Ванька сидел на втором этаже, в той части дома, что выходила к ротным позициям. Щурился на солнышко, наконец-то пробившееся из-за хмурых туч, чада развалин и вечной пыли, чистил свой ППШ, да за делом всё раздумывал, почему это Скрипача уже третий день нет. Не случилось ли чего…

Морячок отстегнул диск, отвёл затвор, проверил патронник, прогнал шомпол с ветошью через ствол, протёр затворную коробку от нагара, капнул ружейного масла на трущиеся части. Для Ваньки это дело было привычное.

Машинку свою Ванька любил, и было за что. ППШ — пистолет-пулемёт Шпагина — стал самым массовым в Советском Союзе пистолетом-пулемётом, изготовленным с широким применением штамповки и дерева. Бил он резвым бутылочным патроном от ТТ, и на рабочих дистанциях был злее и напористее немецкого. Но прожорлив, патроны кушал, как не в себя! В общем, рабочая лошадка Красной армии, без особых капризов. И слышал Ванька, что появились уже секторные магазины на тридцать пять патронов, и с ними «папаша» значительно полегче!

Сворачивая ветошь, Ванька услышал нарастающий гул авиационного мотора.

— Полундра! Воздух! — крикнул он, вскакивая.

Бойцы на втором этаже всполошились. Гул самолёта — дело тревожное: где самолёт, там и бомбёжка, а от бомб одно спасение — вниз, в подвал. Но самолёт пролетел стороной, никто его толком и разглядеть не успел. Зато из него что-то выпало и закачалось на парашюте — аккурат над нашими позициями.

— Это что ещё за хреновина болтается? — Ванька сдвинул на затылок бескозырку.

Рядом уже стояла Таня.

— Что это, не пойму, — озадачилась и она.

— Подлянку какую-нибудь фрицы придумали, пакость, к бабке не ходи, — вздохнул подошедший Коровин и обратился к Чаптыкову. — А ну, Саян, сможешь достать из винтовки? Ты ж охотник. Скрипач-то наш ловчее бьёт, да всё никак не вернётся, уж который день на охоте.

— А на кого он охотится? — нахмурилась Таня. — Сколько у всех ни спрашиваю, никто не говорит, что за задание. Почему мне не скажут?

— Тебе, дочка, лучше того не знать.

— Почему? Да говорите же.

Взор её был таким цепким и требовательным, что и не промолчишь. Морячку казалось, что его будто крюком зацепили и тянут.

— Так Рудика твоего выслеживать пошёл, — хмыкнул, не выдержав, Ванька.

И сразу осёкся.

— Кто тебя за язык тянул, балабол? — буркнул Коровин.

Таня побледнела, но смолчала.

Тем временем подул ветерок, и стало ясно: на парашюте не предмет, а человек. И ветер потихоньку тянул его в сторону дома Потапова.

— Ну что молчишь, таёжная душа? — повторил Коровин, обернувшись к Саяну. — Достанешь али нет?

Саян присмотрелся, затянулся трубкой, почесал редкие, тронутые сединой усики и проговорил:

— Нельзя стрелять. Одежда на нём наша, русская. Как у меня.

Даже себя Саян называл русским, хоть и был хакасом. На этой войне так повелось: и сибиряк, и казах, и хакас — все за одну землю стояли, все русскими себя звали.

— Ну и глаз у тебя, Саян, — крякнул Коровин. — Отсюда разглядел.

Потапову уже доложили о парашютисте, и он пришёл со стереотрубой, перетащив её с той стороны дома, что глядела к немцам.

— И впрямь наш боец, — проговорил он, вглядываясь. — Что бы это значило?

Парашют снижался, но опускался не туда, куда немцы метили. А метили они явно на нашу территорию — между обрывистым берегом, где ютился импровизированный тыл, и линией окопов. Однако ветер теперь понемногу снёс парашютиста на нейтральную полосу, между домом Потапова и немецкими позициями.

Приземляясь, человек вскрикнул от боли — на ноги встать не сумел, повалился. И только теперь все разглядели, что он ранен. Без поясного ремня, без петлиц, звёздочка с пилотки сорвана. Пленный. На шее у него болталась табличка, привязанная так, что не сорвать, и на ней корявая надпись: «Русские, сдавайтесь». Немцы, выходит сбросили его, будто живую листовку, не заботясь, выживет ли.

