На рассвете мы добрались до пункта временной дислокации.

Район сосредоточения 1047-го стрелкового полка раскинулся у хутора Барковский. Это был целый палаточный городок, вросший в степные балки и овражки. Роты распихали по лощинам, полевые кухни спрятали под маскировочными сетями, а штабную землянку вкопали в склон холма так глубоко, что над поверхностью торчала только дверь из не струганных досок да труба от буржуйки. От землянки по траве петлял телефонный кабель. На въезде у дороги торчали два постовых с винтовками и красными повязками на рукавах, рядом — узкие окопчики-щели на случай налёта, вырытые на небольшую глубину. У изгороди из кривого жердняка лошадёнки жевали сено прямо рядом с подводами, гружёными ящиками с боеприпасами и провизией.

У палаток медсанчасти на ящиках сидели раненые, которых удалось вывезти с того берега — курили самокрутки, жмурились на утреннее солнышко и ждали отправки дальше в тыл. Кто без руки, кто на костылях или с бинтами на голове. Я подошел и отдал клетку с курами раненным.

— Держите, братки, отдайте на кухню, сварят вам бульона.

Нас растащили по взводам, мы с морячком попали во взвод к Потапову, он вроде сам подсуетился с этим. Теперь лейтенант командовал своим взводом, который должен был вести дальше, на тот берег.

Расположили нас в больших палатках-шатрах. Внутри — дощатые нары в полумраке да запах махорки.

В расположении имелась даже баня, наскоро сколоченная из досок и фанерных щитов, обтянутых кое-где брезентухой. Обещали затопить для нас к вечеру, после занятий, надо будет не упустить. Выдали даже по куску мыла, похожего на серый камень. На бане висела дощечка с надписью «Гарнизонная баня». Какой-то шутник залепил грязью букву «Б», и каждый, кто видел это в первый раз, хихикал в кулак.

Накормили нас перловой кашей с редкими волокнами тушёнки. Каша серая, разваренная до состояния клейстера, да и тушёнка не ахти, больше жилы, чем мясо, но всё горячее, и после ночного марша по степи это казалось вкуснейшим угощением. Бойцы ели молча, сосредоточенно, выскребая котелки до блеска. На войне вообще к еде относятся серьёзно, ведь никогда не знаешь, когда покормят в следующий раз.

После завтрака дали пару часов на отдых, а потом, как вновь прибывших, построили на импровизированном полигоне — утоптанной площадке за крайней палаткой.

Перед строем вышел бригадный комиссар, невысокий плотный мужик с закопченным лицом и ромбом на петлицах. Это сейчас своего рода начальник, только по военно-политической линии, и приказы его равносильны приказам комбрига. Вот такая, как говорится, петрушка пока в Красной Армии — так называемое двуначалие. На каждого командира подразделения приходился свой политработник, и без его подписи ни один боевой приказ не имел силы. В ротах бдили политруки и старшие политруки, а в батальонах, полках и выше — уже комиссары. Перед войной даже пытались во взводах завести политработников из числа старшин, должность им придумали: «помощник политрука», но особо не прижилось — где ж на каждый взвод наберёшь грамотного партийца, члена ВКП (б), да ещё с образованием, когда основную массу бойцов составляли мобилизованные рабочие и колхозники. Впрочем, к октябрю всю эту систему отменят и введут единоначалие, а политруков переименуют в замполитов.

Но пока — сентябрь сорок второго, и комиссара лучше слушать, как отца родного.

Вот комиссар откашлялся, поправил портупею и заговорил зычно, так что слышно было до последнего ряда. Сразу чувствовалось, что человек привык выступать перед народом.

— Товарищи бойцы! На вас возложена важнейшая задача — защита стратегического направления. Города Сталинграда. Здесь пролегают транспортные артерии, соединяющие центр страны с южными территориями, в том числе с Кавказом и Закавказьем. Захват Сталинграда врагом позволит перерезать жизненно необходимые для страны водные и сухопутные коммуникации. Гитлеровские войска стремятся прикрыть левый фланг группировки, наступающей на Кавказ, и создать нам проблемы со снабжением.

Он помолчал, хотя дух переводить ему не требовалось — явно только для того, чтоб все задумались, помозговали. Потом обвёл острым взглядом строй и продолжил.

