Майор Эрих Шмидт, полевой заместитель полковника по боевой подготовке и командир штурмового отряда, стоял навытяжку посреди штаба, в двух шагах от письменного стола, и морщась, слушал нотации Лангенау.

— Майор, от вас опять разит перегаром, как от старого прусского капрала. Какой пример дисциплины вы подаёте солдатам?

Небритый, широкоплечий, с обветренным угловатым лицом, Шмидт разительно отличался от лощёных офицеров вермахта, что обычно обитали в любых штабах. Но облик выдавал в нем военную косточку, за что Лангенау его и ценил — Шмидт был настоящим хищником, умелым и хладнокровным бойцом, из тех, кто на передовой стоит десятка штабных франтов. Только одно изрядно злило полковника: этот же самый майор, его правая рука, питал непомерную слабость к хорошему алкоголю в изрядных количествах, а крепкие сигареты почти не выпускал из прокуренных, пожелтевших пальцев. Но особенно полковника бесило, что майор просто терял голову, когда ему в руки попадался трофейный русский «Казбек» или «Беломор».

— Виноват, герр оберст, обязательно исправлюсь, — икнув, устало отозвался майор. — Наша кампания в этом городе изрядно затянулась. Фюрер утверждал, что мы сотрём Сталинград с лица земли за считаные дни. А мы уперлись в какие-то сраные развалины и топчемся тут почти месяц. И добрая выпивка — это, изволите ли знать, единственное здесь развлечение и возможность расслабиться. Ведь нормальных женщин, как во Франции, готовых на все ради храброго немецкого офицера, тут нет совсем! Ну, не считая того, чтобы бить русских, — это я тоже люблю. Да только в последнее время до них и не доберёшься. И потом этот снайпер, «Призрак». Из-за него уже в полный рост по траншее не пройти, даже в нашем тылу.

— Призрак — это ваша забота, — отрезал Лангенау. — Приказываю вам: найти и уничтожить русского снайпера.

— Герр оберст, снайпера может убить только другой снайпер. Этим занят баварский егерь. Уверен, что Призраку недолго осталось.

— Всё обещания да обещания… когда наконец мы возьмём этот проклятый дом, Шмидт? Назовите конкретный срок.

— Вот с этим я к вам и пришёл, герр оберст. У нас всё готово. Начинаем завтра на рассвете.

— По старому плану? — приподнял бровь Лангенау. — Который мы с вами недавно обсуждали?

— Нет. План я изменил, придумал кое-что получше. Если позволите, я вам сейчас все изложу.

Шмидт всё же не выдержал, едва только мог встать спокойно, не по стойке смирно, так сразу вытащил сигарету, чиркнул спичкой, закурил. Подошёл к карте, разложенной на столе, и принялся рассказывать свой замысел — по нему дом надлежало взять не в долгом кровавом бою, а за считаные минуты. Ведь у майора был припасён для этого отменный козырь.

Лангенау слушал внимательно, хмурился, вглядывался в карту. Потом губы его тронула улыбка, и с каждым словом заместителя полковник улыбался всё шире и каждый раз одобрительно кивал.

— Похвально, Шмидт. Ваш туз в рукаве, надеюсь сыграет. За это надо выпить.

Он достал из шкафчика хрустальный графинчик с прозрачной жидкостью, две рюмки.

— А как же мой перегар, герр оберст? — осторожно усмехнулся Шмидт.

— К чёрту, дорогой Эрих. К чёрту все эти условности. Мы на войне.

— Только за победу наперёд пить — дурная примета.

— Я не суеверен, Эрих, — Лангенау разлил шнапс. — А план, что вы предложили, таков, что проиграть по нему невозможно. Завтра на рассвете мы возьмём этот проклятый «Дом на костях».

Полковник поднял рюмку. Свет керосиновой лампы гулял по граням хрусталя, бросал янтарные блики на карту, где синим карандашом жирно обведён один-единственный дом — заноза, что вот уже который день не давала надежно сомкнуться участку фронта в самом центре Сталинграда.

— За скорую победу, — проговорил Лангенау.

— За победу, — отозвался Шмидт.

Хрустальные рюмки столкнулись с тонким чистым звоном, и звук этот на миг словно заглушил далёкий гул канонады за окнами, затянутыми брезентом.

* * *

Весь следующий день я отсыпался. Командир и бойцы понимали, каково снайперу целыми сутками напролёт ползать на брюхе по немецким тылам, и не беспокоили меня, дали восстановить силы. Лишь в полдень Таня тихо тронула меня за плечо, принесла похлёбки. Я проглотил её и завалился спать дальше, устроившись в тихом дальнем углу под лестницей, на ворохе немецких шинелей. Немцы пока не лезли на дом, но я нутром чуял — что-то готовится.

