На рассвете меня растолкал взъерошенный Ванька.

— Вставай, Скрипач! Кажись, фриц прёт!

Сон как рукой сняло. Мы выглянули в окно — и впрямь, серые фигуры бежали к дому, мелькая среди развалин, то и дело прижимаясь к земле.

— Приготовиться! Без команды не стрелять! — закричал Потапов. — Подпустим их поближе.

Боезапас приходилось беречь, особенно не густо было с патронами к нашим трофейным немецким пулемётам. Я занял позицию на втором этаже, отшагнул чуть в глубину комнаты, чтобы ствол не торчал наружу. Расстояние до немцев — около сотни метров. Самое рабочее.

— Сотников, начинай! — раздался крик Потапова. — После твоего выстрела — огонь на поражение!

Счёт открыла моя «Светка». Выстрел — и один фриц ткнулся наземь.

— Огонь! — скомандовал тогда Потапов.

Застрекотали пулемёты, грохнули винтовки. Но тут немцы выкинули штуку, какой никто не ожидал. Они принялись швырять гранаты — только не боевые, а дымовые. Между нами и атакующими едва ли не в один миг встала плотная белёсая завеса. А немцы под её прикрытием побежали еще быстрее.

То тут, то там мелькали среди дыма и обломков серые фигуры. Но они были на открытом месте, и мы быстро выкашивали тех, кого только могли разглядеть. Они огрызались из карабинов, иные пёрли в полный рост, или, останавливаясь, вставали на колено для выстрела.

— Что они творят? — выдохнул Ванька, скосив очередного. — Они что, бессмертные?

Но скоро их замысел прояснился. Мы выкосили первую шеренгу — и вторая рванула в атаку, ровно в тот миг, когда пулемётчики вкладывали полную ленту, а бойцы доставали новые обоймы. Ванька перезаряжал свой ППШ, да и у меня «Светка» опустела — я быстро сменил магазин.

Вторая шеренга бросилась вперёд, забрасывая фасад дома дымовыми гранатами, те шмякались уже под самые окна. Немцы были совсем близко, а мы — как слепые котята в этом дыму.

— Куда стрелять-то, Скрипач? — крикнул Ванька, высовываясь из окна, за которым словно облако окутало весь дом и теперь лезет к нам непрошенным гостем.

И тут я заметил странное: особенно плотно дым лёг на тот угол дома, где немцы вовсе не наступали. Зачем они туда повесили завесу, тратили гранаты? Прищурившись и примерившись, я разглядел: с фланга, укрываясь за обломками, к этому самому задымлённому углу приближаются трое. Они не стреляли, у них и карабинов-то не было. Гады под шумок волокли какие-то сумки и подобрались уже слишком близко.

Я вскинул винтовку, перевёл прицел на них. Поторопился, и выстрел ушёл мимо. Немцы всё ближе, ой, как трудно не спешить. Собрался, задержал дыхание, прицелился тщательнее. Они уже бежали. Выстрел — один упал. Второй подхватил его сумку. Стреляю снова — но саперы уже скрылись из видимого сектора.

Чёрт! Надо менять окно! Перебегаю к другому — а они уже под самой стеной, не достать!

— Ванька! — кричу. — За мной, на первый этаж, на угол! Там сапёры, подрыв готовят!

Они наверняка уже закладывали заряд под угол дома. Рванёт — обрушит несущую стену. Если и не рухнет стена дома, так образуется немаленький пролом, в который сразу же хлынут немцы. Тем более, что вторая шеренга уже и так лезла в окна, наши остервенело отбивались штыками, схватка переходила в рукопашную.

Я отставил винтовку, выхватил парабеллум и бросился на первый этаж, им на помощь. Ванька на первом этаже махом отстрелял ещё диск.

— Скрипач, патроны вышли! Не вижу ничего, дымища, хоть глаза выколи, попал в кого, нет — не пойму.

— Хватай винтовку! — скомандовал я. — За мной!

Ванька подхватил винтовку у одного из убитых бойцов. Мы выскочили из дома со стороны наших позиций и кинулись в обход, к торцу — к тому углу. Здесь дым был пожиже, все ещё плохо видно, но хотя бы проступали силуэты. Под стеной копошились двое.

Я начал палить ещё на ходу, выпустил три патрона подряд из пистолета. Один падает. Второго насаживает на штык подоспевший Ванька.

