— Моей задачей, — тяжело дыша, начал Петерис, — было пробраться в «Дом на костях». Снять караульных и помочь с минированием.

— В «Дом на костях»? — переспросил Коровин.

Когда Таня читала про это в той папке, Коровина, видно, не было рядом, вот он теперь и удивлялся.

— Да, — кивнул диверсант. — Так они называют ваш дом. Он им поперёк горла. Поговаривают, отсюда делает вылазки снайпер — Призрак Сталинграда.

— О как! Ещё и призрак, — Коровин покрутил ус. — Что за призрак такой?

— Ваш снайпер. За ним, за головой этого вашего Призрака, особого стрелка прислали. Баварским Охотником его называют. Имени не знаю, а только говорят, недолго Призраку вашему гулять осталось. Баварский Охотник — один из лучших стрелков здесь.

— Ну, это мы еще посмотрим, кто кого, — пробурчал Коровин. — Наш Скрипач ого-го…

— Ха! — воскликнул Морячок. — Скрипач, это про тебя! Точно про тебя. — Он повернулся к пленному. — Слушай, иуда, а про речного дьявола тебе ничего не говорили?

— Кого ещё? — поморщился тот, растягивая шипящий звук.

— Ну, а вдруг меня тоже как-нибудь прозвали? Речным дьяволом, к примеру.

— Хорош языком чесать, — оборвал его Коровин. — У нас тут допрос, а он хиханьки-хаханьки развёл.

— Ну а чего? Это ж важная информация, — не унимался Ванька.

— Продолжай, — подбодрил я Петериса.

— Ну, то, что дальше было, вы знаете. Не поверили вы мне и связали, вот немцы время и упустили, не смогли к назначенному времени подрыв произвести

— А ты сам-то откуда вообще взялся тут, в Сталинграде? — спросил я.

— Из… батальона войск СС особого назначения.

Очевидно, Бражис решил, что совсем скоро ему помирать, иначе не выдал бы такого. Знал же, что всех наших это обозлит ещё больше.

— Не знал, что в городе эсэсовцы завелись, — зло пробурчал Коровин.

— Это бывшая особая команда министерства иностранных дел рейха. Группа «Кюнсберга».

— Что ещё за группа?

Петерис недолго передохнул, собираясь с силами, и продолжил:

— Команда, в которой собраны учёные, водители и сапёры. Около сотни человек, машины, радиостанция. Я при них переводчиком был, проводником. Двигаемся по захваченной территории, далеко от фронта, месяцами. Куда армия пройдёт — там сразу и мы следом.

— А какого ж рожна вы забыли в Сталинграде? — воскликнул Ванька.

— То же, что и прочие такие команды. Сбор культурных ценностей. Необходимо забирать всё ценное для вывоза в рейх. Архивы, чертежи, карты, что в учреждениях найдём. Музейные фонды, если целы. Что под руку попадётся.

— А-а, так вы мародёры, — заключил Ванька, зыркнув зло. — Ворьё, одним словом!

Петерис смолчал. Не то берег силы, не то всё-таки счёл за лучшее не лезть на рожон.

— И где сейчас твоя группа? — спросил я. — Что вам искать в разбитом городе?

— Группа уже выбрала положенный объём. Скоро уйдёт из Сталинграда.

— Вот ворюги, — прошипел Ванька. — Слышь, Скрипач, может, выследить их как-нибудь? А? Чего они там нахапали? Это же народное имущество!

Мысль была, конечно, дельная. Вот только для этого отдельная операция требовалась. И не в одиночку…

— Где они стоят? — спросил я.

— Дайте карту, покажу, — и диверсант, с трудом вытягивая слабую руку, стал показывать, а больше пояснял, что да где.

— Слушайте, — крякнул Коровин, — что-то больно покладистый и говорливый Петя у нас стал. Попахивает какой-то брехней, а если культурно выражаться — дезинформацией.

— Я правду говорю, — отозвался Петерис. — Потому как знаю, что меня ждёт. Нет мне резона больше немцев покрывать.