Проснулся уже затемно, и от того, что кто-то навис надо мной. Рука сама дёрнулась к ножу на поясе.

— Полегче, полегче, Скрипач, — хохотнул Ванька. — Это ж я, твой кореш.

— Ты чего здесь? Случилось что? — нахмурился я, озираясь. Но нет, грохотало где-то вдалеке, на дом никто не лез.

— Да вот, всё жду, когда у тебя харя треснет. Спишь и спишь.

Я зевнул, сел.

— Снайпер, Ваня, отсыпается на несколько суток вперёд.

— И как это ты так могёшь? — воскликнул Морячок. — Шоб я так жил!

— Привычка.

Откуда у меня эта привычка, я, понятное дело, умолчал. Лишь вспомнил, как в той жизни на долгой лёжке выслеживал вражеского снайпера почти трое суток, практически не сомкнув глаз. И выследил, потому что он уснул и потерял бдительность, а я выдержал.

— А ты чего тут караулишь? — спросил я.

— Да наши ужинать собрались. Послали тебя будить. Гляжу — сопишь, как барсук в норе. Жалко, думаю, будить. Может, у самого совесть проснётся. А гляжу — нет у тебя совести.

— Есть совесть, — улыбнулся я. — Но где-то глубоко спряталась. И потому не всегда ей пользуюсь. По обстоятельствам надо действовать, так устав учит. Ха!

Мы ещё перекинулись шутками-прибаутками. Я поднялся, сходил к бочке, умылся, черпая воду каской, и пошагал в основной зал. Там весьма аппетитно пахло.

— Мать моя русалка-баба, а чего это вы тут накашеварили? — Ванька принюхался и сглотнул.

Бойцы уже изготовили «к бою» котелки и ложки. В погнутой огромной алюминиевой кастрюле с корявой надписью на боку «Б-1», что притащили из разбитой столовой и поставили на кирпичи, под которыми тлела щепа, что-то и впрямь аппетитно булькало.

— Именем наркома Микояна! Только бы не крысы! — Ванька опасливо заглянул сверху. — Надеюсь, Саян новых не наловил.

— Уха это, — гордо возвестил Коровин, помешивая бульон.

— О-па-на! Ушицу я уважаю, — оживился Ванька. — Только речка от нас далече. Где рыбку-то взяли?

— И не просто рыбку, — крякнул довольный Коровин. — Сом, царь-рыба. Оглушило с утра его бомбой в Волге, здоровущий такой, всплыл кверху брюхом, на переправе и подобрали. Ротный распорядился кусок нам отдать. Во-от такенный сомина был. Почитай телок, а не рыбина.

Коровин развел руки, насколько хватало и даже пальцы растопырил, чтобы побольше казалось.

— Брешешь, ты ж его цельным-то не видал.

— Так нам четвертушку от него выделили, а там уж прикинуть — дело нехитрое, весь он точно, считай, в рост человека.

— Вот так праздник на нас свалился! — Ванька схватил котелок. — Видно товарищ Кузнецов где-то там наверху за нас слово молвит, чтобы товарищи краснофлотцы не отощали, а то на флот возвращаться некому будет!

— А ну в очередь, — прикрикнул Коровин. — Сперва снайперу налью. На-ка кусок пожирнее, да понаваристей. Подходи, Сотников, чего зеваешь.

Я подошёл. Коровин плеснул мне бульона черпаком и шлёпнул в котелок здоровенный кусок рыбы. Я поморщился и проговорил:

— Слышь, Степаныч, всем не хватит, если такими кусками раздавать.

— Лопай, лопай, — буркнул Коровин. — Это тебе на несколько дней вперёд провиант, чтоб было топливо шустро ползать да гадов метко отстреливать. — Он кивнул в сторону немецких позиций и будто бы собирался плюнуть, но в последний момент сдержался, все же был за повара сейчас.

На такую мою увеличенную пайку никто из бойцов не возразил, некоторые даже одобрительно загудели, закивали. Ваньке достался маленький кусок хвоста. Он вздохнул, отошёл в уголок, сел. Я подсел рядом, отщепил ложкой часть от своей рыбины и без лишних пояснений плюхнул ему в котелок.

— Держи.

— Ты чего, Скрипач? Я тебе не кисейная барышня, чтоб меня по ресторанам угощать.

— Так у нас тут и не ресторан, — улыбнулся я.

