Двигались мы в ночной темноте. Дорога шла вдоль редкой посадки, где пыль смешивалась с волжской сыростью. Я на себе ощутил прелесть обмоток, все же для больших расстояний они удобнее сапог, да еще и компрессию держат — ноги не отекают, выходит что-то типа лечебных чулок. Всегда считал, что обмотки делают из хлопковой ткани, вроде куска простыни или рубахи, а в реальности они оказались трикотажными.

Звёзды светили скупо, луна, хотя и была почти полная, но тоже еле проглядывала сквозь дымку, а над горизонтом, далеко за невидимой отсюда Волгой, висело грязно-красное зарево над Сталинградом. И в отсветах этого зарева казалось, что ночь так и не наступила, что где-то там, впереди, случился закат, да так и застыл.

Из обрывков разговоров и негромких команд я уяснил, что мы шли к району сосредоточения полка, где-то между Красной Слободой и Средней Ахтубой. Оттуда — подготовка к переправе через Волгу на правый берег, в сам Сталинград.

Лейтенант Потапов шёл чуть впереди и сбоку от колонны, одна рука на кобуре, будто в любой момент готов выхватить пистолет. Молодой ещё, злой от недосыпа, он напряжённо вглядывался в полутьму и дёргал головой на каждый шорох. Его назначили старшим нашего маршевого пополнения, но судя по всему, временно. Его задача была довести нас до пункта переброски.

И вот впереди по дороге обозначился громоздкий тёмный силуэт. Послышался скрип. Потапов поднял руку — колонна неровно остановилась, с шорохом вещмешков и тихим звоном армейских котелков. Кто-то скинул сидор под ноги, кто-то присел на обочину, обрадовавшись передышке.

Из темноты выползла понурая лошадь, еле перебиравшая копытами по разбитой колее, таща нагруженную телегу. Узлы, тюки, старый чемодан, перетянутый ремнями, мешок, плетёная из прутьев клетка с курами — всё это громоздилось поверх соломы так, что телега кренилась на правый борт.

На дощатом облучке сидела женщина в сером платке, рядом мальчишка лет десяти, хохлился, как воробей и тонул во взрослом пиджаке не по размеру, наброшенном на худые плечи. За ними у борта, тряслась старуха, держа на коленях какой-то узел. А в центре телеги, полулёжа на соломе, устроился мужик с перебинтованной головой. Бинт был до самых глаз, а клочковатая рыжеватая щетина закрывала вторую половину лица.

— Стой! — приказал Потапов и шагнул к телеге. — Кто такие?

Женщина запоздало потянула вожжи, хотя лошадь и так встала. Руки у неё заметно подрагивали.

— Свои это, товарищ боец.

— Кто свои? — строго спросил Потапов.

— Из-за Зари мы, беженцы. У родни под Барковским стояли, ночью по хуторам бомбы пошли. Мужика моего контузило, не говорит теперь ни слова. Сказали, к Средней Ахтубе надо пробираться, а там сельсовет людей принимает.

Я смотрел на контуженного. Тот сидел неподвижно, упёршись спиной в узлы, и только глаза всё следили за Потаповым из-под бинта, будто взгляд зацепился и уже не мог оторваться от нашего командира.

— Документы есть? — спросил Потапов у женщины.

Та засуетилась, полезла за пазуху по привычке, потом стала перебирать тюки, рыться в узлах. Наконец, вытащила какую-то смятую слипшуюся бумагу.

— Были, товарищ боец. В доме всё сгорело, вот только справка осталась, да и та мокрая.

Потапов повертел в руках размокший комок — бумага расползалась под пальцами, и разобрать на ней ничего было нельзя. Вернул справку.

— Да свои мы, свои, — запричитала женщина. — Ой, родненькие, отомстите за нас гадам фашистским! А мы молиться будем. Мишка у меня только вот заикаться перестал, вот как бомбили.

Она кивнула на мальчишку. Тот сидел, вцепившись пальцами в борт, и смотрел на нас круглыми глазами.

— Куры вот, — женщина кивнула на плетёную клетку. — Глупость, конечно, какая, но куда ж их бросишь? А может, курочек заберёте, родненькие? Супчик сварите?

Куры тихо переступали лапами, веки закрыты, в полумраке они ничего не видели и сидели смирно.

Я посмотрел на телегу, на тюки, на мужика. Что-то тут было не так. Чутьё, нажитое за годы войны в другой жизни, будто негромко постучалось — не то, не то.

— Почему ночью идёте? — продолжал Потапов.

— Так днём самолёты. Пужливо нам.

— Ясно. Пропустите колонну и проезжайте. И осторожней.

Он потрепал мальчишку по чубу, и пацан встрепенулся, рот открыл, будто хотел что-то крикнуть, — но старуха резко притянула его к себе и прижала очень крепко. Мальчишка что-то хмыкнул, а у старухи у самой руки тряслись.