— Это что? — хлопал глазами Ванька, очумело глядя на связки тротиловых шашек.

— А ты как думал? Взорвать нас хотели, суки.

Схватка, судя по крикам и пальбе, уже кипела внутри дома. И тут я увидел: с немецких позиций поднялась третья шеренга. Эти бежали точно сюда, к углу, — видать, по их расчётам угол к этому мигу должен был взлететь на воздух, и они рвались к подготовленному пролому.

Вот только нет тут вам ни пролома, ни сапёров. Есть только мы с Ванькой. Мы даже успели залечь. Наши-то новеньких не видели — слишком увязли в ближнем бою.

— Целься, — говорю Ваньке, — и стреляй, когда кто остановится или встанет на колено. В бегущего попасть слишком трудно, себя выдашь.

— Эх, не умею я с винтовкой. Но попробую.

Бахнул — и фриц упал.

— Попал! Попал, Скрипач! — обрадовался Ванька.

Мой парабеллум на такой дистанции был бесполезен. Я тут же оглянулся, подхватил автомат одного из убитых саперов, укрылся лежа за обломками и стал бить короткими очередями. Немцы замешкались, кое-кто залёг за обломки. Но тут выскочил унтер, надсадно заорал, погнал их вперёд. И фрицы попёрли снова.

И тогда я взял на мушку унтера. Короткая очередь — сука, мимо! Жму на спуск. А вот вторая очередь просрочила аккурат наискосок. Фриц рухнул, раскинув руки, кепи слетело с головы. Остальные явно замешкались.

— Не давай им подняться! — крикнул я Ваньке.

* * *

А в это самое время в доме творилось страшное. Несколько фрицев всё же прорвались внутрь, завязалась рукопашная. Здоровенный немец сбил Потапова с ног ударом автомата, магазин у фрица был уже пуст. Навалился сверху, придавил оружием горло командира, налёг, силясь раздавить кадык. Потапов вцепился в автомат, да силёнок не хватало отжать. В глазах у него уже темнело. Ещё несколько секунд — и всё, конец…

И тут на немца налетел Петерис — тот самый латыш, что приполз ночью. Сдёрнул здоровяка с командира, тут же оседлал, как наездник, накинув ему на шею свои связанные впереди руки. Только немец и не думал падать — был силён как бык, всячески старался скинуть с себя латыша.

У Потапова кончились патроны к ТТ, а сменить магазин — ни времени, ни сил. Он нашарил обломок кирпича, с трудом поднялся и ударил немца в лоб. Удар вышел смазанный, да ещё не прямо в лицо прилетел, а наполовину по каске скрежетнул кирпич. Лейтенант еще не пришел в себя, замах вышел слабоватым, и здоровяк лишь покачнулся, замер на миг, будто потерялся в пространстве.

А Петерс давил и давил, сковывая его движения. Потапов собрался, вскинул руку снова, и второй удар кирпичом пришелся прямо под каску — раздался хруст, брызнула кровь, немец повалился.

— Развяжи меня, командир! — кричал Петерис. — Свой я, свой, ты же видишь!

Потапов, плохо соображая после удушья, выхватил с пояса нож, полоснул по верёвкам на запястьях латыша. И едва он дорезал последнюю жилку — Петерис вдруг перехватил его руку, рванул и тем же ножом ударил в живот.

Командир осел, схватившись за рану. Хотел крикнуть: «Тут диверсант, ребята!», да не смог — голос пропал, в глазах поплыла красная пелена, а самого сковала мгновенная слабость.

А Петерис уже подхватил автомат убитого здоровяка, выдернул у того из подсумка запасной магазин, перезарядил. И метнулся в основной зал, где кипела схватка. Вот он уже там — изготовился полосовать от бедра, в спину защитникам, нисколько не заботясь, что зацепит и своих, немцев. Палец лёг на спуск.

* * *

Я влетел в дом в этот самый миг.

Бах!

Выстрел из парабеллума. Пуля впилась диверсанту в спину.

Хотелось всадить и вторую, да лучше в затылок, но что-то меня удержало. Если его подослали — он явно кое-что да знает. Латыш заорал от боли, рухнул. Я подскочил, ударом сапога по челюсти отправил его в забытьё, подхватил автомат и принялся методично косить немцев. Последнего уложил Леший — ловко перерезал рыжему фашисту глотку заточкой.

