Под покровом ночи я добрался до позиции и укрылся за насыпью, откуда открывался хороший обзор на немецкие тылы. Отыскать там Рудольфа было непросто. По прежним вылазкам я заприметил тропы, какими немцы подбирались к своей линии обороны, но лично про него, конечно, ничего не знал. Так что теперь мне оставалось только ждать да надеяться, что Рудольф пройдёт по одной из них — в составе отделения или взвода. Долговязую, нескладную его фигуру я узнал бы и без оптики, а уж через прицел и подавно.

Сколько придётся выслеживать, бог весть. Может, и вовсе не сыщу. Но вылазка не пропадёт даром: я попутно изучал передвижения немцев, засекал огневые точки, тщательно запоминал, чтобы после доложить Потапову, а уж он нанесёт на карту. Подожду день, два, край — три. Не выйдет убрать Рудольфа — вернусь хотя бы с ценными сведениями о дислокации.

Жаль, стрелять нельзя — выдам себя. Подстрелю кого тут — этим маршрутом немцы вообще ходить перестанут, а то и махом накроют меня миномётами. А руки так и чесались. Вот протащился мимо целый взвод пехоты, с пулемётом, и выдвигался он к нашим позициям. Я вглядывался в каждого. Лиц всех не разобрать, но никто по сложению не походил на Рудольфа даже близко.

«Что ж, ждём», — выдохнул я. И в выдохе этом, как я сам за собой заметил, не было досады, а, скорее, проскользнуло облегчение, что подарила судьба военная тому немчику еще час или день жизни. Но я тут же отогнал эту ненужную мысль.

Где-то правее, на нашем участке, застрекотал пулемёт. Я взял бинокль. В мышиных шинелях, серыми фигурами, немцы пошли в атаку на том участке. Наше пулемётное гнездо прижало их к земле, и атака на время захлебнулась.

И вдруг пулемёт смолк — сразу после одиночного выстрела, что прозвучал куда ближе, чем линия немецкой атаки, будто из-за их спин. Звук почти слился с общим грохотом боя. Ухо обычного бойца ничего не различило бы, но за годы я научился вычленять этот одиночный сухой хлопок из общей мешанины боя. Снайпер. Прикрываясь пальбой пехоты, он аккуратно снял нашего пулемётчика. Вот гнида!..

Немцы снова поднялись в атаку. Пулемёт какое-то время молчал, потом застрочил опять — видно, к нему встал второй номер. Сколько их еще там, в гнезде, я не знал, но раз атаку прикрывает снайпер, рано или поздно он выбьет всех. Допустить этого никак нельзя.

Выполз из укрытия. После короткой перебежки по развалинам нырнул в воронку, огляделся, переполз дальше, заходя по дуге в тыл предполагаемому стрелку.

Бах! Снова выстрел, и снова я вычленил его из общей картины боя. Слух мне от Сотникова достался отменный, куда острее моего прежнего, изрядно поношенного за бурную прошлую жизнь, а мой собственный опыт становился своего рода вычислительным центром, который прекрасно знал, кому какую ноту приписать в этой адовой симфонии.

Я пополз дальше. Каску не взял — она скрадывает звуки, мешает слушать. На голове у меня в этой вылазке красовалась повязка-бандана из куска гимнастерки защитного (в далеком прошлом) цвета. Лицо вымазал сажей и кирпичной пылью, непременно пятнами, разными тонами: они дробят узнаваемый контур лица, и силуэт расплывается, теряется среди камней. Это называется расчленяющей окраской — такую природа подарила, например, зебре, чьи полосы словно бы меняют очертания тела, сбивая хищника с толку. Но я не травоядная зебра, сейчас мне ближе тигр, который маскируется в засаде среди джунглей.

Короткая передышка — и я снова ползу дальше. Затем останавливаюсь, укрываюсь за куском плиты. Хочется юркнуть в воронку, да нельзя — позиция слишком очевидная. Нахожу искорёженную металлическую балку, заваленную сверху обломками, устраиваюсь там, осматриваюсь. Наш пулемёт строчит не так подолгу, но по-прежнему огрызается, хоть и коротко. Фрицы пытаются обойти его, подобраться сбоку. Видно, гнездо заняло выгодную точку и держит её чуть в стороне от наших окопов.