Устали?

— Боится он, — шепнул мне Потапов. — Людей в форме тоже боится, хотя и свои. Вот что война творит.

— Удачи вам пожелаю, разрешите, — сказал я и подошёл к телеге. — Счастливо добраться.

Протянул руку мужику. Тот помедлил секунду, потом ответил. Ладонь у него оказалась крепкая и холодная. Я задержал её в своей чуть дольше, чем следовало, потом отпустил.

Мы прошли дальше. Телега тронулась, и скрип колёс растворился в ночи.

Я шёл молча, считал шаги. На двести пятидесятом подошёл к Потапову.

— Товарищ командир, разрешите обратиться.

— Что тебе, Скрипач?

— Скрипач? — удивился я.

— Ну как же, ты ж, вроде, музыкант. Вот тебя скрипачом все и кличут.

— А, ну да, конечно. На скрипке играю, — кивнул я.

— Кажись, ты говорил, что на фортепиано.

— Ну и на нём тоже. Не важно. Я чего сказать-то хотел, — я понизил голос и пошёл совсем близко с Потаповым. — Прикажите на перекур встать, а мы с вами потихоньку за телегой вернёмся.

— Зачем? — нахмурился лейтенант. — Что ещё?

— Не сельские. Диверсанты это.

— Чего?

Потапов остановился так резко, что я чуть не врезался ему в спину.

— Я говорю, телегу проверить надо.

— Ты что, Скрипач, в каждом беженце врага видишь? Баба-то русская. Нет у немцев баб на войне, а тем более диверсантов.

— Женщина русская, — согласился я. — Но напуганная. И боится она не бомбёжки, товарищ командир. Она этого своего боится, пассажира — того, кого мужем назвала. Косится на него каждый раз, когда говорит. Мальчонка к бате не льнёт, сидит от него в другом конце телеги. И, вроде, крикнуть что-то хотел, но старуха так сжала — напомнила ему помалкивать, а у самой руки подрагивают.

Потапов недовольно хмурился.

— Ну так война, бомбёжку пережили, вот и трясётся.

— Да вы послушайте, товарищ лейтенант. Тот раненый, говорят — контуженный он, а глаза-то ловкие. Контуженный, он ведь как потерянный — взгляд плывёт, на звук и то не сразу отзывается. А этот, когда вы документы спрашивали, ухом повёл в вашу сторону. Собрано сидит и в напряжении весь. Когда телегу тряхнуло на колдобине, контуженный равновесие не удержал бы, так бы кулём и болтанулся, а этот даже не шелохнулся, только за борт перехватился. И бинт чисто наложен, будто для виду, без раны под ним. Вещи на телеге сдвинуты к одному борту, будто под ними что-то тяжёлое прячут. Для беженца у мужичка сапоги слишком добротные, каблуки косяком подбиты.

Потапов теперь слушал молча, и лицо у него менялось с каждым моим словом. Теперь, видно, он задним числом и сам помечал всё то, о чём я говорил. Но и это было ещё не всё.

— Ну и самое главное, — сказал я. — Руку-то я ему пожал, и что же? Скажу. Не крестьянская это рука. Тяжелой работы не видала. А вот подушечка на правом указательном загрубевшая — как бывает от спускового крючка. Как есть рука стрелка, товарищ командир.

Потапов снял фуражку, почесал в затылке, надел, снова снял, снова почесал.

— Ну, ёшкин кот, Сотников, ну ты даёшь, — проговорил он. — Либо ты сам диверсант, либо фантазия у тебя будь здоров. Откуда ты все эти расклады знаешь? Ты ж музыкант-филармонист.

— Книжки любил читать, товарищ лейтенант. Про войну и шпионов разных. Ох, любо в библиотеке пропадать.

— Где ж ты такую литературу достал? Да ладно, о чём я спрашиваю, какая разница, — он помолчал. — Озадачил ты меня. Ну да, сейчас подумал — в чём-то ты и прав. Странная эта телега. Я от недосыпа прощёлкал, надо было тормознуть покрепче. Да жалко баб и мальчонку. Так… возьму с собой отделение, проверим.

— Нет, — сказал я. — Вдвоём пойдём. Убьют они семью, в расход пустят, как только жареным запахнет. По-тихому надо.

— А ты, значит, умеешь по-тихому? — с недоверием хмыкнул лейтенант.

— Ну… Я на скрипке флажолетом играл.

— Чего?

— Да неважно. Командуйте, товарищ командир. Только не громко.

— Рота, стой! — кивнув, тут же проговорил Потапов. — Перекур. Стоим здесь, не разбредаемся. Песен не горланить, в кусты по двое, воду экономим — шагать ещё далеко. Выдвигаемся по моему приказу.