— Так это ж тот самый сержант! — воскликнул Ванька, не отрываясь от стереотрубы. — Краснов! Который со Скрипачом на вылазку ходил!

Тем временем разведчик неловко высвободился из лямок парашюта. Фрицы повысовывались из-за развалин, с любопытством глазея, что будет дальше. Ползти Краснов не мог, только кое-как укрылся в неглубокой рытвине, и даже отсюда видно было, что он истекает кровью.

— Вот суки, хоть бы перевязали, — процедил Ванька, не отрываясь от стереотрубы.

— Товарищи, ну надо же помочь ему! — воскликнула Таня.

Потапов ещё несколько мгновений раздумывал, а потом тяжело покачал головой:

— Опасно. Я не буду рисковать личным составом.

— Оно, с другой стороны, командир, — протянул Коровин со своим привычным тяжёлым вздохом, — ежели они его к нам забросили, стало быть, хотят, чтоб дошёл.

— То-то и странно, — нахмурился лейтенант.

— А ничего странного, — выдал старшина. — Думаешь, просто так отпустили? Показать хотят: вот, мол, лучшего вашего разведчика взяли. И небось рассчитывают, что мы его сами и шлёпнем. Знают ведь, как у нас бывает с теми, кто в плен попал.

Ещё мгновение все молчали, будто бы не знали, что ответить.

— Была не была, — махнул рукой Морячок. — Я пойду, вытащу. Командир, можно?

— Нет, — отрезал Потапов.

— Да что же вы за человек такой, Михаил Андреевич! — Таня повернулась к нему. — Он же не дотянет дотемна, кровью истечёт. И вы будете здесь сидеть? Перевязать надо. Тогда я пойду.

— Таня, запрещаю. Как командир запрещаю. Это опасно.

— Не можете вы мне запрещать, я не боец РККА и присягу не принимала, и в штате у вас не числюсь, — она вскинула подбородок. — Может, и санинструктор, но внештатный. Перевяжу, чтоб не истёк, чтоб до ночи дотянул. Не станут они стрелять в безоружного санинструктора. Не совсем же они звери.

Наступила тишина. Никто не смел ни отговорить Таню, ни поддержать. Никто не знал, станут ли немцы стрелять по девушке с санитарной сумкой. Всякое бывало. А что они звери — это каждый знал. Только Тане об этом пока не сказали.

И всё же по-своему девчонка была права: шанс, что не тронут, был. Пусть и совсем невеликий.

Таня жгла командира взглядом, не отводя глаз, и Потапов наконец сдался.

— Хорошо, — буркнул он и тут же повернулся к своим: — Бабаев, Стрельников, Семибородов — занять позиции. Пулемётному расчёту приготовиться. Будем прикрывать.

Таня повязала на рукав когда-то белую полоску с красным крестом, повесила через плечо сумку из-под противогаза с перевязочными пакетами и пузырьком йода и, пригнувшись, двинулась к окну.

Одно из окон было разворочено снарядом — там до земли всего ничего, да и выходило оно с торца, не на все немецкие позиции. Таня словно лань перемахнула через проём, спрыгнула, тут же припав к земле, пригнулась пониже.

— Танюш, — прошипел Ванька, не сводя с неё глаз. — Ты только не поднимайся, низко-низко ползи. И если палить начнут — сразу назад, слышишь?

Но Таня уже не слышала. Она ползла к раненому. Ванька возмущённо обернулся к командиру:

— Ну товарищ командир! Меня бы послали, меня! Она же девчонка, что она может?

Повисла тягостная тишина. А когда Потапов собрался отвечать, то проговорил негромко:

— Может, Семибородов. Она теперь не девчонка. Она советский, наш санинструктор, что ползёт спасать раненого под пулями. И, если все выйдет как надо, она поболе нашего сможет.

— Ой, ой, беда… — выдохнул Коровин. — В самую пасть девку заслали-то… Тьфу…

— Верьте в нашу Танюшу, братцы, — добавил Потапов тише.

Бойцы молчали, а в воздух наполнился особым ощущением, самым тревожным из всех, — когда боишься не за себя, а за другого. В горячке боя себя порой и не жаль, а вот за Таню теперь переживал весь взвод, глядя, как мелькает её гимнастёрка среди обломков, как она упрямо подбирается к раненому.