«Уходите, братцы, — шепчу я, зная, что никто меня не услышит. — Тут снайпер работает». Но понимаю: если б даже и мог я чудом до них докричаться, никто не ушёл бы, у них приказ: держать позицию.

Я быстро осматриваю местность перед собой в бинокль. А вот и сам снайпер… Шевельнулся, приподнял голову, сделал знак рукой — подал сигнал наблюдателю. Ага, значит, работает не один. Снайпер залёг в воронку, и теперь он у меня как на ладони. Снять его — дело нехитрое. Но вот закономерность: если сниму одного, то второй, наблюдатель, меня засечёт. А его с моей позиции не разглядеть.

Думал переползти, глянуть с другого ракурса. Только тогда того, что в воронке, мне перекроют перекошенный обломок стены да сгоревший трамвай, вмятый в землю. Вот и думай: брать одного или искать выход на обоих, чтобы прихлопнуть разом. Нет, если брать, то сразу двоих, иначе второй уйдёт и наведёт на меня. Но как выманить наблюдателя? Черт возьми, его я совершенно не вижу.

И тут мне в голову приходит отличная мысль. Достаю из вещмешка осколок зеркала. Ванька подобрал его в доме, ещё хвастался, что подарит Тане — девушка, мол, надо же волосы расчесать, да личико своё глядеть. Но я уговорил отдать осколок мне.

«Ты что, барышня кисейная? — удивлялся Ванька. — Зачем тебе, Скрипач, зеркальце?»

А я объяснил, что снайперу эта вещь бывает гораздо нужнее. И вот теперь осколок лежал в моём сидоре.

Дело в том, что засел я позади немецких снайперов, в их же тылу, а наш пулемёт бил аккурат с противоположной стороны. Если навести его на это место, очередь пройдёт через немецкую пару и переполет её, а заодно прижмёт обоих стрелков к земле, заставит дёргаться. Вот только наводить пулемёт некому.

Значит, организую это дело сам.

Сработать надо аккуратно, самому не засветиться. Я закрепляю осколок в расщеплённой палочке, отползаю чуть в сторону, на открытое местечко. Ловлю зеркальцем солнечный луч и пускаю зайчик прямиком на наше пулемётное гнездо — пусть думают, что там, в немецком тылу, блестит оптика вражеского наблюдателя или бинокль офицера. А сам тут же ухожу за вздыбленный кусок фундамента, что прикрывает меня от пуль своих же.

Прицеливаюсь, выискиваю через оптику воронку с немецким снайпером. Расстояние небольшое. Целюсь тщательно и жду удобного мгновения.

И вот наш пулемётчик заметил блеск. Видать, решил, что засёк немца с биноклем, и врезал длинной очередью прямо на отблеск — в сторону, где залегли немецкие стрелки и где рядом затаился я. Пули защёлкали по камням, проходя над самыми головами снайперов. Тот, что сидел в воронке, заёрзал, пополз в глубину, спасаясь от наших пуль, — но не успел продвинуться и на локоть, как я нажал на спуск.

Бах!

Ухо его брызнуло кровью. Пуля прошла и почти оторвала ухо — в прицеле я видел кровавые ошмётки. Немец вскрикнул, схватился за голову, скатился на дно воронки, что-то крича напарнику.

Мой выстрел утонул в трескотне пулемёта и грохоте боя. Всё выглядело так, будто шальная пуля рикошетом зацепила немца и снесла ему ухо. Он ведь так и не понял, что стреляли сзади, не с наших позиций. Оно и понятно, оглушен был, ведь пуля из снайперки летит быстрее звука. Фриц барахтался на дне воронки, держась за ухо, а кровь течет сквозь его пальцы. И вот — затих, перестал шуметь. Видно, вспомнил, наконец, одно из снайперских правил: ранило — замри, прикинься убитым. Да только поздно спохватился. Теперь оставалось ждать второго.

Полминуты, минута… Как же долго, чего он там ковыряется?..