— Получается, ты и нашим, и вашим, — проговорил я. — Где удобнее, там и шкуру бережёшь.

— Я не германец, — с вызовом ответил Петерис. — Я латыш. Мы древний народ, жили на своей земле у моря ещё тогда, когда немецких рыцарей тут и в помине не было. Своя речь, свои у нас песни, свои деды-прадеды. И гнули нас все кому не лень: немецкие рыцари, шведские короли, русские цари, бароны прибалтийские. Привыкли мы под чужим сапогом жить, но не стали ни немцами, ни русскими. Берегли… язык.

Он перевёл дух и заговорил глуше:

— В рейхе мы, латыши, для немцев люди второго сорта. Не ровня, хотя и форму многим выдавали ту же. Дозволено нам работать на благо высшей расы, на этих, как они себя зовут, истинных арийцев. По уму нам и воевать-то на фронте не полагалось, только в охранение ходить да полицаями. Но завоёвано рейхом уже очень много, а на захваченном порядок поддерживать надо, — прозвучало это так, будто он гордится достижениями вермахта. Но уже через мгновение в голосе, хоть и тусклом и хриплом от слабости, проступила горечь, досада: Своими силами немец не управляется — где на всякую землю надсмотрщиков напасёшься? А охотников нашлось много, у меня на родине один за другим полицейские батальоны сколачивали, по три сотни человек каждый, — порядок держать, объекты охранять, с партизанами биться. Десятки таких набрали. Мы на фронт не собирались.

— Ну ты их еще в зад расцелуй, — пробурчал Коровин. — Германцев этих.

— Мы шли не воевать, а охранять. Я-то немцев освободителями ждал, — горько усмехнулся латыш. — А они мою страну оккупировали. И сделалось не лучше, чем при Советах.

— Чем же тебе Советская власть не угодила, сучье племя? — зло пробурчал Кузьма.

Петерис помолчал, глядя в одну точку, а потом всё-таки ответил:

— А тем не угодили, что в сороковом пришли к нам без спросу. Была Латвия своя, самостоятельная, двадцать лет сами собой жили после царя. А тут — здравствуйте, теперь вы советские. Танки на улицах Риги! Старых чиновников, офицеров, хозяев, лавочников, стали записывать во враги. В тюрьму или хуже, в Сибирь вашу. Землю начали резать, лавки, мастерские отбирать. У меня дядьку забрали ночью, кулаком объявили, а он всю жизнь на своём хуторе трудился своими руками Вот за тот год до войны мы уж знали, что не хотим вас видеть у себя. Оттого многие и немца ждали — думали, хуже не будет. А вышло, что я меж двух жерновов попал, как и весь мой народ. И с вами плохо и с ними не лучше. Теперь, видно, мука будет.

В землянке повисло молчание. Бойцы хмурились, раздумывая, но никто не сочувствовал диверсанту, как он ни пытался, чтобы мы прониклись и его пожалели. Я тоже молчал. Не мне было судить, где тут правда, а где обида застила латышу глаза. Знал я из своего времени, что было всякое — и переселения, и пролитая кровь с обеих сторон.

Но знал и другое: этот человек нынче пришёл бить нас в спину, минировать дом, где спали бойцы, — и за это ему держать ответ.

Когда допрос был окончен, я отозвал Коровина в сторону. Теперь, после ранения Потапова, он остался за командира взвода.

— Слышь, Степаныч, — проговорил я вполголоса. — Гниду эту в расход пускать надо.

— Да как же, — почесал старшина подбородок. — Положено его особистам сдать. Он ценные сведения дал.

— Вот именно что дал. Я всё записал. Ничего нового он уже не скажет. Оформим донесением в штаб. А его — того.

— Взбучку получим, коли казним пленного без суда, — покачал головой Коровин. — С такими пленными у нас строго.

— А мы его и не своими руками убьём, — сказал я, хитро прищурившись.

— Это как? Что ты задумал, Сотников?

— Надо кое-что проверить, Степаныч. А для проверки нужен доброволец. И коли я прав, доброволец этот не выживет.