Бой наконец стих. Среди наших бойцов были потери, но немцев положили куда больше — не считая даже тех, что остались лежать на нейтралке, так и сюда не дойдя.

— Командира ранили! — крикнул кто-то. — Скорее, где санинструктор?..

Таня будто из-под земли выросла, бросилась к Потапову. Я стал помогать: расстегнул ремень, задрал гимнастёрку. Она наложила тампон, я прижал покрепче, чтоб унять кровь. Потапов застонал.

— Как там, Скрипач? Отбились?.. — был его первый вопрос.

— Отбились, товарищ командир. Отстояли дом. Чуть не обманули нас фрицы — хотели угол подорвать. Вовремя заметили.

— А этот гнида, — лейтенант кивнул на корчившегося рядом латыша, — диверсант. Спас меня от немца, да… только чтоб самому развязаться, а потом… моим же ножом пырнул.

— Ничего. Он у нас за все ответит, — заверил я.

— Ну вот и всё, Сотников, — выдохнул Потапов. — Пальцы немеют. Ног не чую. Отвоевался я, кажись. Надеюсь, пришлют вам толкового командира. Держитесь тут. Об одном жалею — подвёл я вас.

Я почувствовал, как сжалась челюсть.

— Прекращай, Михал Андреич, — строго проговорил я. — Ещё вернёшься к нам, командир. В госпитале подлатают — и будешь красивый, как новый целковый.

— В госпитале, — вздохнул Потапов. — Это ж на тот берег. Я всё понимаю. Не сделают операцию здесь — и…

— Сделают, миленький, сделают! — затараторила Таня, сглатывая слёзы и, видно, надеясь, что тот их не заметит. — Ты только держись!

Бойцы тем временем перезарядили оружие. Коровин расставил караульных и только тогда разрешил подойти к Потапову. Все стояли понурые. Ванька пнул раненого Петериса, который громко стонал, пытаясь, видимо, вызвать жалость.

— А ну заткнись, гнида! — вскинулся Морячок. — Пока я тебе кирпич целиком в глотку не запихнул. Командира нашего… Ох, и долго ты у меня умирать будешь, сволочь. Долго…

— Не трогай его, Вань, — сказал я. — Он нам многое расскажет, уверен. Его бы перевязать.

— Перевязать⁈ — вспыхнул Ванька. — Да ему прут раскалённый в рану загнать — и кровь остановится, и проживёт ещё часок, успеет всё выложить.

Слова эти были всем понятны, у нас командир кровью истекает на руках, тут любой озвереет. Но сам Ванька уже остыл, всё внимание переключилось на Потапова.

— Перевяжем как положено, — сказал я. — Допросим тоже — с пристрастием. Он своё получит, но после.

* * *

Штаб группы «Лангенау»

— Майор, как вы это объясните? — громыхал полковник. — Наш сегодняшний провал? «Дом на костях» не взят! Вы, майор, заверяли, что план отличный, что он непременно сработает. А мы на нём потеряли целый взвод, если не больше.

Эрих Шмидт поднял тяжёлый взгляд на командира:

— Где-то вышла осечка, герр оберст. Случайность. Мы почти взяли дом, но подрыва не вышло.

— Почему не вышло?

— Меня там не было, я наблюдал с наших позиций. В доме был наш человек. Он должен был снять караульных и помочь с минированием. Видно, русские ему не поверили.

— Конечно, не поверили! — Лангенау хлопнул ладонью по столу. — Потому что вы подослали латыша! А надо было русского.

— Между ними нет никакой разницы, герр оберст. Они и сами называют себя советскими.

— Это для вас нет разницы. А русские — любую мелочь увидят. Эти унтерменши приметливы, дьявольски приметливы. — Полковник прошёлся по кабинету. — Нужен был запасной вариант, а не ставка на одного латыша!

— Он не просто латыш, герр оберст. Преданность свою он доказал ещё в Риге. Служил во вспомогательной полиции, потом его взяли переводчиком при «Волжской команде», из бывшей особой команды Кюнсберга. Теперь они здесь, в Сталинграде, числятся батальоном войск СС особого назначения. Русским языком владеет, советские порядки знает, у них в тылу не теряется. Кроме него, подходящего человека у нас здесь просто не было.