Бойцы обрадовались. Устало плюхались на землю, подбивая под себя скатки шинелей, доставали кисеты, скручивали цигарки. Огоньки спичек мелькали в сложенных ладонях — прикуривали в пригоршню, чтобы не демаскировать.

Потапов подошёл ко мне.

— Ну, пошли. Если ошибся — я тебе покажу, где раки зимуют.

Помахал кулаком передо мной, но неуверенно. Потому что уже чувствовал, что я не ошибся. И от этого ему было не по себе. Таким жестом он сам себе смелости старался нагнать, а кулак этот подрагивал.

— Так, — проговорил он, когда мы лёгким бегом двинулись назад по дороге. — Как будем действовать?

— Вы идёте кур просить, — сказал я. — Как хозяйка-то предлагала. А я прикрою с расстояния. Пусть думают, что вы один. Подойдёте к телеге, заговорите с бабой, он расслабится.

— Чего — кур?

— Ну, курочек. Петуха в суп. Мол, подумали — каша бойцам уж поперёк горла, а от курочек-то зря отказались.

— А, понял, — Потапов сглотнул, расстегнул кобуру, вытащил ТТ, передернул затвор. В кобуру убирать не стал. оставил в руке.

Еще через несколько сот метров мы увидели телегу. Силуэты видны: женщина на облучке, мальчишка рядом со старухой, а вот контуженного не видать, пригнулся гад.

— Давайте, — шепнул я.

Потапов двинулся к телеге, а я отстал, встал на колено поудобнее, приложил винтовку к плечу и прицелился. Через прорезь прицела видны были только силуэты, но мне хватало.

— Эй, стойте! — крикнул Потапов, выходя на дорогу. — А курочек мы всё-таки заберём! Я тут подумал, хозяюшка, грех от таких харчей отказываться. Супчик бы сварганить, а?

Телега встала. Женщина обернулась.

— Да берите, берите, конечно! — всплеснула она руками и спрыгнула с облучка.

Мужик с перебинтованной головой поднялся и сел, весь напрягся, это было заметно даже по силуэту. Плечи подобрались, корпус подался вперёд, и рука его потянулась куда-то под солому. Какая уж тут контузия — и следов не видно.

— Руки! — рявкнул Потапов, выхватив ТТ из-за спины и наведя ствол на забинтованного. — Руки подними! Хенде хох!

Тот и вовсе забыл, что он контуженный. Мгновенно вскинул руки.

И тут между тюками шевельнулось. Солома раздвинулась, и из-под неё поднялась фигура с автоматом — второй диверсант лежал там всё это время, под тряпками и поклажей, и ни я, ни Потапов его не заметили в первый раз.

Бах!

Я выстрелил раньше, чем ствол узнаваемого МР-40 развернулся в сторону Потапова. Фигура дёрнулась и завалилась набок, автомат грохнул о борт телеги. Короткое передёргивание затвора, досылание патрона, и я прицелился снова, потому что из-за другого тюка полезла ещё одна тень, но так осторожно, что и Потапов его не видел.

Бах!

Второй повалился лицом в солому. Женщина схватила мальчишку, стащила с телеги и вжалась с ним в землю. Старуха прижалась к борту.

— Стоять! — рявкнул Потапов, не сводя ТТ с забинтованного. — Слезай! Сколько вас?

Тот пока что не двигался, только глаза метались.

— Трое, трое их! — завопила женщина. — Не погубите, родненькие! Захватили нас, заставили! Не погубите!

И тут забинтованный рванулся вбок, к старухе. Перехватил её поперёк груди, закрылся ею и прижал к горлу нож.

— Прось пистале-ет! — прокричал он.

И голос прозвучал с характерным прибалтийским акцентом, прорезавшимся на шипящих. Вот почему молчал. Прикинулся контуженным и немым — заговори он раньше, его бы Потапов раскусил.

— Ну! — повторил диверсант. — Или горло сквозь порежу!

Старуха хрипела в его руках. Он держал её грамотно — прикрывался так, чтобы я не мог его достать, уже примерно срисовал, откуда прилетели те два выстрела.

Потапов замер, ТТ ходил в вытянутой руке.

Я облизал пересохшие губы и прицелился. Через прорезь прицела в лунном свете — голова старухи, плечо диверсанта, рука с ножом у горла. В темноте, на полста шагов. Палец потянул спуск, дыхание замерло.

Бах!

Пуля вошла в плечо той самой руки, что держала нож. Рука откинулась плетью, нож выпал и звякнул о колесо. Диверсант вскрикнул, и в эту секунду Потапов рванулся вперёд и рукояткой ТТ саданул ему в лоб. Тот мотнул головой и рухнул навзничь. Старуха осела рядом, хватая ртом воздух.

Я закинул держал винтовку на изготовке и подошёл к телеге. Женщина уже ползла на коленях, тянула Потапова за гимнастёрку, норовила кланяться ему в сапоги.