— Что проверить-то?

— Сейчас увидишь.

Мы вернулись к пленному.

— Встать! — я срезал верёвки с его рук.

Петерис, скрипя зубами от боли, кое-как поднялся с моей помощью.

— Что, к стенке меня, красные? — прищурился зло Бражис. — Даже гпэушникам своим не сдадите? А может, я ещё не всё рассказал?

— Всё ты рассказал, — ответил я. — Мы с тобой просто прогуляемся.

— Куда это? — нахмурился он.

— Да тут недалеко. Пойдём, покажу.

Мы прошли к окнам, что выходили на немецкую сторону. Коровин запретил бойцам идти за нами — мол, Сотников знает, что делает.

Я встал у окна чуть сбоку, держась в тени, не высовываясь, и приказал пленному:

— Ты на немецких позициях бывал. Гляди — изменилось там что или нет? Замышляют немцы новое? Перегруппировались, укрепления подновили? Коли строят укрепления — значит, в атаку покуда не собираются.

— Да я плохо запомнил, — пробормотал Петерис. — Я там всего вечер пробыл перед вылазкой. Не смогу.

— А ты приглядись. Скажи, что не так. Ну…

— Да ни хрена я отсюда не вижу.

— Так подойди ближе к окну. Не бойся, до немцев здесь не близко, сам знаешь.

Бражис помедлил.

— Подвох тут какой-то, — проговорил он, сощурившись. — Только не пойму, в чём. Ладно, чёрт с тобой, — буркнул он, наконец, и, шагнув к окну, стал вглядываться вдаль.

Ждать не пришлось — всё свершилось так быстро, что я и сам удивился. Сначала пуля ударила его в лоб, выбив затылочную кость, брызнув кровью. И лишь затем долетел далёкий хлопок выстрела — с запозданием, как оно и бывает, когда бьют издали.

Диверсант рухнул под окном. Глаза его выпучились, в них застыл ужас — видать, в последний миг он всё же понял, что я подставил его под меткий огонь баварского Охотника. И заодно проверочку без потерь для своих провел.

Я спустился к нашим.

— Ну чего там? — поинтересовался Коровин.

— Не высовываемся, ребята. К окнам ни-ни, наш дом караулит снайпер.

— А чего ж он во время штурма не работал? — спросил Ванька.

— Видать, был на вылазке. А теперь вернулся, кого-то стережёт.

— Известно кого, Призрака Сталинграда, — мрачно проговорил Коровин. — Ловко ты, Скрипач, проверку устроил. Теперь мы знаем — он тута, рядышком курвец.

Так я и думал. Это, без сомнения, был он, баварский Охотник, — провоцирует наш взвод и засел напротив, выжидая, когда Призрак озлобится и выйдет на схватку. Я подставил ему диверсанта, хотя и сам не мог знать, что возмездие в его лице ударит так быстро и безошибочно. За такое, конечно, по головке не погладят: пленный есть пленный. Да только спишут всё на бой, на шальную немецкую пулю. Теперь я знал, что он здесь, а вот он не мог знать, что я осведомлён, какое у него задание.

— Что ж, — сказал я. — Придётся поохотиться на него в ответ. Дождусь темноты.

— А можно с тобой? — раздался сбоку голос с мягким акцентом.

Я обернулся. Ко мне подошёл, сжимая в руках свою верную мосинку, Саян.

— Со мной?

— Ты ж на охоту собрался, — проговорил хакас, и в его узких глазах блеснул живой огонёк. — А охоту я люблю. Охота — это хорошо. Саян любит охоту. Саян умеет охотиться хорошо.

Я глянул на этого невысокого, немолодого, прокуренного таёжника, что бил белку в глаз ещё мальчишкой, и подумал: а почему бы и нет? Лучшего напарника для такой работы мне не сыскать.

— Что ж, Саян, — сказал я. — Пойдём вдвоём. Только уговор: слушаться меня беспрекословно. Снайпер там засел матёрый, второго шанса не даст.

