августа, Сталинград подвергся первой массированной воздушной бомбардировке, которая буквально смешала его с землей. Четвертый воздушный флот люфтваффе обрушился на город всей своей мощью и за полдня уничтожил более половины жилого фонда. После тяжелых фугасных бомб, сносивших каркасы домов до основания, в дело пошли зажигательные боеприпасы, вызвавшие многочисленные пожары. Огромный огненный вихрь опустошил центральные районы и перекинулся на окраины. Процветавший до войны Сталинград стал похож на перепаханное поле с остовами построек и печными трубами. Погибло более 40 тысяч человек… Казалось, что утонувший в огне и дыму город больше не сможет сопротивляться. Несколько десятков, а может, даже и сотен уцелевших горожан до сих пор сидели по подвалам, в том числе уже на немецкой стороне, и слушали над головой чужие сапоги, грохот стрельбы и взрывов.

Как они там пока что выживали, бог весть.

А нам — только вперёд. Или в Волгу.

Снабжение шло ночами. Катера, баржи, буксиры, иногда даже вёсельные лодки — что держалось на воде, на том и возили. Я и сам видел, не каждое судно добиралось до правого берега. Немцы держали природную высоту в 102 метра — Мамаев курган, а с него хорошо просматривались переправы, берег, Волга и Заволжье. Ночью они вешали осветительные ракеты, и река вдруг становилась голой, как ладонь под лампой. Всё, что шевелилось на воде, старались накрыть миномётами, артиллерией и авиабомбами.

А суда всё равно шли. Везли патроны, провизию, медикаменты, пополнение. Обратно забирали раненых, контуженных, тех, кто ещё мог сам добраться до борта, и тех, кого тащили на плащ-палатках.

Немецкое командование к тому времени уже рапортовало Берлину о скором падении города. Может, и праздновали даже — ведь что там, сущие клочки остались. А наши не падали духом. Держались за подвалы, стены, воронки, за каждый лестничный пролёт и каждый пролом. Потому что за спиной была Волга. А за Волгой — страна, Кавказская нефть, черная кровь, всё то, что ещё держало фронт.

— Голову ниже! — орал Потапов, согнувшись, по траншее. — Ниже, я сказал!

Не меньше десятка немецких самолетов Ю-87 заходили в пикирование с воем сирен, и этот нарастающий звук вбивал в землю сильнее самой бомбёжки. Самые точные пикировщики Люфтваффе. Совершали бомбометания при крутом пикировании, так что более половины бомб ложились в радиусе всего 25-ти метров от цели. Этот радиус в два три раза меньше, чем у средних и в десять — чем у тяжелых бомбардировщиков, скидывающих свои бомбы с горизонтального полета.

Машины одна за другой входили в пикирование, и наши позиции накрыло сплошной полосой разрывов: дым и земля взлетели вперемешку. Отработав, «юнкерсы» с рёвом выходили вверх.

Немецкие лётчики всё делали методично, будто на обычной рабочей смене. С Волги по ним лупил бронекатер из двух пушек и ДШКа, ещё какие-то стволы стучали с берега.

— Есть! — воскликнул Ванька, едва поднявший голову, когда один «юнкерс» с дымом вильнул, а от крыла полетели куски обшивки.

Самолет стал разворачиваться, но крыло у него всё-таки переломилось. Он закрутился и понёсся вниз к воде.

— Никогда не думал, что так вот рухнет! — радостно прокричал Ванька.

Юнкерс и вправду падал быстро, буквально врезался в Волгу, видны были только фонтан воды и куски обшивки. Через секунду поверхность сомкнулась, будто ничего не было.

— Скрипач, мы живы?

— Пока да.

— Мать честная, — он попытался улыбнуться, но губы тряслись. — Живые.

Вскоре ударила вражеская артиллерия, но как-то криво. Все больше по соседним участкам.

— Артподготовка перед атакой, — сказал я. — Готовься, моряк.

И не ошибся.