— Спасибо, родненькие, спасибо! Они же бы нас изжили, как ненужными стали б! Муженька моего родного убили, а этого посадили за место! Заставили ехать, ружём тыкали, нож вот так — к горлу ставили!

— Да ну, прекращайте, встаньте, встаньте, я говорю, — Потапов растерянно пытался поднять её с колен. — Ну что вы…

Мальчишка же всё сидел на земле, прижав колени к груди, и молчал. Слёзы текли по грязным щекам:

— Тятьку моего, тятьку…

Я присел на корточки рядом с диверсантом, приложил пальцы к горлу. Пульса не было.

— Переборщили вы, товарищ лейтенант, — сказал я, поднимаясь. — Двухсотый он.

— Чего? — Потапов просто уставился на меня, настолько был ошарашен.

— Кирдык фашисту, говорю. Надо было помягче — может, чего и рассказал бы. Про задание свое.

— Да, Сотников, извини, что-то я… В горячке да на нервах, — он осёкся и одёрнул гимнастёрку. — Так, а что я перед тобой оправдываюсь? Отставить делать замечания командиру. Ты вообще… Ай, да что уж там… Всё правильно мы сработали. Всё верно. Языка, конечно, хорошо бы, но гражданское население, опять же…

Потапов, наконец, помог женщине подняться. А я собрал трофейное оружие.

— Ну всё, прощевайте, — сказал он. — Мы пошли к своим. Вы до Средней Ахтубы сами доберётесь? Там в комендатуру, и расскажете все. Пусть тела заберут, обследуют.

— Доберёмся, родненький, доберёмся, — кивала женщина. И вдруг вскинулась: — Стойте! Курочек забыли!

Потапов обернулся, посмотрел на неё, потом на меня, потом на плетёную клетку.

— Забирай, Скрипач, — махнул рукой. — Заслужили.

Я передал оружие диверсантов командиру, а сам снял с телеги клетку с курами. Птицы вскидывали крылья, но из клетки не рвались.

Мы возвращались к колонне. Бойцы уже всполошились, услышав выстрелы, — похватали винтовки, кто залёг у обочины, кто присел за кустом. Вихрастый моряк Семибородов выставил ППШ и водил стволом по дороге.

— Отставить, — скомандовал Потапов. — Свои.

Бойцы загудели, но с расспросами не лезли. Потапов подошел ко мне вплотную и негромко спросил, глядя перед собой:

— Слушай, Сотников. Ты как так стреляешь? В потьмах, да с колена, три раза нажал — три раза попал. Откуда у скрипача такая рука счастливая?

— Осоавиахим, ворошиловский стрелок 1 ступени, товарищ лейтенант, — ответил я. — Несколько лет занимался до войны. Стрелковые курсы.

— Да? А чего раньше молчал. Чего скрыл?

— Ну, не знаю… Неважно показалось.

Потапов хмыкнул и покачал головой. Не знаю, поверил или нет, но расспрашивать не стал.

Осоавиахим — ладная легенда. В тридцатые годы стрелковую подготовку в Союзе поставили на широкую ногу. Миллионы людей проходили через курсы Осоавиахима, получали значки «Ворошиловский стрелок» первой и второй ступени, учились бить из трёхлинейки на дистанциях от ста до трёхсот метров. Там же, к слову, выросли многие будущие снайперы Великой Отечественной. Так что Лёша Сотников, музыкант из Саратова, вполне мог в свободное от скрипки время пострелять в тире Осоавиахима и получить свой заслуженный знак. Почему нет.

А мне теперь надо думу думать, как попытаться использовать свои послезнания. Но я понимал и другое. Можно хоть каждый день объяснять командованию, где засада, откуда ждать удара, куда бить, — но кто послушает обычного красноармейца без единого боевого дня за плечами и без доброго слова в приказе. Мне нужна боевая репутация. Нужны подтверждённые результаты, убитые фашисты за спиной и доверие ротного, а лучше командира полка. Вот тогда, может, и прислушаются.

А пока за мной числятся три диверсанта на степной дороге и подстреленный сигнальщик на крыше склада. Для начала сойдёт. А пока я Лёша Скрипач. Красноармеец Сотников, третья стрелковая рота, первый батальон, 1047-й стрелковый полк, 284-я стрелковая дивизия 62-й армии. Вызубрил, блин, на всякий…

Зато с головой из будущего и с руками, которые помнят работу снайпера.

— Рота, выдвигаемся! — скомандовал Потапов.

Колонна зашевелилась, поднялась, зашуршали вещмешки, загремели котелки, кто-то чертыхнулся, наступив другому на ногу. Я шёл в колонне и нёс клетку с курами.

Зарево Сталинграда наливалось над горизонтом, и с каждым километром становилось только ярче.