— Саян будет слушать, — серьёзно кивнул хакас и затянулся трубкой.

— И трубку оставишь.

Тот не удивился, но я всё же пояснил, не стал оставлять при себе:

— Махрой несет за версту, учует нас баварский стрелок.

— Трубку на охоту нельзя, — закивал хакас. — Зверь чует дым, нехорошо охотнику курить.

* * *

Когда лейтенанта Потапова внесли в приёмно-сортировочную полевого госпиталя, представлявшую собой всё такую же палатку, у санинструктора Нюры Ласточкиной сжалось сердце. Это был командир того самого взвода, где служил ее одноклассник Лёша Сотников. «Как они там? — мелькнуло у неё в мыслях. — Бой был? Что стряслось?»

Передовой медпункт ютился под обрывом правого берега, у самой воды. Тут, в вырытых сапёрами землянках да наскоро приспособленных подвалах, развернули хирургическую группу медсанбата: приёмно-сортировочную, операционную да тесную «палату» для нетранспортабельных, тех, кого пока нельзя было везти через Волгу. Раненых сюда несли прямо с переднего края — порой через простреливаемые улицы, на волокушах, на плащ-палатках, даже на руках. А отсюда, как стемнеет, переправляли на левый берег, на ту сторону, где ждали госпитали поосновательнее. Но не все получали место на переправе. Многие из «тяжелых» не доживали.

Нюра хотела было склониться к Потапову, расспросить, но у того закрыты были глаза, а хирург, Савелий Порфирьевич, мигом распорядился:

— Готовьте к операции. Живо, голубушка, не стоим!

Был он немолод, сухощав, с белесой от седины бородкой и усталыми глазами за стёклами круглых очков в тонкой стальной оправе. Хирург из старых земских докторов, что повидали на своём веку всякое.

Потапова переложили на стол — сколоченный из досок, застеленный клеёнкой. Под низким потолком горела единственная круглобокая лампа, да ещё местная санитарка держала наготове фонарь. Савелий Порфирьевич срезал с командира пропитанную кровью гимнастёрку, обнажил узкую ножевую рану чуть ниже рёбер.

— Колото-резаная, — пробормотал хирург. — Глубокая. Брюшина, похоже, вскрыта. Кишку могло задеть. Эфир готовьте.

Где-то наверху, над обрывом, ухнуло — раз, другой. С потолка посыпалась земляная труха, хирург спешно накрыл рану куском простынки. Немецкие бомбардировщики заходили на береговую кручу, где засели тыловые части и командные пункты, и старались повредить переправу. Землянка вздрагивала, лампа качалась, но никто и головы не поднял. Привыкли. Здесь, под обрывом, на грохот разрывов давно перестали обращать внимание — иначе невозможно было бы работать.

А над Волгой тем временем завязался воздушный бой. Судя по звукам, наши истребители налетели на «юнкерсы», и теперь по гулу моторов да по пулемётно-пушечной дроби можно было определить, что карусель уходит дальше, ниже по течению. Самих самолётов из землянки не видели — только слушали вполуха, не отрываясь от дела.

Нюра наложила кусок марли на лицо лейтенанта и стала давать эфир каплями на тряпицу, следя за дыханием. Потапов задышал ровнее, глубже, провалившись в навеянный медикаментом сон. Савелий Порфирьевич взялся уверенной, сильной рукой за скальпель.

— Зажим. Тампон. Свети сюда, голубушка.

Нюра подавала инструменты, промокала кровь. пальцы её не уже давно не дрожали, привычная стала, хоть внутри всё сжималось. Хирург работал молча и сосредоточенно: вскрыл брюшину, нашёл пробитую кишку, наложил ряд мелких швов, потом второй, серозный, перевязал кровящие сосуды, вычерпал и вытер излившееся, поставил трубочку — дренаж. Лоб его покрылся испариной, Нюра то и дело отирала ему лицо марлей.

Операция тянулась долго. Наконец, Савелий Порфирьевич наложил последний шов, выпрямился, устало повёл плечами.

— Всё. Перевязывайте.