— И самое главное. Здесь, в Сталинграде, решается судьба войны. Это не только противостояние фашистскому зверю — это противостояние нашей социалистической идеологии западному захватчику. Город носит имя самого товарища Сталина. Германия во что бы то ни стало хочет сломить его. За нами Родина. Она верит вам.

В строю стояла тишина. Ни покашливания, ни шёпота, только где-то в задних рядах кто-то сглотнул.

— В самом Сталинграде сейчас идут тяжелейшие бои, — продолжал комиссар. — Немецкие пехотные дивизии при поддержке танков и авиации бьют по центру шестьдесят второй армии в районе вокзала и Мамаева кургана. Вокзал несколько раз переходит из рук в руки. Враг уничтожил переправы в черте города, захватил южный пригород, Купоросное и вышел к Волге, разъединив шестьдесят вторую и шестьдесят четвёртую армии.

Я слушал, зная всё это наперёд — из книг, из документальных фильмов, из мемуаров, которых в той жизни прочитал десятки. Знал, что будет дальше, знал, чем закончится, и сейчас едва удерживался, чтоб не кивать — это, мол, всё понятно, давай дальше поскорее. Но одно дело знать из книги, сидя в тёплой комнате с кружкой чая, и совсем другое — стоять в строю, в чужом теле, в чужом времени и слушать, как тебе сообщают, что через несколько дней ты сам, собственными ногами, с одной допотопной винтовкой в руках, полезешь в ту самую мясорубку, про которую лишь читал. Да, мы победим, и это станет одним из переломных моментов войны… Но за то будет высокая цена. Долгое и кровопролитное сражение.

— После короткой подготовки вы будете переправлены через Волгу, — закончил комиссар. — Всё ясно?

— Да, товарищ комиссар! — отозвался строй.

И тут один голос, я его уже узнавал, выскочил из общего хора.

— Товарищ комиссар, а разрешите вопрос!

— Разрешаю.

— Я что хочу спросить: чего нас теперь готовить? Мы уже готовенькие! Руки чешутся гадов давить. Поскорее нас нельзя ли отправить?

— Кто такой? — комиссар сурово глянул на строй.

Из строя вперёд шагнул вихрастый:

— Краснофлотец Иван Семибородов.

Вытянулся, расправил плечи, бескозырка не по уставу сдвинута на затылок. Глаза горят, грудь колесом.

— Флот, значит, — кивнул комиссар. — Теперь ты не моряк, а пехотинец, Семибородов, так и знай. Я понимаю, что боевой опыт у вас у всех имеется, за исключением некоторых отдельных бойцов…

При словах «некоторых отдельных», как мне показалось, комиссар скосил взгляд в мою сторону. Наверное, всё-таки показалось. Откуда ему знать, что у моего предшественника нет боевого опыта? Мы сюда только явились, да и за каждого он бы не упомнил.

— Однако подготовка всё же важна, так как уличные бои — это совсем другая тактика, — продолжал комиссар. — Вам нужно освоить некоторые приёмы за оставшееся время. А потом последует переправа на правый берег, в город.

Он запнулся на секунду, и я заметил, как у него дрогнул уголок рта. Конечно, он осознавал, в какую бойню нас посылает.

— Кто думает, что там хватит одной храбрости, решимости тот ошибается. Там надо уметь жить под огнём, окапываться, бить гранатой, лопаткой, прикладом, грызть зубами, если понадобится. Важно овладеть ведением боев в городских постройках. Вот этому вас сейчас и будут учить. И вы сможете доказать свою смелость и верность Родине и товарищу Сталину, — закончил он уже другим тоном, перебив временную собственную слабину. — А форму вам, товарищ Семибородов, тоже выдадут армейскую. Обмундирование, так сказать, должно соответствовать.

Он скользнул взглядом по тельняшке краснофлотца, и вышло почти осуждающе.

— Жалко мне с морской формой расставаться, — грустно проговорил Ванька.

— Отставить «жалко». У нас дисциплина и порядок. И та армия побеждает, в которой есть полная организованность.

Видно было, что бригадный комиссар не просто в уши лил — сам верил в каждое слово, сам проникся. Иногда он цеплялся за портупею и дёргал её в порыве речи, иногда размахивал рукой. Возможно, ему и самому хотелось в бой, но он прекрасно знал, где принесёт больше всего пользы.

