Я выбрал удобную позицию, замаскировался и наблюдал в бинокль — видавший лучшие времена, изрядно побитый жизнью, шестикратный «Б-6». Отсюда просматривались и дом Потапова, и немецкие позиции, и подходы к ним. Вот и хорошо. Я лежал и ждал, ждал, ждал.

Мимо, за немецкими развалинами, прошли двое связистов, которые деловито тащили катушку с кабелем. Где-то мелькнула голова рядового на перекуре. Но я не обращал внимания — это ерунда, мелочи. Теперь я стал дивизионным снайпером, и размениваться на простых солдат нельзя. Попадётся стоящая цель — офицер, унтер, корректировщик — вот тогда обязательно уничтожу. А обычный пехотинец не стоит того, чтобы засвечивать хорошую позицию, ведь её нужно сразу менять после единственного снайперского выстрела — два раза давить на спуск с одного места смерти подобно.

Потому я лежал, наблюдал за движением, присматривался и запоминал местность, определял ориентиры и расстояния, прокручивал в памяти каждый обломок, каждую воронку, все, что может пригодиться, когда буду передвигаться ночью на ощупь.

И тут заметил: из дальней воронки на нейтральной полосе торчит серая каска. Фриц какой-то глядит в бинокль, а автомат болтался за спиной.

Наблюдатель? Корректировщик?

Я уже изучил эту местность вдоль и поперёк — телефонной связи тут не тянули, миномётных батарей не было. В мозгу щёлкнуло: скорее всего, это — снайперский наблюдатель. Вот только чего ж он засел в воронке и не больно-то таится?

Нужно продолжать смотреть. Ведь если даже всё и так, то главный вопрос остаётся: где залег сам снайпер? Сколько ни старался, обнаружить не смог. Видать, опытный стрелок, замаскировался на совесть. Вот только почему тогда наблюдатель так явно заметен, совсем не прячется, что весьма странно… Это жу-жу не спроста! Подумал бы Вини-Пух.

И тут в голову пришла на первый взгляд нелепая, но все же правдоподобная мысль: если снайпер такой умник, то и то, что вижу — часть его плана. А что это означает? Похоже, своего наблюдателя он выставил живцом. Ага… получается, что меня выманивают.

Что ж, поглядим, кто кого. Я продолжал смотреть в бинокль, СВТ рядом, лежим, можно сказать, в обнимку. Через бинокль всё-таки удобнее, чем через оптический прицел, вести длительные наблюдения. «Б-6» увеличивает гораздо лучше, и при этом оба глаза задействованы, для мозга стереоэффект получается, да и глаза не так быстро устают, как при взгляде через прицел.

Тут я увидел, как немецкий самолёт сбросил парашютиста, но только одного. Его снесло на нейтралку, между немецкими позициями и нашим домом. Судя по форме — наш боец. А это ещё что за номер⁈.

Моё внимание переключилось туда. И вот к раненому неловко ползёт хрупкая фигурка с белой повязкой на рукаве. Не мужская фигура-то… Неужели Таня?

Вот чёрт!

Назад, Танюша, назад! Где-то тут снайпер, он не простит тебе такой смелости. Тут у тебя шансов практически нет!

Я перевёл бинокль обратно на воронку с тем заметным наблюдателем, выискивая стрелка. Где же ты, сволочь такая? Я всё ждал, когда наблюдатель подаст тому нужный сигнал. Винтовку держал наготове — мою новую «Светку». Маузер я надёжно припрятал в развалинах, может еще пригодится.

Секунду за секундой я смотрел не за Таней, а на эту каску над воронкой, а в груди холодело — ну как упущу момент, и Таню убьют…

И тут случилось неожиданное. Наблюдатель вдруг кинулся в сторону. Ба! Да вот это кто! Долговязая, нескладная фигура — такую я не спутал бы ни с кем.

Рудольф! Ну точно — он!

Парень метнулся к куче обломков, где я буквально только что углядел шевеление. Чёрт, это ведь снайпер там.

Грянул выстрел немецкого стрелка, но Рудольф успел сбить ему прицеливание. И в ту же секунду камуфлированная фигура появилась будто из ниоткуда, из самой кучи мусора, и ударила Рудольфа. Тот сразу обмяк, осел на дно воронки. Должно быть, камуфлированный бил ножом, кулаком так никого не остановишь, но я не разглядел. Не до того.