Даже Ванька притих. Только шмыгнул носом да быстро утёр рукавом выступившую на виске испарину.

Таня ползла метр за метром, прижимаясь к земле, огибая воронки и битый кирпич. Немцы не стреляли — пока не стреляли. Они смотрели. Десятки глаз из-за развалин следили за тонкой фигуркой с красным крестом на рукаве, что ползла по простреливаемой нейтралке к парашютисту. И от этого молчаливого вражеского внимания делалось гораздо страшнее, чем от пальбы.

Вот она добралась до рытвины, скользнула вниз, к Краснову. Вот склонилась над ним, и заработали её руки, разрывая перевязочный пакет. Жив, значит. Успела.

— Неужто пронесет? — выдохнул Коровин.

* * *

Рудольф получил новое задание — сопровождать странного человека. Странного по мнению самого Рудольфа: одет тот был в защитный маскировочный костюм, совсем не похожий на военную форму. Звали непонятного человека Фридрих Краус, и при нём была винтовка с оптическим прицелом — вроде того, что Рудольф приметил у красноармейца по прозвищу Скрипач, только прицел у Крауса был другой, как показалось Рудольфу, заметно большего размера, наверное, получше увеличивал. Впрочем, в прицелах Рудольф ничего не смыслил, да и в винтовках не особо разбирался, знал только свой маузер, девяносто восьмой. У Крауса был такой же карабин, но снайперский, с пристроенной сверху оптикой.

А ведь Рудольф за эти дни расслабился, решил, что судьба снова ему улыбнулась, раз выжил, — а ведь выжил, вернулся из плена, хоть и не оставили его теперь, как прежде, писарем при штабе, а в пехоту отправили, и всё-таки где-то в душе он тогда решил: пережито это, значит, он везучий. Но он так горячо рассказывал, как обманул большевиков и сбежал, как те захватили дом, где он был со своим подразделением, что на его россказни махнули рукой. Может, поверили, а может, выручило его происхождение. И вот теперь он снова должен был всю ночь пробираться к русским позициям — вместе с этим человеком, что называл себя не иначе как охотником на людей.

Странно это звучало. Не снайпер, не стрелок — охотник на людей. И от одного такого словосочетания у Рудольфа делалось скверно на душе. Сам он за всю войну не сделал ни единого выстрела по человеку, а с этим охотником, выходит, теперь должен был мотаться по развалинам, показывать местность, рассказывать. Местность он и впрямь изучил весьма изрядно — пока сидел в доме, пока его гоняли на вылазки собирать боеприпасы. Да только совсем не хотелось ему раскрывать перед охотником эти чужие секреты.

Потому что знал: тогда пойдёт охота на тех, кто в доме. А там… Вот только приказ есть приказ.

Рудольфу выдали бинокль, а вместо карабина — автомат, и приставили к этому странному человеку, от которого даже на расстоянии веяло смертельным холодом и нездоровой охотничьей страстью.

Пока они пробирались, темнота стала редеть — занимался рассвет. Наконец, попалась подходящая воронка, и они сползли на её дно. Правда, охотник всё время недовольно фыркал — мол, ползает приданный ему Фогель совсем плохо. Но Рудольф с этим не спорил, да и вообще помалкивал, хотя считал, что ползал он теперь очень даже сносно, научился в трубе.

— Запомни, Фогель, — тихо проговорил Фридрих. — Снайпер никогда не прячется в воронке. Это самое очевидное место для снайпера противника.

— А мы… разве караулим снайпера? — недоумённо спросил Рудольф.

— А ты думал, белочек пострелять вышли? — скривился в усмешке Краус.

— Но вы же сами сказали — это очевидное место, нам здесь нельзя оставаться, господин унтер-офицер.

— В том-то и дело. Мы вышли против настоящего профессионала. Он нипочём не подумает, что мы выбрали очевиднейшую позицию, — будет считать, что мы умнее. Да он пока и не знает, что я здесь. А узнает — тем более решит, что мы прячемся хитро, а не в воронке

— Однако мы рискуем. А если русский снайпер не так умён, как вы считаете?

— Ну ты же его видел, рядовой, вот и расскажи о нём все, что знаешь.