Ванька, встав обратно в строй, процедил вполголоса:

— Вот беда бедовая. Неужели придётся мои клёши на обмотки поменять? Эх, раньше все девки мои были, а тут…

— Так где ж ты на войне девок-то увидел? — хихикнул кто-то шёпотом.

— Э, во недоумок. Вон же, в полковом медпункте, — подмигнул Ванька.

* * *

После построения началась тренировка. На полигоне были вырыты глубокие траншеи с ходами сообщения, нишами и тупиками. Стенки траншей подпёрты досками, но только кое-где. Настоящий окоп выглядит совсем не как в кино — это грязная, тесная канава, в которой пахнет сырой землей.

Наш инструктор, бывалый старшина с пшеничными усами, лихо, по-гусарски подкрученными вверх, в выцветшей гимнастёрке и пока еще начищенных сапогах, вышел перед строем, держа в руке малую пехотную лопату. Держал он её привычно, как шеф-повар разделочный нож.

— МПЛ-50, — объявил он ровно, почти даже скучающе, будто в контраст комиссару, и покрутил лопатку в пальцах. — Малая пехотная лопата. Считай, не изменилась с царских времён, и неспроста. Служит оная не только для окапывания, но и как оружие в рукопашном бою. В рукопашной ведь что, там махать не надо. Махнул широко — сам открылся. Бить, ребята, нужно коротко. В шею, в кисть, в лицо. По каске не долбить — дураков нет.

Потом он вдруг метнул ее, и лопатка воткнулась в деревянный щит в десяти шагах и загудела, подрагивая.

— Это вам и мамка, и подружка в бою, — старшина подмигнул строю. — Можно подковырнуть что-нибудь как рычагом, можно при переправе как весло короткое использовать, можно жердину срубить как топором, а то можно, — тут он повернул руку, освободившейся ладонью изображая лопату, — на ней что-нибудь разогреть как на сковороде. Ну и как линейка годится — длина-то пятьдесят сантиметров аккурат, ширина клинка пятнадцать.

Он помолчал и добавил совсем другим голосом, без тени улыбки:

— И противника это оружие деморализует пуще пулемёта. Когда взвод оголтелых бойцов с остервенелыми рожами выскакивает из траншеи и рубит вражину в капусту вот такими приспособами — те, кто это видит, сами в плен сдаются. Проверено уже.

Никто из бойцов за следующие полчаса так и не смог повторить его бросок. Лопатки летели криво, ударялись плашмя или вообще просвистывали куда-то мимо щита. Один умудрился запустить лопатку себе за спину на замахе, так что строй грохнул хохотом.

Обученный боец с МПЛ-50 окапывается лёжа, не поднимая головы, за восемь-двенадцать минут. Необученный тратит до получаса. Существовали даже нормативы, сколько кубометров грунта боец должен отрыть малой пехотной лопатой за час.

Мелочи, буквоедство, формализм? На войне эта разница будет стоить жизни.

Потому после наставлений мы очень быстро перешли к практике. Задача: бой в траншее против автоматчика. Автоматчика изображал боец из соседней роты с холостыми патронами — крепкий рыжий парень в замасленной гимнастёрке, и стрелял он от души, оглушая в тесноте траншеи. Признаться, я удивился, что Красной армии хватало снабжения ещё и на холостые, когда моя гимнастёрка была пошита из такой дрянной ткани, да и манжеты сделали без пуговиц и разрезов, экономя на каждой мелочи. Впрочем, скорее всего, патроны были из довоенных запасов.

Старшина учил: не бояться выстрелов, нападать первым, бить лопаткой, целить в шею и в кисти рук. Каждого пропустили через траншею. Кто-то выскакивал из-за поворота, рыжий автоматчик палил холостыми, и нужно было добраться до него и обозначить удар лопаткой, стальная часть которой была для безопасности обмотана мешковиной. Большинство бойцов при первых же выстрелах приседали и зажмуривались. Инстинкт у ребят ещё не выбит.

После траншей разбились по парам, на рукопашную. Некоторые, намахавшись лопатой, восприняли учебный бой всерьёз — дошло до синяков и тумаков, одному в горячке выбили зуб, и он долго плевался кровью и матами.

— А можно я с этим малахольным? — вызвался мне в пару Ванька.

— Что ж ты, лихой моряк, квёлого какого парнишку себе выбрал? — сделал ему замечание старшина. — Ты бы ещё с бабой подрался.