Они вышли из землянки на воздух. Хирург стянул окровавленный фартук, достал помятую папиросу, чиркнул спичкой. Затянулся жадно, глядя на тёмную воду, по которой стелился дым да гуляли отблески закатного солнца.

— Он будет жить, Савелий Порфирьевич? — тихо спросила Нюра.

— Если крепкий — выкарабкается, — ответил хирург, не оборачиваясь. — Молодой, сердце доброе. Кишку я зашил. Коли грязи много не занесло да перитонит не разовьётся — выживет. Вовремя доставили, это ему жизнь и оставило. Но ему теперь покой нужен, уход да эвакуация на тот берег. А переправа только ночью, под бомбами. — Он помолчал, выпустил дым. — Так что покуда будем уповать на чудо. И на его молодость.

Нюра кивнула, обхватив себя за плечи. Над Волгой остывал закат, тянуло холодом и гарью.

— Очнулся! Очнулся! — выскочила вдруг из землянки санитарка. — Кличет кого-то!

Нюра, забыв обо всём, метнулась внутрь.

— Не тревожь его, не беспокой, — хмуро бросил вслед хирург. — Только-только со стола.

— Я на минуточку, только спросить, — на ходу отозвалась Нюра.

Потапов лежал бледный, скулы его заострились. Мутно водил глазами, ещё не вынырнув толком из наркозного дурмана.

— Товарищ Потапов, — тихо позвала Нюра, опустившись подле него. — Лёша Сотников… жив ли?

— Жив… — губы его едва шевелились. — Твой Лёшка… жив. Крепкий… Кабы не он…

— А ещё кто с ним там?

— Морячок наш. Таня… — выдохнул он. — Санитарка наша…

— Какая это Таня?

Потапов хотел ответить, да веки у него поплыли, и он снова провалился в забытьё.

Нюра застыла на коленях, глядя на его осунувшееся лицо. Потом медленно поднялась, оправила халат. Губы её сжались, в глазах мелькнуло что-то острое.

— Хватит, кому говорю, — хмуро бросил подошедший хирург. — Не до расспросов ему. Ступай, голубушка. До завтра нужно ещё нам всех обойти.

Нюра молча кивнула и торопливо вышла из землянки — чтобы никто не увидел, как заблестели у неё глаза. Какая-то Таня. Санитарка. Вот, значит, как.

* * *

В штабе полка старший лейтенант Андрей Павлович Прохоров, комсорг полка, наконец-то собрал достаточно материала на ненавистного ему бойца — Алексея Фёдоровича Сотникова.

Он не поленился: под видом заботы о боевом духе обходил раненых комсомольцев, навещал, хвалил за мужество, благодарил за стойкость — а сам всё выспрашивал, выспрашивал: про дом Потапова, про Сотникова, про то, какая там обстановка, какой дух у бойцов. И те, не чуя подвоха, охотно выкладывали. Кто ж откажет участливому командиру, что пришёл проведать да доброе слово сказать. А может, и в газете потом напишут? Как знать. Так мамка да жена прочтут, как воюет их родной.

Из всего этого сложилась докладная записка. Прохоров корпел над ней не один вечер, выводил аккуратным писарским почерком, подбирал слова половчее да поядовитее. Выходило складно: самовольные вылазки Сотникова за передовую без должного приказа; немецкая винтовка да вражеские подсумки на боку, чужое снаряжение; подозрительная осведомлённость о повадках врага; нездоровый авторитет среди бойцов, что подрывает власть непосредственного командира; разговоры, в которых личное преклонение подменяет партийное влияние. Всё одно к одному, всё с намёком: тёмный, мол, человек этот Сотников, приглядеться бы к такому троянскому коню построже, да повнимательнее.

И вот докладная легла на стол полковому комиссару — Павлу Игнатьевичу Прохорову, отцу комсорга.

— Это что ещё? — недовольно буркнул комиссар, беря лист.

— Тут всё написано, отец.

Комиссар читал, мрачнея с каждой строкой. Дочитал, поднял на сына тяжёлый взгляд.