Минутой позже, когда разрывы стихли, немцы полезли в атаку. Шли грамотно: короткая перебежка, залегли, ещё рывок. Кто-то бежит, а кто-то держит нас огнём. Дёрнешься раньше времени, сразу прижмут.

И тут мне бросилось в глаза, что автоматов у них было не много, как потом наврут в кино. Не сплошные МП-40, с которыми у нас любят рисовать каждого фрица подряд. Основная масса шла с винтовками. Автоматы мелькали в руках унтеров, у тех, кто вёл группу.

Я успел это отметить почти машинально, пока вжимался в землю. Лишь бы подпустить ближе. Ещё бы пулемёт заткнуть. Тогда и вся их красивая немецкая выучка пойдёт прахом в этой кирпичной мясорубке.

И вот я уже снова прижал щёку к прикладу, выровнял дыхание и стал прицельно бить по серым фигурам, мелькавшим за бруствером. Трёхлинейка тяжело толкала в плечо, отдача у неё даже больше, чем у моей привычной СВД. Затвор методично лязгал, стреляные гильзы сыпались под ноги.

Выстрел. Один немец свалился сразу. Еще выстрел, и второй дёрнулся, упал, откатившись назад. Третий на бегу ткнулся каской в землю и больше не шевельнулся. Работа пошла.

Рядом строчил наш «Дегтярь». Ванька бил из ППШ. Не всегда в толк, все больше как по нервам, но всё же огнём врага прижимал.

— Патроны береги! — крикнул я, снова поймал в прицел серую фигуру… замер… и снял офицера.

Атаку отбили. Немцы откатились, оставив на ничейной полосе несколько тел. У нас пятеро убитых и семеро раненых. И снова короткое затишье.

— Ты как? — спросил я товарища.

— Одного убил, а может, двоих… — выдохнул он, а лицо серое, не то от пыли, не то от пережитого.

Сидим, дышим, приходим в себя. У Ваньки затекли ноги, в транше-то особенно не расположишься. Он поёрзал, тихо выматерился и покосился на меня.

— Скрипач, не могу я больше. Не приучен так сидеть, как крыса в трюме. Я на палубе всегда двумя ногами стоял, широко. А тут всё, будто отнялись, ломаный компас.

— Сиди пока, терпи, — сказал я. — И не дёргайся.

Ванька достал из вещмешка бескозырку. Хоть форму и сменил, но таскал свою флотскую в сидоре. Любовно потер ленточку.

— Вань, я чего тебя спросить хотел… Что за неприличная надпись у тебя на ленте бескозырки? Сунь Ятсен?

Иван аж взвился:

— Сам ты неприличный! Это китайский революционер такой был! Потом его имя нашему монитору присвоили! Между прочим, одному из лучших на Амурской флотилии!

— О как оно! — глубокомысленно вздохнул я. — А ты на мониторе кем был?

— Сигнальщиком, — гордо сказал он. — БЧ 4. Наш нарком товарищ Кузнецов понял, что одна Красная армия под Сталинградом с немцем не справиться, дал приказ лучший личный состав с флота на помощь направить. С Балтийского и Черноморского флотов личный состав все больше на корабли Волжской флотилии попал, а с Северного, Тихоокеанского и Амурской флотилии на сухопутный фронт… И вот якорь Гитлеру в одно место засуну. Сижу тут с тобой в окопе, вместо того чтобы рассекать воды Амура, стоя на палубе любимого корабля!

Он помолчал с минуту, потом опять за своё:

— Да пошли хоть пройдёмся. Сил нет.

— Где ты тут гулять собрался?

— Ну и нудный ты, Скрипач. Пошли. На махорку патроны махнём.

— Патронов у всех в обрез.

— А махорки у тех, кто раньше нас сюда залез, и подавно нет.

Я сначала хотел его послать. Потом сам пошевелил ногами и понял, что у меня они тоже деревянные. Вздохнул, ещё потянул секунду, две. Ладно, чего там.

— Ну пошли, хрен с тобой.

Мы поднялись и двинулись гуськом по траншее, держа голову ниже бруствера.