Краус прищурился и посмотрел так, что Рудольф поёжился. И делать нечего — начал рассказывать. Выложил всё без утайки: врать он не слишком умел. Хоть в последнее время и приходилось — лгал ради спасения, ради того, чтобы мать снова увидела сына. Но теперь, видно, чаша лжи переполнилась, и слова сами полились — не заткнешь.

Он рассказал всё, что знал. А знал немного. Что Скрипач — молодой, отчаянный красноармеец, и что одежда у него какая-то странная, вся из лохмотьев, вываленная в саже и кирпичной пыли, наскобленной ножом. Что возрастом он примерно как сам Рудольф. И что, когда Скрипач говорит, его слушают все бойцы, и даже их командир порой делает так, как тот сказал, — а это удивительно.

— Вот как? — шёпотом проговорил Фридрих.

И стал спрашивать ещё и ещё про то, что Фогель делал в плену, как с ним обходились. Казалось, от скуки, чтоб скоротать время. А Рудольфу столько дней не с кем было перемолвиться словом, что он выложил всё, что накопилось, и не подозревал, что умный, расчётливый охотник выведывает совсем другое. Что ему наплевать на чувства Рудольфа, на то, как с ним обращались, наплевать на самого Рудольфа. Учить его охотник ничему не собирался. Рудольф нужен был ему для иной цели, о которой парень не догадывался.

Когда рассвело, Охотник приказал Рудольфу смотреть в бинокль над кромкой воронки, не двигаясь, осматривать местность, и каску не снимать ни в коем случае. А на себя Краус набросал веток полусгоревшего дерева, умело слился с кучей мусора у другого края воронки и сделался совершенно невидим.

Рудольф думал, что так оно и нужно, и даже не понял, что он теперь — приманка. Что, если русский снайпер выйдет на охоту, как рассчитывал Краус, то быстро вычислит немецкого наблюдателя над кромкой — блеск оптики и четкий бугорок каски выдадут его. И тогда сработает «козочка». Этот приём Краус применял ещё до войны: чтобы выманить хищника, привязывают у его тропы козлёнка. На блеяние жертвы зверь и выходит.

Солнце поднялось, перевалило за полдень. Где-то грохотали взрывы, шли бои, а отсюда был виден только дом. Тот самый дом, где осталась Таня. Рудольф украдкой пытался разглядеть её в выбитых окнах, хоть и знал, что тщетно: русские осторожны, к окнам с этой стороны не подходят.

— Долго ещё мы будем здесь, господин Краус? — тихо спросил Рудольф.

— Тише, — шикнул унтер-офицер. — Столько, сколько понадобится.

У Рудольфа затекла спина, отнимались ноги и руки. Спасибо, день выдался солнечный, и он не закоченел на холодной земле. Правда, к хребту будто сковородку с огня приложили, но это ничего. Ничего. А Охотник, когда Рудольф изредка кидал на него взгляд, будто перестал даже казаться живым человеком, лежал так смирно, неподвижно, словно не страдал от неудобств. Может, он и не был человеком, может, весь он — только изготовленный к выстрелу механизм?

«Странное дело, — размышлял Рудольф. — Неужто оно того стоит — столько мучений, чтобы убить одного-единственного человека? Этого Скрипача?» Скрипач, к слову, показался ему не таким уж плохим — не чета тому, в бескозырке, что вечно на него покрикивал, а однажды пнул пониже спины, как грубый бюргер уличную шавку.

Впрочем, понятно было, отчего командование вызвало Охотника. Рудольф догадался: лаз, что он копал и которым частенько ходил Скрипач, использовался и для охоты на его сотоварищей. Слыхал Рудольф и о том, что у русских объявился снайпер, прозванный Призраком Сталинграда.

«Ну да, конечно, — думал теперь, мучаясь от невозможности переменить позу, он. — Это же Скрипач. Он и есть, несомненно».

И почему-то Рудольфу не хотелось, чтобы Охотник убил Скрипача. Странное дело, но в глубине души он желал обратного — чтобы Призрак Сталинграда уничтожил Охотника.

«Нет, нет», — замотал он головой, отгоняя недозволенные мысли. — «Противник не должен и не может побеждать».

— Что ты там бормочешь, рядовой? — зло прошипел Краус. — Тише. Призрак может быть близко.

Но того, что случилось дальше, не ожидал никто из них.