— Люди Кюнсберга, — недовольно поморщился Лангенау. — Эти господа охотятся за архивами, картами да сейфами, рыщут по библиотекам и канцеляриям, а как доходит до настоящего боя, толку от них немного. Они отсюда быстро исчезнут. А мы тут завязли. И чует моё сердце — надолго.

Последнюю фразу полковник произнёс с непривычной отрешённостью. До него, кажется, лишь теперь начинало доходить, что все блестящие планы вермахта по молниеносному захвату Сталинграда хороши только в кабинетах больших чинов, а здесь идут псу под хвост.

* * *

Потапов больше не стонал — потерял сознание.

— Его срочно надо в госпиталь, — в который раз проговорила Таня.

— Как же, дочка, посветлу-то? — протянул Коровин. — Сейчас всё простреливается. Не пройдем… Эх напасть-зараза.

Таня нахмурилась, недоверчиво глянув за окно — было и вправду ещё утро.

— А до ночи он может не дотянуть! Сделайте что-нибудь, ну придумайте! Алексей! — Таня, чуть не плача, потянула меня за рукав.

— Попробую оттащить его к нашим позициям, — сказал я. — Там под берегом есть госпиталь.

— Да куда ж ты один, Скрипач? — пробасил Кузьма. — Не утянешь, силенок не хватит. Давай я! Я хоть и здоровый, а по-пластунски ползаю знатно.

— Спасибо, Кузьма, что вызвался, — сказал я. — Только ты понимаешь, что тебя могут…

Я не договорил.

— А, к чёрту! — махнул лапищей сибиряк. — Двум смертям не бывать! Кладите командира на плащ-палатку, соорудим волокушу. Верёвка есть? А лучше ремень пошире, чтоб плечо не резало.

Соорудили наскоро волокушу.

— Ребята, готовьтесь, — сказал я, — будем прикрывать. Создадим видимость контратаки. Бейте по немецким позициям, но без лишнего фанатизма.

— Без чего? — не понял мудрёное слова Ванька.

— Не усердствуйте, говорю, экономьте патроны. Главное — отвлечь фрицев на себя, чтоб не глядели туда, где Кузьма поползёт с командиром. Ну, может кого там и подстрелите заодно…

Я снял трубку полевого телефона.

— Это дом Потапова. Комвзвода тяжело ранен, срочно доставляем к вам. Времени нет, идём прямо сейчас. Вышлите встречающих.

— Вас понял, — отозвался голос. — Встречаем! Удачи, братки.

— Ну, с Богом, — сказал Коровин.

И даже Ванька не осёк его, не сказал, что Бога никакого нет, и партия это доказала. В такие минуты всем хотелось уповать на небесное чудо. Пусть командир выживет, пусть мы победим, и проживёт он жизнь долгую.

И Кузьма пополз, быстро и ловко, будто и не было за ним упряжки с плащ-палаткой, в которую завернули бледного и неподвижного командира.

— По местам! — скомандовал я.

Сам занял позицию на втором этаже. Видел, как к раненым немцам, что остались лежать на поле боя, уже выдвинулся их фельдшер. И, что меня поразило, подползал он не ко всем, а как-то выборочно: к одним склонялся, других обходил стороной. А ведь это значит, он их бросал умирать.

Вот сволочи. Даже здесь, среди своих же, фашисты делили людей на унтерменшей и достойных, на нужных и лишних.

Фельдшера я не трогал, хотя палец сам тянулся к спуску. Но медиков трогать не следует, да и по трезвому расчёту его лучше было оставить: вынесет раненых — те лягут обузой на немцев. На них придётся тратить время, медикаменты и паёк. А скоро всего этого у фрицев будет в обрез. По одной простой причине: мы скоро начнем побеждать, и я эту победу, как смогу, постараюсь приблизить.

С первого этажа захлопали винтовочные выстрелы наших бойцов. Пулемёты молчали — лишь один дал короткую очередь, больше для виду. Фельдшер тут же залёг, притаился. Немцы, не стерпев такой наглости, открыли по нам ответный огонь.

Расстояние было большое, попасть трудно. Но теперь у меня имелась добрая советская оптика и «Светка» с её полуавтоматикой. Ванька успел перезарядить ППШ, да только не стрелял — на такую даль автомат лишь патроны сожжёт без толку.

— Бери винтовку, стреляй, — сказал я.

— Да не умею я с винтовки, — хмуро буркнул он.

— Умеешь. Ты ж попал давеча.