Впереди Ванька, за ним я. Шагов десять прошли, завернули за выступ траншеи, и тут сзади ахнуло. Мина легла точно туда, где мы только что сидели.

Нас догнало землёй, комьями и дымом, и осколком лязгнуло по винтовке. Я присел, вжал голову в плечи, а уже потом обернулся.

На том же месте, где была наша точка, ничком лежал боец, тот самый, которого мы угощали ночью тушенкой. Даже имени его не спросили. А теперь и незачем… Голова разворочена, рука неестественно загнута.

Ванька из серого вмиг побелел, облизал пересохшие губы и выдохнул:

— Туда… прямо туда ж прилетела. Зараза.

— Пронесло, — кивнул я, и сам еще не до конца осознавая, что мы с ним буквально чудом избежали смерти.

Осмотрел винтовку: ложа расщеплена осколком в районе шейки. Стрелять можно, но уже будет совсем не прицельно.

Посидели чуток, глядя на воронку и на убитого. Я почувствовал, как по спине прошёл холодок. Сидел человек, курить, может, собирался, о чём-то думал, а через секунду его уже нет.

— Ну вот, — сказал я. — Не зря пошли.

Ванька повернулся ко мне, глаза круглые.

— А я тебе что говорил? Бабкин заговор.

Я уже хотел рявкнуть на него, что он дурень и это просто мина, случай и война. Да только слова застряли. Там ещё тихо осыпалась земля. Я сплюнул и даже машинально перекрестился. Сегодня мой второй день рождения… Или третий уже?

— Пошли давай, заговорённый, назад, — кивнул я на воронку в окопе.

— Туда? А вдруг опять? А?

— Там сейчас самое безопасное место.

— Это почему же? — вскинулся Морячок.

— Снаряд в одну воронку дважды не падает.

* * *

Подошел Потапов, посмотрел на воронку, на разбитую винтовку, на убитого. Перевел взгляд на меня.

— Везучий ты, Скрипач, — сказал он.

— Везение тут ни при чём, товарищ командир. Просто ноги затекли.

— А где твой дружок?

— Здесь я! — Ванька уже тащил откуда-то винтовку Мосина с примкнутым штыком. — Забрал у погибшего бойца из того окопа. На, держи, — гордый своей инициативой, он сунул мне оружие. — А то как же ты с корявой. И штык сними. Мешается же. Вот то ли дело мой «ПаПаШа», верткий, что вошь, быстрый, як стриж.

Морячок любовно провёл ладонью по ППШ. Сейчас этот пистолет-пулемёт был, пожалуй, очень уважаемым в Красной Армии, и все называли его автоматом.

Я на это только усмехнулся про себя. По солдатскому разговору — автомат, спору нет. А по оружейной науке перед нами был пистолет-пулемёт. Настоящие автоматы под промежуточный патрон у нас ещё не скоро родятся. Сначала появится патрон образца сорок третьего года, потом Судаев сделает под него опытный образец, но до серии он не дойдёт, а уже после войны в конце 40-х в армию по-настоящему поступит на вооружение АК-47.

ППШ питался тем же, чем и пистолет ТТ: патроном 7,62 на 25, с узнаваемой бутылочной гильзой. ПаПаШа, как его звали, для ближнего боя вещь страшная. Особенно в развалинах, в подвалах, в лестничных пролётах. Но до настоящего автомата ему всё же было далеко. Одна проблема скорострельность высокая, поэтому прожорливый, а диска у бойца всего два и чужие к твоему автомату могут не подойти.

Я повертел винтовку в руках. Потом вынул затвор, поднёс винтовку казёнником к глазу и осмотрел канал ствола на просвет. Канал был темноватый, с пороховым нагаром, зато нарезы хорошо выражены, грани не слизало. Потом взял патрон, вставил пулю в дульный срез ствола и чуть провернул. На оболочке пули остался тонкий поясок ближе к носику. Чем ближе, тем лучше, выработка ствола, значит, меньше.

Я усмехнулся.