И вот показался второй. Выбрался откуда-то из завалов и торопливо пополз к напарнику. Наш пулемёт к тому времени смолк — как я позже узнал, в зеркальце он не попал, но раздробил камень, в котором торчала моя палочка с осколком. Ну да теперь это было неважно.

Всё моё внимание было приковано к снайперскому наблюдателю. Винтовки при нём не было — на ремне болтался автомат да бинокль в чехле. Я вел его и не торопился, ждал, пока он доползёт до товарища: когда оба окажутся в одном месте, мне сподручнее будет сделать два выстрела подряд, не уводя далеко прицел.

Наблюдатель скатился в воронку и принялся доставать перевязочный пакет, чтобы помочь раненому. Ну вот и всё. Ауфидерзейн, господа снайперы… Жму на спуск.

Прогремел выстрел.

Пуля бьёт в лопатку наблюдателю, дробит кость и выходит из груди. Я вижу, что он с размаху ткнулся лицом в землю и больше не шевелится.

Теперь, наконец, раненый снайпер сообразил, что по ним работает чужой стрелок, что кто-то зашёл к ним с тыла. Немного оклемавшись, он лихорадочно схватился за винтовку. Но и я уже готов: передёрнул затвор и, особо не целясь, выстрелил. Пуля прошила ему плечо. Снайпер вскрикнул, выронил винтовку, попытался ползти, но выходило не очень хорошо.

А мне доставляло мрачное удовольствие смотреть, как эта мразь силится выжить, как осознание близкой смерти накрывает его, сковывает, делает движения суматошными и бесполезными, как у мушки, вязнущей в смоле.

— Это тебе за наших пулемётчиков, гад, — передёргиваю затвор и теперь целюсь не спеша, тщательно выбираю точку, как в тире.

Бах!

Снайпер утыкается мордой в землю, голова «истинного арийца» пробита. Второй готов.

Немцы между тем снова попытались взять наше пулемётное гнездо. Поймали паузу, когда расчёт менял ленту и пулемет на время смолк. Один особо ретивый пехотинец рванул вперёд с гранатой. Ещё секунда-другая — и он выйдет на расстояние броска. В пальцах зажата немецкая колотушка на длинной деревянной ручке — такую швырнуть можно подальше обычной, да и сам бросок при должной сноровке выходит точнее.

Беру его на прицел. Унимаю желание скорее дёрнуть пальцем спусковой крючок, потому что знаю: как ни горит момент, спуск должен быть плавным. Малейшее подёргивание фалангой уводит ствол вбок — снайперы зовут это кивком. Вот фриц замахивается, на миг приостанавливается, чтобы швырнуть подальше что есть силы… и в это мгновение я холодно и методично дожимаю спусковой крючок маузера.

Выстрел!

Руки немца взлетают в предсмертном беспомощном взмахе, граната падает ему прямо под ноги. Сам он валится наземь, и через пару секунд грохает взрыв. Осколки достают еще двоих, что бежали рядом, и кладут их подле убитого.

А вот и пулемёт застрекотал — ленту, наконец, сменили. Я уходить не торопился, принялся помогать. Методично выбивал серые фигуры, что искали укрытия за кусками стен, в рытвинах, за любым бугром. От пулемёта им спрятаться удавалось, а от меня — нет. Я едва успевал заряжать патроны. К маузеру уже приноровился, на заряжание уходили считанные секунды — натренировался на досуге в доме Потапова.

Атака окончательно захлебнулась. Остатки фрицев бросились назад. Я снял ещё одного из бегущих, пару отступающих напоследок скосил пулемёт.

— Вот так, ребята, — прошептал я нашему пулемётному гнезду. — Славно сегодня вместе поработали. А теперь мне надо до воронки добраться. Не подстрелите уж меня ненароком.

Слышать они меня, понятно, не могли, и я всё же принял все меры предосторожности. Спешно переполз, не высовываясь на глаза нашим позициям, добрался до воронки, нырнул, перевёл дух.