Пролетевший странно низко самолёт вдруг выбросил человека на парашюте. Самолёт был немецкий, и Краус не вскинул винтовку на парашютиста. А тот опускался медленно, и вдруг его отнесло порывом ветра, упал он на нейтральной полосе, между их воронкой и домом. Он явно был ранен, Рудольф сочувственно поморщился, наблюдая за тем, как он с трудом освободился от ремней строп и заполз в какую-то расщелину. Но не кричал и не звал на помощь — будто смертельно раненный зверь, что забился в нору, чтобы тихо умереть, никого не потревожив.

А в доме, наоборот, началось движение. Показалась стереотруба. Потом в оконном проёме мелькнула она.

Таня!..

Сердце у Рудольфа заколотилось, отдало в виски. Потому что Охотник медленно повёл стволом и нацелился на дом.

Прошла минута или две.

И тут произошло неожиданное. Из-за угла дома показалась она, Таня. Она ползла, удаляясь от дома, и на рукаве у неё белела повязка с красным крестом. Добравшись до раненого парашютиста, склонилась, открыла перевязочный пакет.

А Охотник тихо, без всякого выражения проговорил:

— Смотри, Фогель. Сейчас кое-что произойдёт. Это отличная возможность выманить Призрака. Ты многое мне рассказал, и я информацию усвоил. Теперь я знаю, как трепетно ваш Призрак относится к этой вашей Тане.

Рудольф вздрогнул от ужаса. Только сейчас до него дошло, сколько лишнего он наболтал. Что этот страшный человек выпытывал всё про его плен не ради минутной болтовни и уж точно не из сочувствия к злоключениям какого-то мальчишки, а нарочно, целенаправленно.

«Вот дурак, вот дурак, — обмер Рудольф. — Боже, что же я наделал!»

— Но, господин унтер-офицер, — пролепетал он. — Стрелять по медикам… это же кощунство. На ней красный крест. Гуманитарная миссия.

— Запомни, Фогель, — холодно проговорил снайпер, не отрываясь от прицела. — На охоте все средства хороши. Я никогда не гнушался отстреливать медиков. Только её я не убью сразу. Я выстрелю в живот. Это очень болезненное ранение. Она проживёт ещё какое-то время и будет кричать от боли, с простреленными кишками не удержишься, вот и она станет звать на помощь. Если была голодна и желудок пустой — протянет чуть дольше. Если поела — умрёт часа через два.

И Охотник припал к оптическому прицелу.

Рудольф понял, что у него нет даже секунды. Он не успел даже произнести ещё одного аргумента: русские, собирался он сказать, не стреляют по нашим фельдшерам. Но не теперь. Нет времени. А что хуже всего, его не услышат…

Палец охотника уже лёг на спусковой крючок, ствол смотрел туда, где склонилась над раненым Таня с белой повязкой на рукаве. Ещё мгновение — и пуля войдёт ей в живот, и она будет умирать на холодной земле долгой, мучительной смертью. Белые кудри будут размётаны в этой красной пыли…

И Рудольф сделал то, чего сам от себя не ждал.

— Нет! — крикнул он и, скатившись на самое дно воронки, бросился на кучу мусора, под которой засел Краус.

Он шёл на снайпера с голыми руками. Даже не было времени вскинуть автомат. И знал, что идёт на смерть. Потому что у Охотника всегда под рукой был нож — старый, остро отточенный охотничий нож с удобной широкой рукоятью. Рудольф видел, как Краус управляется с ним, как держит, когда они ползли сюда в темноте. Против такого человека у тщедушного писаря с пустыми руками не было ни единого шанса.

Но он всё равно бросился. Потому что иначе не мог.

И в этот короткий миг, пока он летел на врага, в голове его мелькнула мысль — та, что сжала ему сердце холодной тоской. Мысль-прощание.

«Прости, мама, что не увидишь больше своего сына. Прости. Но иначе я не мог. Я ни разу за всю эту войну не выстрелил в человека, и не хочу, чтобы из-за меня погибла та, что не сделала никому зла. Передай привет Грете. Я люблю вас».

Краус почуял движение за спиной в последнее мгновение. Палец чуть дёрнулся, но выстрел всё же грянул. А Рудольф в тот же миг навалился на охотника всем своим тощим телом, вцепился в него мёртвой отчаянной хваткой.

Рука охотника метнулась к поясу. Ровно туда, где был прицеплен нож.