Он ещё посомневался, брови так и ходили туда-сюда.

— Ай, ну ладно, была не была.

Ванька подхватил винтовку одного из убитых, выставил ствол в оконный проём.

— Гляди, — воскликнул он. — Чего они там копают?

Я приник к прицелу. Немцы, оказывается, притащили пулемёт на треноге и спешно рыли под него гнездо, раскапывали бруствер, проделывая в нём амбразуру, чтобы установить ствол как следует и бить по нашему дому из укрытия.

— Видишь того, с лопаткой? — спросил я.

— Угу, вроде. Могу пальнуть.

— Не стреляй. Рано.

— Чего ещё «рано»? Сейчас уйдёт ведь.

— Не уйдёт. Жди, говорю.

Немец, окапывая гнездо, то нырял в траншею, то подавался вперёд. Вот он высунулся, лопатка мелькнула над бруствером.

— Давай, — сказал я.

Бах! Ванька промазал. Я тут же продублировал его выстрел. Бах — и немец сполз в траншею.

— Эх, чёрт, я-то промазал, — досадовал Ванька.

— Ничего, научишься.

— А чего ты не сказал, что не сразу палить? Я же прицелился бы, может, и попал бы тогда.

— А ты смотри. Он сполз, а лопатка его снаружи осталась, на бруствере. Кто-нибудь да решит её прихватить.

И верно. К лопатке осторожно потянулась рука, затем показалась каска.

Бах!

Пробитая каска дёрнулась и скрылась в траншее. А лопатка так и осталась лежать на бруствере.

— Ну, Скрипач, ну голова! — присвистнул Ванька. — Двоих, а второго на лопатку подловил!

Немцы бросили гиблую затею с амбразурой. Перетащили станковый пулемёт чуть в сторону, туда, где бруствер был пониже, и открыли огонь по дому. Меня от них закрывала плита сбоку — не достать. Чёрт, надо менять позицию.

Я уж было собрался перебраться, но пулемёт вдруг смолк. Видно, фрицы смекнули, что никакая это не контратака: из дома никто не выскочил, никто не лез на их окопы. Снова стало тихо.

— Ну что, как там командир? — спросил Ванька.

Мы спустились к Коровину. Тот стоял с телефонной трубкой в руке.

— Донесли его, — сказал старшина. — Дотащил Кузьма. Камень с души! Говорят, в госпиталь сразу потащили, на операцию. Есть тут у нас на берегу пока хирург. И повезло же — он сюда прибыл какого-то командира в большом чине оперировать, тот нетранспортабельный оказался. А наш Потапов как раз к этому хирургу на стол сейчас и попадёт.

— Ура! — воскликнул Морячок.

— Эх, дай Бог, выживет, — вздохнул Коровин.

— Что значит «дай Бог»? — вскинулся Ванька. — Конечно, выживет! Да наш командир — он же кремень! Ему этот ножичек — что слону дробина. Тьфу. Ножичек какой-то гнили…

При этих словах все разом вспомнили про диверсанта. Он, раненый, так и лежал в углу, куда отполз после схватки. Таня его всё-таки перевязала, руки мы ему стянули верёвкой, хоть особой нужды в том уже не было. Дышал он тяжело, с хрипом, видно, что совсем расклеился и дергаться вряд ли будет.

— Что ж, — сказал я. — Пора с ним обстоятельно потолковать. Боюсь, до особого отдела он не дотянет.

— Я уже доложил, — сказал Коровин. — За ним придут особисты ночью. Но я бы и сам с ним покалякал, душа так и просит.

Ребята обступили диверсанта плотным кольцом. В какой-то миг мне показалось, что они вот-вот кинутся и так поддадут предателю сапогами, что он тут же и отправится в ад. Я отстранил их руками.

— Тише, тише, братцы.

Я присел на корточки перед латышом.

— Видишь, Петя, — проговорил я. — Тебе сейчас лучше говорить всю правду. Между тобой и этими ребятами стою всего лишь я. Разозлил ты их. Не понравятся мне твои ответы — отойду в сторонку. А они уж отоварят от души.

Петерис тяжело сглотнул, обвёл нас мутным взглядом.

— Всё скажу, — прохрипел он. — Чего мне теперь. Только знай, что ваши Советы, что эти, кто меня послал, — мне всё едино. Я сам по себе. Своей шкуры ради и пошёл.

И диверсант заговорил.