Я пока что пробирался не к дому Потапова. Сейчас как раз был удачный расклад, чтобы, как я и обещал полковнику, что говорил о счёте, раздобыть винтовку: забрать её в той воронке у убитого снайпера. И тут меня ждала удача: оружие оказалось не немецким. Под серыми лентами-обмотками из мешковины я узнал знакомый силуэт — наша СВТ-40, самозарядная винтовка Токарева, да ещё и с прицелом ПУ на родном токаревском кронштейне. «Светка», как ласково звали её бойцы.

Я подобрал её, провёл ладонью по ложу. Хороша!.. Винтовка по нынешним меркам действительно передовая: после выстрела не надо передёргивать затвор вручную, как на трёхлинейке, перезарядка идёт сама, пороховыми газами. Магазин на десять патронов, вдвое больше против мосинского внутреннего магазина. Прицел ПУ давал увеличение в три с половиной кратности: короткий, лёгкий и надёжный. Такие потом ещё десятилетиями будут помнить и использовать в мирное время, на охоте.

Правда, радоваться чрезмерно не стоило. СВТ — штука капризная. Грязь не любит, ухода большего требует, чем простая винтовка, так как сложнее устроена. Да и кучность у снайперской «Светки» не всегда та, что у хорошей отборной снайперской мосинки. Всё так, но это на дистанции. Зато в развалинах Сталинграда, где расстояния меж стрелком и целью редко уходят дальше двух-трёх сотен метров, самозарядка с доброй оптикой могла стать подарком судьбы. Особенно после моей полуторакратной немецкой трубочки-«недоприцела» на маузере.

И то, что я нашёл это в воронке вражеского снайпера, не случайность. Немцы «светок» уважали особо. На начало войны своих удачных самозарядных винтовок у них толком не было, и трофейные СВТ они охотно ставили в строй. Видать, и этот убитый снайпер разжился нашей. А теперь я, получается, возвращал «Светку» на Родину.

В груди шевельнулась тёплая и чуть подзабытая радость — азарт мастерового, в чьи руки попал добрый инструмент. На ближних сталинградских дистанциях с этой винтовкой я стану куда опаснее. Теперь второй выстрел не заставит ждать, не надо тратить время, пока я лязгну затвором и выдам себя движением. Просто лежишь и жмешь на спуск.

И патроны. Больше не надо рыскать по убитым немцам, набивая карманы чужими обоймами. К «Светке» подходил наш винтовочный патрон, тот самый, что и к трёхлинейке, и к «Максиму», и к дегтярёвскому пулемёту. Я прижал винтовку к груди. Теперь мы с тобой, «Светка», споём фрицам не одну прощальную песню.

* * *

Полковник Курт фон Лангенау курил у окна, плотно завешенного брезентом. Пуще всего хотелось ему откинуть полог, глотнуть воздуха, пусть и пыльного, взглянуть на солнце, на этот проклятый город, ведь в кабинете было сумрачно, да и дышать уже нечем. Но сделать этого он не мог: немецкие позиции терроризировал русский снайпер. Тот самый Скрипач, о котором рассказывал пленный красноармеец. Несомненно, это был один стрелок, Лангенау в том не сомневался.

В дверь постучали.

— Войдите, — не оборачиваясь, бросил полковник.

Караульный распахнул дверь и впустил прибывшего.

Полковник обернулся.

— Унтер-офицер Фридрих Краус, — щёлкнул каблуками вошедший.

Впрочем, щелчка как такового не вышло. Сапоги у него были особенные, не уставные: из мягкой кожи, тёмно-коричневые, с тихими подошвами без подковок. И ходил этот унтер почти бесшумно. Он был невысок и жилист, с потемневшим обветренным лицом, тонкими губами и острым взглядом, выдававшим человека волевого и расчётливого.

— Знаете, для чего я вызвал вас, да и в целом устроил перевод в нашу штурмовую группу? — обратился к нему Лангенау.

— Так точно, господин полковник. Найти и обезвредить русского снайпера.

— Совершенно верно. — Лангенау кивнул. — Этому большевистскому стрелку каким-то образом удаётся пересекать наши позиции, заходить в тыл. Он терроризирует наши войска, выбивает офицеров и миномётные расчёты. А вчера уничтожил обоих моих снайперов.