Подхватываю винтовку, навожу. Рудольф и снайпер уже не видны, оба где-то на дне воронки. Перевожу прицел на Таню. Облегченно выдыхаю — цела! Она успела доползти до парашютиста и оттащить его за кирпичный завал. Теперь они отрезаны от снайпера, а мне зато видны получше. Можно разглядеть, как Таня перевязывает бойца.

Снова навожу прицел на воронку — готов сделать выстрел, но далековато. Снова жду. И вот спустя минуту камуфлированная фигура, покидает воронку. Я вижу, как он продвигается, ползёт. Жму на спуск.

Выстрел!

Мимо! Совсем рядышком прошло! Снайпер ускользает, забивается в какую-то щель и уходит дальше. Теперь его не достать.

Эх, «Светка»! Не было у меня времени пристрелять тебя как следует, привыкнуть к новому усилию на спуске после маузера, да и расстояние не совсем рабочее было. Рассуждать некогда, это место уже засвечено. Я спешно меняю позицию.

Устроившись чуть в стороне, снова беру в руки бинокль. Таня с парашютистом надежно укрылись за обломками. Молодцы. Только не высовывайтесь сейчас, дождитесь темноты. Иначе снайпер вас снимет. Этот гад всё ещё где-то здесь ползает, я уверен.

Тактика врага мне стала ясна. Похоже, его направили сюда по мою душу — на моём личном счету уже немало вылазок и убитых немецких офицеров и наблюдателей. А Таня с раненым — лишь отвлекающий манёвр, чтобы меня выманить. Нет, не выйдет у тебя, гадский папа. Сижу, жду темноты.

Тело можно приучить замирать на долгие часы, а вот мысли совсем не остановишь — поездом мчатся и тикают в голове. Как там Рудольф? Скорее всего, мёртв. Но где-то внутри засело неясное чувство и надежда. Надо бы проверить, а ну как жив? Выберусь, посмотрю обязательно. Только не сейчас. Скорее бы вечер, скорее бы опустилась тьма.

Ожидание терзает хуже самого боя. Но я понимаю: сейчас нельзя ничего предпринимать, только наблюдать, не выдавая себя. Казалось, минула вечность, а прошло лишь часа два, когда стало смеркаться. Я всё же выждал, пока наступит кромешная темнота. На мою удачу, ночь выдалась глухая, с плотными тучами. Начало октября, темень — хоть глаз выколи. Это мне на руку. Пора!..

Осторожно покидаю позицию. Ползу медленно, не высовываясь, и почти без шума. Где-то ухают взрывы, трещат выстрелы — под этот грохот я чуть прибавляю ходу, шум боя надежно глушит моё шуршание. Останавливаюсь, перевожу дух, отдыхаю. Достаю фляжку, опустошаю залпом — много пота сошло с меня за этот бросок по-пластунски.

А вот и воронка уже близко. Двигаюсь я так медленно и так бесшумно, что сам себя не слышу, словно под водой — только стук сердца отдается в груди. Кажется, оно бухает на всю округу, но это лишь кажется, слышу его только я.

Осторожно сползаю по склону воронки. Серая неподвижная фигура привалилась к земляной стенке. Рудольф — несомненно, он. Я так близко, что уже различаю очертания лица. Мёртв?.. Нет — он открывает глаза, завидев меня. Дёргается. Я прикладываю палец к губам, шепчу:

— Тихо.

А у Рудольфа в руках зажата граната. Наша, советская «эфка», лимонка. Он пытается поднять руку, показать мне её, но кисть его уже не слушается. На груди у него расплылось тёмное пятно, китель прорезан. Подползаю ближе. Под обеими ключицами — раны, тоже от ножа.

Рудольф слабо улыбается, силится протянуть мне гранату, да не может. Гримаса боли искажает лицо.

— Тише, тише, дай сюда, я сам, — шепчу я и осторожно перехватываю гранату из его пальцев, накрепко прижимая спусковой рычаг к корпусу. Чека выдернута, и стоит рычагу отскочить — пойдёт отсчёт последних секунд до взрыва.