— Живая трёхлинейка, Ваня. Пуля глубоко не провалилась, получается, что живой ствол, и канал без раковин. Годное оружие. Пристреляться бы, понять, куда она кладёт пулю, и будет фрицев лупить как положено.

— Вот умный ты, Скрипач, — подивился Ванька. — А с виду тютя тютей. Бывает же…

Комвзвода тоже посмотрел на меня с удивлением. Похмурился, прикинул, откуда у простого красноармейца такие познания, и я поспешил выдать первое, что звучало правдоподобно:

— Ну как же ж… Десять классов закончил. Не хухры-мухры.

По тем временам это уже было не пустяком. У многих за плечами только по четыре класса, у кого получше сложилось — семь, а дальше жизнь забирала кого в поле, кого к станку, кого на стройку. Полная десятилетка сразу делала человека кем-то вроде учёного. Не профессором, конечно, но для стрелковой роты уже заметная величина.

В младшие командиры таких тоже охотно брали. Грамотный, соображает быстро, карту прочтёт, приказ поймёт, бойцов пересчитает, ведомость не испортит. Дадут полковую школу или сержантские курсы — и вот тебе уже командир отделения, а то и помкомвзвода.

Я, аккуратно и не слишком высовываясь, наскоро пристрелял «новую» винтовку, всадив в обгорелый оконный проём через улицу несколько пуль. Кучность оказалось приличная. Не снайперская винтовка, конечно, но на дистанции на пару-тройку сотен метров, как здесь, вполне рабочий инструмент. А снайперку я добуду. Рано или поздно добуду. Здесь, в этих руинах, снайпер решает многое. Я это знал из книг, а теперь должен был доказать это на практике.

Наступала вторая ночь в Сталинграде. Над городом снова взлетали ракеты, и пожары освещали руины зловещим рыжим светом. Где-то слева стучал пулемёт, справа хлопали одиночные выстрелы. Ванька сидел в окопе, привалившись к стенке, и жевал сухарь. Глаза у него были теперь совсем другие — не мальчишеские. За одни сутки в Сталинграде он будто даже не повзрослел, а сразу постарел лет на десять.

— Скрипач, — позвал он тихо.

— Чего?

— А тебе что, вообще, что ли, не страшно?

— Не боятся только блаженные, Вань.

Я хмыкнул и тоже прислонился спиной к стенке окопа. Нужно было поспать хотя бы пару часов. Завтра с утра снова начнётся.

* * *

На следующий день поступил приказ занять дом впереди.

Дом стоял через улицу, метрах в ста двадцати от наших окопов. Каменное тяжёлое строение, изрешечённое снарядами и бомбами. Один угол осыпался, но несколько пролётов ещё держались. И вот там, где-то на верхних этажах, засели немецкие наблюдатели. Один, по докладам, смотрел в стереотрубу, второй сидел на телефоне и по проводу передавал миномётчикам поправки. Стоило нам шевельнуться, как через пару минут по окопам начинали ложиться мины. Соседний взвод Шевелёва за утро потерял больше половины людей. Осталось семь человек из двадцати.

Потапов прошёл по окопам, раздавая приказ. За эти сутки он осунулся, скулы так и обтянуло, но голос держал командный и твердый:

— Я получил приказ от комбата. Сверху давят, дом надо брать сегодня, чтобы наблюдателя выкурить. Будет короткая артподготовка, потом атакуем. Задача: выбить наблюдателя и закрепиться в здании.

Звучала-то задача коротко и ясно, вот только к выполнению была непроста.

— А может, по-тихому как-то, товарищ лейтенант? — проговорил Ванька, с опаской выглядывая через бруствер. — Ночью бы подползли, забросали гранатами.

— Для тебя приказ ясен? — глухо ответил Потапов. — Сейчас артподготовка, потом в бой.

Кто-то из бывалых сказал мне, что средняя жизнь командира взвода на передовой в Сталинграде составляла три дня. Потапов воевал уже вторые сутки. Держался, подбадривал бойцов, шутил сквозь зубы. Его помощник, старшина Коровин, коренастый мужик с рано поседевшими висками, был устроен иначе. Крепкий, надёжный мужик, вот только подбадривать не умел. Ходил вдоль окопа, качал головой и приговаривал:

— Не бойтесь помирать, ребятушки. Ну кто как не мы.