— Ты что, старший лейтенант, в особисты перековался?

— Я выполняю свой долг политработника, — холодно и с некоторым вызовом ответил Прохоров-младший. — Сотников комсомолец, а ведёт себя как…

— Молчать! — оборвал его отец, смял докладную в кулаке и швырнул в печурку. Бумага занялась, скукожилась. — Только что пришло донесение от ротного Иваненко. Сотников сорвал немецкую атаку, спас дом от подрыва. А ты, товарищ комсорг, врагов выискиваешь там, где люди сражаются, стеной, понимаешь, стоят, кровь проливают. Бумажками воевать хорошо выучился? Не по той дорожке пошёл, товарищ старший лейтенант!

— И что вы предлагаете, товарищ комиссар? — холодно проговорил Прохоров-младший. — Спустить это все?

Неприятен ему был не сам разговор — взбучки от отца он получал не впервой. Задевало другое: Сотников опять вывернулся, опять вышел чистеньким.

— Терпение моё лопнуло, сын, — устало проговорил комиссар. — Раз ты так славно разобрался, кто там вреден, а кто полезен, — вот сам завтра и пойдешь на передовую. С командиром полка я поговорю лично, начальник штаба оформит назначение. Там в штабе решат где ты пригодишься. И кривотолков за моей спиной не появится, мол, пригрел сынка. Довольно, посидел в в тылах и будет. Будет…

Эти слова холодком прошлись по спине старшего лейтенанта. Ведь передовой Прохоров-младший боялся пуще всего на свете.

— Отец, да я же… — начал было он.

— Ступай, старший лейтенант, — отрезал комиссар, сощурившись. — Приказ получишь к вечеру. Можешь собираться.

Руки комсорга сами собою сжались в кулаки, когда, прищелкнув каблуками сапог, он вышел.

* * *

Вечером Коровин переговорил с командным пунктом по телефону и, положив трубку, объявил:

— Ну вот, ребятушки. Живой наш Потапов.

— Живой⁈ — воскликнул Ванька.

— Живой. Прооперировали, нынче ночью на тот берег повезут. А к нам потемну нового командира доставят.

— Эх, — вздохнул Ванька. — Хоть бы нормальный был. Как Потапов. А то мы тут уж сами по себе сжились. Будет плохой — мы его уму-разуму научим.

Кузьма хохотнул:

— Это точно. Не глянется — обтешем.

— А ну прекращай разговорчики вольнодумные, — шикнул Коровин. — У нас тут армия, а не сходка деревенская.

— Идут уже! — к нам подскочил караульный от окон, что выходили на наши позиции.

Следом, пригибаясь, вошла фигура в фуражке и плащ-палатке, укутанная так, будто человек боялся раскрыться в темноте или здорово замерз. Двое бойцов принесли заодно термос с кашей и бидон еще с чем-то.

Я нахмурился. Вечер был не столь уж и холодный, хотя с водных просторов и дуло, пробирало. Но главное… что-то в этой фигуре показалось мне знакомым. Неприятно знакомым.

Коровин поднялся, шагнул навстречу.

— Похоже, новый наш взводный? Я правильно понимаю, товарищ… э-э…

— Встать! Смирно! — прокричала фигура, скидывая плащ-палатку.

Бойцы недоумённо завозились, кто-то приподнялся, кто-то будто бы решил сперва обдумать, а стоящий ли приказ.

Перед нами стоял он — комсорг Прохоров-младший собственной персоной.

— Я назначен командиром вашего взвода, — объявил он, понизив голос, и обвёл нас до странности властным взглядом.

И взгляд этот, остановившись на мне, полыхнул истым, неприкрытым злорадством.

«На свете нет ужаснее напасти, чем идиот, дорвавшийся до власти» — мелькнула навязчивая мысль, но я сумел сохранить бесстрастное выражение лица.

Похоже, накрылась наша охота на баварского стрелка… Или нет?..

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА.

Друзья! Пишите отзывы и переходите на второй том по ссылке: https://author.today/reader/612479