Вот ведь сука!.. Чёртов снайпер, значит, и теперь, напоследок, использовал Рудольфа как наживку, как охотник оставляет кусок туши. Даже когда тот кинулся сбить ему выстрел, снайпер не забыл про стратегию и не добил его — оставил живцом. Сделал надрезы под ключицами с холодным знанием мясника или охотника: раны аккуратные, нанесены в нужном месте, так, чтобы Рудольф подольше не истёк кровью, но и рук поднять не мог. Парень элементарно не сумел бы выбросить гранату из воронки. Сидел и держал её, пока немеющие пальцы ещё могли прижимать рычаг к корпусу лимонки.

Не приди я — он слабел бы и слабел, в какую-то секунду пальцы неминуемо разжались, и грянул взрыв.

Зачем охотник устроил ему такую жестокую, отсроченную смерть? Всё ясно. Очередная приманка. Снайпер видел мой выстрел, почуял пулю рядом, сразу понял кто это. И смекнул, что я могу вернуться за Рудольфом. Залёг, зараза, где-то рядом и ждёт. Винтовка ночью почти бесполезна, но если кто станет вытаскивать Рудольфа — можно положить очередь из автомата даже на звук, примерно зная направление. Все ясно… он забрал у Рудольфа автомат — в воронке я МР-40 не нашел.

Граната и не должна была меня убить, это только метка. Он оставил её в руках Рудольфа, чтобы знать наверняка, явился я или нет: рванёт далеко от воронки — значит, пришёл помощник и выбросил гранату, рванёт в воронке — значит, Рудольф ослаб и подорвал сам себя, никто к нему не пришел.

Ну нет, сука. Раскусил я твою задумку.

Я вытащил из вещмешка маленькую коробочку. Одной рукой это было непросто, но тут вариантов нет — другой я держал гранату, прижимая рычаг к корпусу. В коробочке у меня лежали всякие мелочи: стальная спица, небольшой осколок зеркальца, тонкие проволочки — вещицы на первый взгляд, вроде, ненужные, а в полевых условиях из них можно соорудить что-то очень даже полезное, вот как сейчас.

Я нашёл тонкую проволочку, продел её в отверстие рычага, туда, где прежде сидела выдернутая чека, и закрутил усики. Теперь рычаг вместо моих пальцев держала проволока — гранату можно отпустить, не рванёт. Я сунул её в карман.

Рудольфа надо срочно вытаскивать, если грудь не перевязать, он истечёт кровью. Немецкий солдат смотрел на меня огромными, расширенными глазами, полными разом и надежды, и страха. Видно было, хочет что-то сказать, но я всякий раз мотал головой и прикладывал палец к губам.

Молчи, молчи, ни звука!

Со стороны Мамаева кургана в эту самую минуту начался артобстрел. Били то ли правее, то ли по центру города — не разобрал, да и неважно. Только и сверкнула мысль: это вовремя. Пользуясь этим адским шумом, всунул Рудольфу в зубы щепку, показал жестом: кусай, что хочешь делай, а молчи. Росту в нём было много, а весу — всего ничего. Над головой с характерным шелестом проносились снаряды, а потом слышались взрывы где-то поодаль. Под этот грохот я вытащил его из воронки и поволок за собой ползком. Выходило медленно, однако мы продвигались. Короткий передых, уже и не знаю, для себя или для раненого. Слышу, как в зубах у Рудольфа скрипит деревяшка. Но он молодец — ни звука, ни стона.

Тащу дальше. Вот удобное место: обломки плиты, привалившиеся к груде кирпича, — своего рода бруствер буквой «Г». Укрывшись там, я достал гранату, вытянул проволочку и зашвырнул «эфку» снова в ту самую, покинутую нами воронку.

Взрыв!

Всё. Пусть теперь снайпер думает, что это Рудольф ослаб, отпустил рычаг и подорвал сам себя. Ещё минут пять я прислушивался. Тихо.

Тогда я расстегнул Рудольфу китель и взялся за перевязку. Достал перевязочный пакет. Рана на груди оказалась неглубокой, если стянуть хотя бы бинтом с тампоном, то у Рудика появится шанс. Странно — неужто слабо ударил снайпер? Да нет. Я понял, в чём дело: нагрудный карман у Рудольфа был набит какими-то свёрнутыми бумажками, они и смягчили удар.