От таких слов бодрости как-то не прибавлялось. Выслушав его слова, кто-то доставал из нагрудного кармана гимнастёрки заветную фотокарточку с волнистым краем и долго смотрел на жену или ребёнка. Кто-то писал письмо, хотя понимал, что, если накроет, письмо вряд ли дойдёт. Даст бог, тело вытащат. И то удача, а куда уж до листков бумаги. И всё же писали.

С левого берега тотчас ударила наша артиллерия. Не «катюши», тем по такой близкой цели работать было опасно, а обычные батареи. Несколько снарядов легли по верхним этажам, подняли кирпичную пыль, отковырнули куски стены и выбили из окон чёрный дым. На миг показалось, что в доме уже никто не шевельнётся. Я в это не поверил. В Сталинграде кирпич держал смерть внутри лучше любого блиндажа. Пулемётное гнездо внизу артиллерия не достала. Немцы устроили его с умом, за толстой кладкой, с прострелом вдоль улицы.

Когда грохот стих, раздался голос Потапова:

— Вперёд! За Родину! Ура-а!

Он высунулся из окопа первым, и в поднятой руке тускло блеснул воронёный ТТ. За ним полезли остальные. Чумазые, злые, с перекошенными от крика лицами.

— Ой, мама, прости, ежели что не так было, — выдохнул Ванька, вскакивая на бруствер с ППШ наперевес.

Я и хотел бы остаться и прикрыть атаку прицельным огнём из окопа, но приказ касался всех. Порой по дурости на такие лобовые атаки бросали даже снайперов, и гибли они целым отделением. Что уж говорить обо мне, пока простом пехотинце.

— За Родину! — гаркнул я и полез следом.

Немецкие миномёты попытались перенести огонь, тут заприметив вылазку, но мы быстро смешались с развалинами и воронками перед домом. Между нами и целью лежали сто метров битого кирпича, стекла и покореженного железа. Из развалин защёлкали немецкие карабины, коротко ударили автоматы, а потом в нижнем этаже проснулся пулемёт.

— Долго не беги! — рявкнул я Ваньке на ходу. — Короткая перебежка, упал, укрылся. Потом снова рывок. Дашь фрицу время прицелиться, снимут к чертям.

Ванька послушался. Рухнул за кучу кирпича. Там, где он оказался бы через пару секунд, если бы бежал дальше, защёлкали пули, выбивая из земли пыльные фонтанчики. Ванька дал короткую очередь из ППШ в сторону вспышек. Снова рывок. Споткнулся, перекатился за обломок стены. Дальше его уже закрыли дым и пыль.

Я тоже бежал от укрытия к укрытию. Воронка. Перекат. Поваленный обгоревший толстый тополь в два обхвата. Присел за ним, вынул винтовку, выстрелил дважды по вспышке в оконном проёме. Откатился.

Немецкий пулемёт застрочил длинными. Переднюю линию атакующих словно ножом подрезало. Бойцы залегли. Атака захлебнулась, не дойдя до дома. Мы лежали носами в землю и отстреливались. Пулемёт бил с нижнего этажа, из чёрного оконного проёма. Иногда затихал, но только на смену ленты. Позиция пулеметным расчетом выбрана грамотно: кирпичная кладка прикрывала его с флангов, а закинуть гранату прямо в окно было почти невозможно. Метров семьдесят по открытому месту, под огнём.

Голос Коровина донёсся справа, из-за расщелины в стене:

— Рябков! Подберись к пулемёту. Гранатами его!

— Есть! — отозвался Рябков, шустрый боец из второго отделения, ползал он лучше всех во взводе.

Парень скинул вещмешок, оставил винтовку, взял заранее подготовленную РГД-33 и пополз. Двигался быстро, буквально всем телом вжимаясь в землю. Вот уже добрался до полуразрушенной кирпичной кладки, укрылся за ней. До оконного проёма оставалось метров тридцать. Рябков выглянул из-за кладки, поднял руку с гранатой.