В зале стало тихо, только ложки звякали о котелки. Каждый, получив свою пайку, уплетал наваристый супец.

— Эх, — вздохнул Ванька, — ещё бы картошечки да лучку надыбать.

— Может, тебе ещё и шмат колбасы на хлебушек положить? — хохотнул Кузьма: — Или этой как ее, что буржуи едят, икры?

— Не-е… я икру не уважаю. Это ж рыбьи яйца. Как их есть? Тьфу!

— Ага, — хмыкнул Кузьма: — Я до войны плакат видел! Заставляй себя есть икру! — Сам-то небось не отказался бы.

— Ну, разве что с водочкой, да с запотевшей, — мечтательно сглотнул слюну Ванька. — Слышь, старшина, нам же сто граммов фронтовых положено. Давно не получали. Ты б снабженцев потеребил.

— Бесполезно их теребить, — вздохнул Коровин. — У них теребилка больно мала, не ухватишься. Вон, сома выделили — на том спасибо.

Бойцы засмеялись.

Потапов одним из первых опустошил котелок, развернул газету. Газета была фронтовая, «Красная звезда» — центральный орган Наркомата обороны, ее старались доставлять на передовую, и бойцы каждый номер читали взахлёб, а сверху, на передовице, чёрным шрифтом стоял призыв: «Смерть немецким оккупантам!»

— Слушайте, товарищи, — проговорил Потапов. — Тут про Сталинград вышла статья. «Дни и ночи» называется. От специального корреспондента, Симонова.

Я знал, что под таким названием чуть позже выйдет целая повесть журналиста и фронтового писателя Константина Симонова. А пока это был лишь газетный очерк, написанный по горячим следам.

У нас во взводе политработника не было, и Потапов сам занимался и боевым духом, и просвещением бойцов. И теперь он начал читать вслух, негромко, тем более, что слушали его всегда внимательно.

В очерке говорилось, что тот, кто побывал здесь, никогда этого не забудет. Что пройдут годы, и стоит произнести слово «война», как перед глазами встанет Сталинград — вспышки ракет, зарево пожаров, нескончаемый грохот бомбёжки. Что при одном только этом слове мы почуем удушливый запах гари, услышим, как скрежещет раскалённое кровельное железо.

А заканчивался очерк тяжело и твёрдо: это сделали немцы, сделали на наших глазах, и пусть потом не просят пощады — после Сталинграда мы их не пощадим.

На миг воцарилась тишина.

— Прямо как про нас написано, — выдохнул Ванька. — А этот корреспондент, видать, и впрямь побывал в самом пекле, а может, и здесь сейчас сидит в каком окопе. Ну что, товарищи? Отстоим город! Эх, водки нет — за город выпить.

Коровин крякнул, поднялся.

— Ай, ладно. Есть у меня заначка на крайний случай.

Он сходил к вещмешку, достал две фляжки.

— И ты молчал! — всплеснул руками Ванька. — Чуть не зажилил.

— Да заикнись я — ты бы давно всё выклянчил да вылакал. А за такую статью газетную да за город не грех и пригубить. Если товарищ командир не возражает. — Он покосился на Потапова, готовый всё убрать, если таково будет приказание.

Тот, понимая момент, не стал настаивать на строгости, махнул рукой.

— Наливай, Степаныч. Нечего спирт жалеть. Может, завтра уж и не выпьем за победу. А коли и так выйдет — так помянут нас другие, что город отстоят. Фашист всё одно подавится. Мёртвые мы ему и то поперёк горла встанем.

Бойцы воодушевились — то ли речами командира, то ли скорой чаркой. Коровин отмерял каждому специальной мензуркой.

— А ты, солнышко, — обернулся он к Тане. — Будешь? Или не привычна к такой крепости?

— Нет, я же не пью, — замотала головой Таня.

— Так это ж за победу.

— Ну, если за победу… один глоточек.

— Вот молодец, — Коровин плеснул ей в кружку «воробьиную» дозу. — Давай с нами, дочка.

Кузьма поднял кружку, обвёл всех тяжёлым взглядом.

— За победу, мужики. И чтоб дом наш держался. Меня вот хоть на куски режь — не сдам ни одного камня. Я сибиряк, мы своё не отдаём.

— И я не сдам, — подал голос Ванька. — Я с флота, а моряки не отступают. Помирать — так с музыкой, чтоб фриц запомнил.

Все обернулись на Лешего — тот сидел в углу, схватившись за свою кружку, потом отпил. Уголовник наш покосился на всех исподлобья, помолчал, потом буркнул:

— Чё уставились? Я хоть и на нарах сидел, а Родину не продавал. Эту землю мне отцы-деды оставили, не фрицу её топтать. Так что и я тут лягу, коли придётся. Своих не сдают — это и на зоне закон.