Рудольф поймал мой недоумённый взгляд и прошептал на своём:

— Это письма маме. Писал, но не отправлял. Носил… с собой.

Я разобрал его речь — уроки Тани не прошли даром. Да и сил у Рудольфа на трудные слова нет, так, угадывалось пунктиром.

— Тише, молчи.

Я снова сунул ему деревяшку в зубы: перевязывать приходилось в неудобной позе, так что не до аккуратности, наверняка ему больно. Раны под ключицами уже запеклись, в срочной перевязке не нуждались, да и не сумел бы я их толком обработать в таких условиях.

— Ну, Рудик, — шепнул я. — Выживешь. Если поутру свои тебя не шлёпнут за саботаж, да снайпер сюда не вернётся.

Говорил я по-русски, он не понимал. Я вздохнул. Удачливый ты парень, авось повезёт. А потом перешёл на немецкий, через пень-колоду:

— Если выживешь — может, ещё свидимся. Много смерти, надо кончать. Вы всё одно проиграете рано или поздно. Станешь нам помогать — всё это закончится скорее. И письма матери писать не придётся. Лучше поговорите с ней так.

Не знаю, понял ли он хоть что-то, но всё кивал, стискивая зубами щепу. Закончив перевязку, я оттащил его поближе к немецким позициям и оставил там. Рассветёт — немцы найдут, заберут своего. А что с ним дальше станется, одному Богу ведомо.

Но я знал одно: этот парень нас точно не выдаст. Нынче он доказал это такой ценой, какую не каждый заплатит. А смерть его не забрала — потому что я успел.

Сам же направился к лазу. На сегодня охота была окончена. Я уже двое суток толком не ел, и вода у меня вся закончилась. Но об этом думал уже на ходу, ввинчиваясь в знакомую ржавую темень трубы.

* * *

Наши в доме не спали. Хлопотали у того раненого, что спасла и перевязала Таня.

— Живой! — воскликнул Ванька, завидев меня. — Живой, чертяка! А мы уж думали…

Бойцы радостно обступили меня, жали руку, Ванька тряс сильнее всех.

— Скрипач вернулся!..

Я разглядел того раненого и сразу его узнал. Вот, значит, кого на парашюте сбросили. Краснов полусидел-полулежал у стены, привалившись, и теперь слабо улыбнулся мне.

А пуще всех радовалась моему возвращению Таня. Казалось, вот-вот кинется на шею, но нет, постеснялась бойцов. Подошла, тихо прошептала:

— Ты выполнил приказ?

В голосе её сквозила грусть.

— Нет, — коротко и почти на ухо ответил я.

Объяснять при всех не стал. И Таня не стала пытать, только глянула на меня с затаённой надеждой.

— Ну что, Сотников, — подошёл Потапов, крепко пожал руку. — Докладывай.

— Давай отойдём, командир. Есть у меня на счету кое-какие немцы.

Теперь, будучи официально снайпером, я обязан был докладывать командиру о каждом убитом фашисте, а Потапов — вести снайперский счёт, заносить в особую книжку. Книжки, правда, у нас в доме не водилось, и лейтенант записывал всё в тот же свой блокнот.

Мы отошли в дальний тёмный угол. Я рассказал ему всё: как Рудольф ценой собственной жизни пошёл против своих же, спас и Таню, а с нею, стало быть, и парашютиста. Как своим отчаянным броском сорвал выстрел снайперу, которого Рудольф назвал баварским Охотником, и кто оставил его умирать с гранатой в руках — и как я вытащил его, обезвредил ловушку и отволок под шумок поближе к немцам, чтоб подобрали свои.

— Так, — Потапов почесал затылок. — Ну и дела… Как же я это доложу?.. Могут против тебя вывернуть, у нас всякое бывало. Слушай, я так скажу: считаю, ты поступил правильно. Только давай уговоримся — Рудольфа ты просто не нашёл. Не более того. А приказ, считай, частично выполнен.

— Какой приказ?

— А вот, полюбуйся.