Бах!

Голова Рябкова дёрнулась, и он упал лицом в битый кирпич. Граната так и осталась зажатой в пальцах.

— Снайпер, сука, — выдохнул Коровин.

Бах!

Второй выстрел. Ещё один боец, едва приподнявшийся за обломком, ткнулся лицом в землю и затих.

— Сейчас он нас, как в тире, перестреляет, — проскрипел старшина, вжимаясь за остаток стены.

Пулемёт не давал поднять голову, снайпер добирал каждого, кто шевелился. Двое убитых за минуту. Паскудное, черт его дери, утро.

— Разрешите мне, товарищ старшина, — сказал я Коровину, почти на него и не глядя.

Хотя сам его разрешения и не ждал. Принялся ползти, не дожидаясь ответа.

— Куда? — крикнул вдогонку Коровин. — Убьёт!

Я не ответил.

Короткий рывок. Упал за обломок стены, вставший на ребро. Хорошее укрытие. Пулемет не возьмёт.

Позицию снайпера я срисовал еще после его второго выстрела. Он работал со второго этажа, из глубины комнаты. Из окна ничего толком не торчало. Но после выстрела в тёмном проёме на миг шевельнулся огонек на дульном срезе ствола, и этого мне хватило. Днём, при свете солнца, такую мелочь увидит не каждый, мигнуло и исчезло, а ведь в воздухе всё время танцуют комья пепла, осколки и пыль. У меня же глаз был намётан ещё с той жизни.

Я скинул вещмешок, положил его справа от плиты и чуть вытащил наружу, будто залёг именно там. Рядом лежал убитый боец. Я взял его винтовку и тоже выставил ствол справа, чтобы немец решил: вот она, цель, готовится стрелять. Пусть переведёт прицел туда и ждёт.

Сам же переполз к левому краю плиты. Перебирался тихо, по сантиметру, стараясь даже плечом не поднять кирпичную пыль.

У меня было мгновение. Выглянуть, выстрелить, уйти. Задержусь, и немец переведёт ствол. Увидит движение с той стороны, откуда пока не ждёт, и положит меня рядом с Рябковым.

— Ну, Лёша, — пробормотал я сам себе. — Работаем.

Выпад на колено. Винтовка вскинута, глаз поймал тёмный оконный проём через прицельную планку, мушка встала на серое пятно в глубине комнаты. Цель расплывалась, но большего мне сейчас не требовалось. Палец нажал на спуск слишком быстро, и для точного выстрела, велика вероятность кивка ствола влево, но расстояние не такое большое, и я рискнул, чтобы уложиться в этот краткий миг.

Бах!

Серое пятно дёрнулось и ушло вбок.

Есть!

Я откатился за плиту. Пулемёт тут же застрочил по стене, где я укрылся. Осколки крошки защелкали рядом, один чиркнул по щеке. Боли в горячке не чувствовалось, только по подбородку потекла тёплая капля.

И тут один из бойцов, я не разглядел кто, поднялся и швырнул гранату в сторону пулемётного гнезда. Граната не долетела, упала перед проёмом и рванула, подняв тучу пыли и кирпичной крошки. Пулемётчику перекрыло обзор. Ствол строчил теперь вслепую, пули пошли веером.

Боец, бросивший гранату, уже лежал. Пулемётная очередь перечеркнула его поперёк груди за секунду до взрыва.

— Вперёд! — крикнул я, вскакивая. — Пока молчит!

Пока пулемётчик ослеп за пыльной завесой, у нас были считанные секунды. Поднялись ещё бойцы. Рывок через открытое пространство. Тридцать метров по битому кирпичу, по щепе, по телам. Кто-то орал «ура», кто-то крыл матом, и всё слилось в один рваный хрип.

Чуть сбоку я слышал крик Ваньки:

— За Родину-у!

И вот мы на позиции немцев. Началась рукопашная схватка.