— Да какой он квёлый! — хохотнул Семибородов. — Вы не смотрите, что кожа белая, как у барышни. Знаете, как он метко стреляет? Вот хочу проверить, так ли он в рукопашной крепок.

— Ну, проверь.

Нас поставили друг против друга. Вихрастый, похоже, вообще не расценивал меня как серьёзного противника, стоял расслабленно, переминался с ноги на ногу, ухмылялся. Ударил первым, но вразвалочку, будто играючи. Я пропустил его кулак мимо уха, сделал захват за запястье, наступил на широченную брючину клёша — и просто толкнул. Ванька запутался в собственных штанах, взмахнул руками и, охнув, сел на задницу, поднимая пыль.

Вокруг загоготали. Позорнее приёма придумать было трудно — я не ударил, а просто оттоптал ему штанину и помог упасть. Ванька побагровел до ушей.

— Ах ты! — вскочил он. — Ну, держись!

И ринулся на меня вновь, уже всерьёз. Да, мой предшественник был молод и худоват. Одно слово музыкант, не грузчик и не тракторист. Но в его теле теперь сидело сознание бойца с пятнадцатилетним стажем. Да и тело-то оказалось жилистым. Мяса, допустим, Сотников пока не нарастил, но рефлексы уже работали, руки знали, что делать, ноги сами находили опору. Я встретил Ваньку коротким уходом вбок, поймал его, развернул всем корпусом и перекинул через бедро. Моряк снова шлёпнулся на утоптанную землю спиной и ошалело уставился в синее небо.

— Да как так-то? Какого ляда? Да что происходит, братцы?

— Слышь, Ванька, — хихикали бойцы. — Может, тебе реально санитарку на бой позвать? Ты только лежать и умеешь. С бабами то оно у тебя лучше выйдет. Кхе-кхе!

Никто пока особо моим навыкам не удивился — все решили, что это морячок сам путается в своих клёшах и спотыкается. Некоторые даже предположили, что Семибородов где-то надыбал шкалик спирта и успел нализаться, потому, мол, его ноги и не держат. Повезло музыканту с неуклюжим противником.

После рукопашки занялись гранатами. Учились отбрасывать немецкие «колотушки» — гранаты М24 на длинных деревянных рукоятках. Выглядели они нелепо — деревянная палка с жестяной банкой на конце, — но такая конструкция позволяла метать их за полста метров даже неподготовленному человеку, значительно дальше, чем наши РГД-33 или Ф-1.

— Граната эта небыстрая. Запал горит семь секунд, в отличии от нашей, — объяснял старшина, покручивая учебную «колотушку» в руке. — У вас есть ещё целая секунда, чтобы отшвырнуть её назад. Если фриц кинул под ноги, так не зевай, хватай и кидай обратно. Только быстро.

Он тут же бросил учебную гранату нам под ноги. Она стукнулась о землю, подпрыгнула и покатилась к сапогам крайнего бойца. Тот дёрнулся назад.

— Вот так и помирают, — язвительно сказал старшина. — Говорю ж, или падай, или откидывай.

Насколько я помнил, взрыв происходил через четыре-пять секунд после выдёргивания вытяжного шнура, но тут важно было даже не знание, а правильный рефлекс. Через час тренировок все лихо отшвыривали от себя учебные «колотушки». Кто-то даже наловчился перехватывать их на лету и кидать обратно — правда, учебные, без взрывчатки, это одно, а боевые, когда в голове стучит «ща рванёт!», — совсем другое.

— Наши гранаты лучше, — кривился старшина. — У колотушек-то внутри дрянь. Чуть влага попадёт — и кирдык, слёживается взрывчатое вещество. Поэтому, бывает, их гранаты и вовсе не срабатывают. Но на то лучше не надеяться.

* * *

После тренировки — скудный обед. В этот раз кислые щи и ломоть черного хлеба с привкусом отрубей.

После морячкам, наконец, выдали армейскую форму. Форсивший в своей тельняшке Ванька Семибородов превратился в красноармейца в обмотках. Из-под пилотки все так же торчал его вихрастый чуб, но прежней лихости как-то вдруг поубавилось. Гимнастёрка сидела на нём пузырём, обмотки он намотал криво, пилотка сползала на ухо. Все заметили, что Ванька погрустнел и осунулся в новом обмундировании. Не понимал ещё, что пехота в клёшах не просто так не воюет, ведь широкие штаны цепляются за всё подряд, и пока выпутаешься, прилетит пуля. Да и черный цвет тут заметнее.