Потапов одобрительно кивнул. А я подумал: вот и проявил себя урка, не зря я за него просил. Разные мы были люди — сибиряк, сиделец, моряк да я, человек из чужого времени. А сошлись в одном этом доме, и держать его нам можно было только вместе.

Выпили. Спирт обжёг горло, разлился теплом до самых кончиков пальцев. А после Саян нам спел народную песню на хакасском языке, явно о какой-то славной битве или сражении. Никто ничего не понял, но голос и мелодия в душу запали.

* * *

После ужина я устроился в своём углу чистить «светку». Разобрать СВТ — та ещё задачка, без навыка враз не выйдет. В сравнении с трёхлинейкой или маузером самозарядка очень капризна, за ней нужен глаз да глаз, особенно за газовым регулятором. Вот и я стал разбирать — так одна пружинка возьми да выскочи, чуть не затерялась в обломках штукатурки и кирпича.

Вот чёрт!

Но я её отыскал, еле-еле. Впредь буду аккуратнее, навык в обращении с «новым» оружием наработаю. А пока ползал, искал ту пружинку, кто-то подошёл.

— Ты чего, Лёша?

— О, нашёл! — я вытащил пружинку, радуясь, как мальчишка кладу.

— Что это у тебя? — Таня присела рядом.

— Важная деталька. Без неё моя снайперка фрица бить не будет. Слава богу, нашел.

Я отложил винтовку — Таня ведь не просто так пришла, явно хотела что-то сказать. В свете коптилки глаза её блестели, то ли от пламени, то ли от выпитого спирта.

— Знаешь, — тихо сказала она, — когда ты уходишь, я всегда жду. Жду и волнуюсь.

— Так ты ж санинструктор. За всех переживаешь.

— Нет. — Она придвинулась ближе. — За тебя больше всех.

Она сидела совсем близко и теребила пуговку у воротника своей гимнастёрке, опустив глаза. А потом вдруг вскинула голову.

— Обещай мне, Лёша, что не погибнешь. Ну чего молчишь? Говори же.

Я притянул её к себе и поцеловал — счёл, что это много лучше слов и обещаний. Поцелуй, правда, вышел коротким: сзади заскрипела штукатурка под чьими-то шагами.

— О, а чё это вы тут? — пробурчал Ванька.

Таня отстранилась от меня и, пряча глаза, упорхнула прочь. У Морячка с лица сползла улыбка.

— Ну, Скрипач, — тихо проговорил он. — Что ж ты за человек такой, а? Всех девок у меня отбил, а ещё другом называешься.

— Вот такой я друг, — улыбнулся я.

Ванька, понурив голову, побрёл было прочь.

— Да погоди ты. Чего надулся, как маленький? Мы ж на войне, Морячок, — сказал я. — Неизвестно, доживём ли.

— Доживем, потому как победить надо, — буркнул Ванька.

— Победим. Только знаешь… я тебе прямо скажу… не все выживем.

А потом решил разрядить немного обстановку.

— Не у каждого такой заговор, как у тебя, — пошутил я.

Ванька перестал дуться, слабо улыбнулся.

А потом вдруг кивнул в сторону окна:

— Гляди, Скрипач. Там кто-то ползёт, кажись.

Он схватил с плеча автомат, с которым не расставался. Я было дёрнулся к винтовке, да она лежала разобранная на плащ-палатке. Вот некстати. Расстегнул кобуру, вытащил парабеллум, всмотрелся в темноту.

— Где? Показалось тебе?

— Тьфу ты, — Ванька почесал затылок, вглядываясь в городской ландшафт и ничего не находя. — Видать, спиртик так действует, мерещится.

И тут я и сам заметил медленное движение.

— Тихо, — сказал я. — Кто-то ползёт. Возьми его на прицел. Вон, где глыба да насыпь. Видишь шевеление?

Ванька вскинул автомат.

— А ну стой, кто идёт!

Тот, кто полз, разумеется, не шёл, но фраза всё одно пришлась к месту.

— Свои, братцы, свой я, — отозвался голос на русском. — От немцев сбежал. Помогите, не бросайте!..

— Тише, не ори, — прошипел я. — Ползи к окну, подтянем.

Несмотря на октябрьскую прохладу, боец был в одной гимнастёрке, без ремня, в галифе, а вместо сапог на ногах — какие-то тряпки, обмотки, прикрученные верёвкой. Видать, сапоги с него там сняли. Мы подтянули его, затащили внутрь.