Он подсветил трофейным фонариком сложенный листок. Это была листовка — «Памятка снайперу», первый официальный документ по снайперскому делу, что дошёл до нас в Сталинграде. В ней говорилось, что Военный совет фронта издал приказ о развитии снайперского движения, о том, чтобы необходимо шире использовать метких стрелков в борьбе с врагом.

«Снайпер! — говорилось в памятке-листовке. — Уничтожай вражеских офицеров, веди охоту на разведчиков, наблюдателей, связистов, артиллерийских корректировщиков. Разбивай их наблюдательные приборы, ослепляй противника. Отучи врага ходить в полный рост, заставь его ползать на брюхе, сей панику среди солдат. Пусть само твоё присутствие вселяет в него страх».

— Видал? — проговорил Потапов, похлопав меня по плечу. — Так что ты, Сотников, действовал в соответствии с приказом командования.

Я взял листовку, перечитал ещё раз. Конечно, и без неё я знал, что должен делать, — всё-таки я человек из другого времени, и снайперское ремесло мне знакомо не понаслышке. Но одно дело — проявлять инициативу, ничем не подкреплённую, а совсем другое — наглядно удостовериться, что действуешь по воле командования. Теперь у меня была большая свобода и самостоятельность, и от этого на душе делалось хоть немного радостнее.

Потапов закурил, помолчал, потом задумчиво спросил:

— Как думаешь, Скрипач, выживет немчик? Или его свои… того?

Он не договорил.

— Не знаю, командир, — честно ответил я. — Правда, не знаю.

— А, что там, коли не дурак — выпутается, — невесело хмыкнул лейтенант. — Хотя молодой он ещё, глупый. Сунулся, говоришь, под нож с голыми руками. — Он помолчал. — Ну сам виноват… а ведь никто его на нашу землю не звал.

Но последнюю фразу проговорил он без злобы, скорее устало. Будто сам своей хмуростью отгонял тоскливые мысли об этом нескладном парнишке, что нынче доказал: он с нами.

— А может, — вдруг добавил Потапов, — надо было его в плен взять, к нам приволочь?

— Не дотащил бы я его, командир, — сказал я. — Растряс бы по дороге, в трубе. До нас далеко, а до немцев — рукой подать. А так у него есть шанс не истечь кровью и дожить до утра. Свои подберут.

Потапов кивнул, затянулся, и огонёк папиросы на миг выхватил из темноты его усталое, посеревшее лицо.

— А что с Красновым будет? — спросил я. — Он же, выходит, к немцам в плен попал.

— Не знаю. Это уж особисты будут решать.

— Недолго сержант, выходит, в плену пробыл. Его сразу почти на парашюте скинули. Как так вышло-то?

— Напоролись разведчики на противопехотную мину, — ответил Потапов. — Федотова накрыло сразу. А Краснова посекло осколками да контузило. Очнулся уже у немцев.

— Так, получается, не виноват он.

— Не виноват, — хмыкнул Потапов. — Только это ещё доказать надо. Ну да будем надеяться.

Он тихо выругался: уж который раз лейтенант пытался скрутить «козью ножку», но пальцы подрагивали, и никак не выходило.

— Пользуйся, Михаил Андреевич, — я протянул ему вся пачку сигарет. — Трофейные, немецкие. У снайпера забрал вместе с винтовкой.

— А тебе что, не нужны? — не спешил радоваться тот.

— Не курю. Дыхалка мне нужна, чтобы выстрел ровнее был и ползать легче.

— Спасибо тебе, Сотников. — Потапов взял пачку, потом вдруг протянул мне руку, крепко пожал. — Большое тебе спасибо.

— Да не за что, лейтенант. Нашёл за что благодарить — за папиросную бумажку да горсть немецкого табака.

— Да нет, — мотнул головой Потапов, пока что не отпуская моей руки. — За всё другое. Тот пулемётный расчёт ты спас, а они ведь держали важную точку, прикрывали фланг от атаки. Немцы опять с фланга на дом пытались лезть. Кабы не ты — несдобровать бы нам.

— Такая у нас с тобой работа, товарищ лейтенант, Родину защищать — улыбнулся я. — Где мы сейчас насмерть стоим, там сейчас и Родина.

И мы ещё постояли так, в темноте, не разрывая крепкого мужского рукопожатия.