После обеда был небольшой перерыв. Кто курил, кто дремал, подложив под голову сидор. Морячок же отпросился у комроты в палатку с красным крестом.

— Мне, товарищ командир, в наркомздрав надобно, — заявил он, схватившись за бок. — Этот малахольный мне, кажется, ребро зашиб. Пусть девки пощупают.

— «Пощупают», — передразнил ротный. — Будь ты неладен, Семибородов. Догадываюсь, зачем тебе к девкам.

Но Ванька так театрально скрючился и схватился за рёбра, что его, пожевав губу, всё-таки отпустили. Морячок, одёргивая гимнастёрку, поскакал в санчасть. Однако вскоре его оттуда выперли, вмиг раскусив симулянта. Одна из санитарок, суровая тётка в грязном фартуке, вытолкала его за полог палатки и приговорила:

— А ну шагай, симулянт! Ходют тут всякие худобогие.

Ванька побрёл обратно, почёсывая затылок и что-то мечтательно бормоча себе под нос.

Не прошло и пяти минут, как он грустно присел рядом со мной, сорвал травинку, сунул в рот и уставился на палатку медпункта.

— Эх, Скрипач, а я влюбился. Представляешь?

— Уже? — хмыкнул я. — Быстрый ты, Морячок.

— Там такая краля, такая краля, — он чуть выставил руки перед грудью, ладонями изобразил пригоршни, показывая округлости. — Ух! Закачаешься… А я, представь, в обмоточках весь. Эх… рано переоделся. Надо было в морской форме сходить. В бескозырке бы она точно на меня посмотрела.

— Ничего, Ванька, — хмыкнул я. — Какие твои годы. Нам сначала выжить надо.

Не знаю почему, но Морячка ко мне тянуло. Видно, остальные считали его балаболом и гнали от себя, а я терпел и даже слушал. Вот он и делился сокровенным.

— Выжить… Да ты бы ее видел… — горячился Ванька. — Бровки собольком, а взгляд глубокий-глубокий, ну как у русалки, так и тянет в омут. Фигуристая вся, стать ейну даже халат не скрывает. А если бы ей платьишко да каблучков, вместо одёжи полевой — ух!

Ванька сглотнул и вдруг радостно вскинулся.

— Гля, Скрипач! Вот она!

Из медицинской палатки вышла девушка. Белый халат на завязках, кое-где с бурыми пятнами. Под халатом гимнастёрка, на ногах армейские шаровары на пару размеров больше нужного. Но во всём этом балахонистом, со складками сидящем одеянии угадывалась ладная фигура. Русые волосы собраны в узел под белой косынкой, лицо загорелое, с россыпью веснушек на носу.

— Глянь, сюда идёт, — прошипел Ванька. — А всё-таки она на меня запала. Точно говорю.

Он плюнул на ладонь, пригладил чуб, подбоченился. Девушка и вправду явно шла к нам. Ванька даже на всякий случай оглянулся — может, за нами кто стоит? Не ему же такое счастье привалило. Но позади никого не было. Только коза на привязи мирно пощипывала травку.

Красавица подошла и улыбнулась. У Ваньки дыхание перехватило, он открыл рот и набрал воздуха, чтобы выдать какое-нибудь шутливое приветствие — что-нибудь по-морскому лихое.

Но девушка, не обращая на него никакого внимания, подошла ко мне и воскликнула:

— Лёшка! Лёшка, ты как здесь? Привет! А я думаю — ты или не ты? Что встал, что молчишь?

Она обняла меня и поцеловала в щёку.

Ванька сначала побелел. Потом покраснел. Медленно стянул пилотку, смял в кулаке и зло уставился на меня круглыми глазами.

Столько обиды было в этом взгляде, что мне даже самому стало его жалко.

Но жалость пришлось отложить, потому что передо мной стояла девушка, которая знала Алексея Сотникова и была ему рада, — а вот я понятия не имел, кто она такая. Ни имени, ни фамилии, ни откуда она, ни кем приходится моему предшественнику. Память молчала.

И я стоял в ее объятиях и улыбался как дурак, лихорадочно соображая, что сказать, чтобы не выдать себя. Потому что ответить «а ты кто?» такой девушке, которая, к тому же, только что поцеловала тебя в щёку, — это хуже, чем промахнуться из снайперской винтовки.