Бойцы, кто не в карауле, уже укладывались спать, но на шум поднялись. Я отвёл пришельца к Потапову — тот с Коровиным занял дальний угол, тоже собирался на боковую.

— Вот, товарищ командир, наш, из плена сбежал, — гордо заявил Ванька. — Я первый его углядел.

— Кто таков? — спросил Потапов. — Докладывай по уставу.

— Петерис Бражис, — ответил боец, и в речи его слышался мягкий, певучий выговор, с протяжными гласными.

— Поляк, что ли? — нахмурился Ванька.

— Да какой поляк, — тот покачал головой. — Латыш я. Из Лиепаи. Красноармеец, стрелок маршевого пополнения, шестьдесят второй армии. Дай-то Бог не соврать, как оно тут у вас всё называется.

— Как в плен попал? — спросил Потапов.

— Да как… — Петерис вздохнул и принялся рассказывать, подбирая слова и не всегда попадая в ударения, но довольно споро. — Сам не сдавался, вот вам крест. Патроны вышли. Держали мы трансформаторную будку, сколько могли держали. Всех моих побило, я один остался. А вчера к вечеру откуда только взялись, прикладами оглушили, утащили. Очнулся — уже… у них.

Рука у него была перевязана, сквозь грязный бинт сочилась кровь.

— А с рукой что? — спросил я.

— Осколком посекло.

— Поменять надо повязку, — тут же сказал я, кивая на то, какая она серая от пыли. — Танюш, помоги.

— Да не надо, — отмахнулся латыш. — На мне, как на собаке заживает. Что вам бинты переводить. Мне бы пожрать чего. Два дня не ел.

— Это организуем, — кивнул Потапов. — Поступаешь покуда в моё распоряжение, завтра ночью переправим тебя на наши позиции. Порядок такой.

— Знаю я, командир, здесь ваши порядки, — пожал плечами Петерис. — Особый отдел далее со мной разбираться будет. Да мне скрывать нечего. Я этих немцев зубами грызть буду. — Он ударил себя в грудь.

А я про себя отметил: что-то не вяжется. Во-первых, «знаю ваши порядки» — будто он сам не наш, со стороны смотрит. Во-вторых, ударил он только что себя в грудь той самой рукой, которую якобы посекло осколком, — и поморщился как-то не сразу, потом, будто это надо было ещё вспомнить. В-третьих, акцент. Прибалтийский выговор никуда не денешь, но фразы он строит уж больно гладко для контуженного, недавно битого прикладами человека.

— А ну давай всё ж перевяжем, — сказал я. — Такая пыль — не дело к ране. И не спорь. Танюш, помоги.

Я взялся за нож, срезал с него бинт. Латыш поморщился, но как-то запоздало. И рана под бинтом оказалась не рваная, осколочная, а ровная, будто аккуратный разрез.

— Повезло, можно сказать, с осколком, — заметил я. — Да? Так ровно, а бывает и куда хуже.

— Да… осколок вскользь прошёл, чиркнул, — нашёлся Петерис.

А про себя я подумал: рана-то больше всего похожа на ножевую. Будто кто-то нарочно полоснул по руке, хотел изобразить раненого. И повязку этот «Петя» менять не хотел — очевидно, именно поэтому, чтобы порез не разглядели.

Таня тем временем наложила новую повязку. А я похлопал латыша по плечу:

— Знаешь, Петя… или как тебя? Петерис?

— Да Петей все кличут.

— Извини, братец, но мы тебя на ночь свяжем.

— Да вы что, товарищи! Свой я, свой! Как есть свой. Товарищ командир, скажите ему!

Потапов задумался было, а я, уже отойдя от беглого, тихо проговорил ему на ухо:

— Так положено, товарищ лейтенант. Не нравится он мне. Очень не нравится…

И тот, спрятав сомнения, тут же согласился.

— Положено — значит, свяжем. Семибородов, будешь караулить задержанного. Через два часа сменишься.

— Эх, не верите вы мне, зря не верите — вздохнул Петерис. — А я к вам со всей душой.

— Как же ты сбежал-то? — спросил я.

— Да не поверите. Повезли нас, пленных, на грузовике в тыл. А на ухабе тряхнуло, борт оказался со щёлочкой, доска — раз! — отскочила. Я в темноте пошел через борт — выпал как раз в воронку, а оттуда в овраг, что в городе проходит. Они палить начали, но не попали, ночь. Так и уполз. Бог помог мне. А теперь вы помогли. Спасибо, товарищи…