Это были единственные снайперы в штурмовой группе «Лангенау».

— Справитесь, Фридрих?

Краус на миг задумался — не из-за нерешительности, а прикидывая обстановку. Даже той скупой сводки, что выдал полковник, ему хватило, чтобы прикинуть мастерство противника.

— Время покажет, господин полковник. Но я уверен, эта дичь окажется на моём счету.

— Дичь? — приподнял бровь полковник.

— Дичь, — спокойно повторил снайпер. — Я считаю себя не воином, господин полковник, а охотником.

— Да-да, я читал ваше личное дело. До войны вы были вроде егеря, насколько помню. — Лангенау поморщился, будто припоминая.

На деле он прекрасно помнил, кто этот новый стрелок, но выказывать чрезмерную заинтересованность не желал. Для подчинённых всё должно выглядеть самой что ни на есть рутинной работой, и ни в коем случае не следовало обнаруживать растущую тревогу из-за этого таинственного снайпера, что бесплотным духом появлялся будто из ниоткуда и доставлял прорву хлопот. Да что уж там, просто изводил их!

Кто-то из пехотинцев уже пустил слух, что это орудует призрак, потому что человека не могли бы не заметить — просто невозможно расположиться так скрытно под носом у вооружённых солдат. И чёртово прозвище вмиг разлетелось по подразделениям.

Теперь, как полковник ни боролся, к Скрипачу прилипло новое имя — «Призрак Сталинграда». Звучало оно идеологически неверно, слишком устрашающе. Нельзя, чтобы рядовые так его называли, — они сами на себя нагоняли страх одним только этим прозвищем.

А Фридрих Краус, пока полковник размышлял, рассказывал о себе:

— До войны я и верно жил и работал при лесничестве, в баварском лесу. С юных лет охотился, знал каждую тропу. А после служил в горных егерях, в Альпах. Эта выучка приучила меня часами выжидать зверя и бить его на дальнем склоне. Теперь она пригодилась и на войне.

Повествовал он ровно, будто это была баллада о славных подвигах героя средневековых легенд.

— Похвально, — одобрительно кивнул полковник. — И даже хорошо, что вы зовёте свою цель дичью. Пожалуй, я распоряжусь, чтобы в моих подразделениях рассказали: сам баварский охотник Фридрих Краус теперь работает с нами. А то ползут нехорошие слухи, распространяются скверные настроения, боевой дух падает.

Снайпер кивнул, а полковник продолжал.

— Вы получите усиленное довольствие, как полагается офицеру, а не унтеру, — продолжал Лангенау. — И если убьёте этого призрака — да, его уже зовут Призраком Сталинграда, чтоб вы знали, — и черт побери, не «если убьете», а именно «когда убьете», — то получите денежное вознаграждение от командования и будете представлены к награде. Это я вам обещаю.

— Благодарю, господин полковник, — сухо ответил унтер. — Но я охочусь не ради награды. Я убиваю зверя потому, что он зверь, а я охотник.

— Вы что же, отказываетесь от вознаграждения? — удивился полковник.

— Нет. Я лишь хочу, чтобы вы знали, подпитывать мотивацию деньгами мне ни к чему. Но и отказываться не стану.

— Замечательно. — Лангенау закивал. — Люблю, когда деловые люди говорят по-деловому. Вам выделят жильё в отдельном доме. Не хоромы и не вилла, обычная местная хибара, но всё лучше окопа.

— Я привык спать на голой земле, подложив связку лапника, — пожал плечами Краус. — Сгодится любое.

— Что вам ещё понадобится?

— Нужен помощник, хотя бы на первое время. Местность мне незнакома, господин полковник. Я всегда работаю один, но мне нужен человек, который мало-мальски знает здешние развалины. И в идеале — побывавший на русской стороне.

— Таких у нас, к сожалению, нет, — поморщился Лангенау. — К русским пробиться невозможно. Никто оттуда не возвращался.

— Есть один человек, господин полковник, — вдруг подал тихий голос гауптман Отто Крюгер, все это время помалкивавший.

Адъютант, как всегда, сидел незаметно за своим столом в углу, будто сливаясь с обстановкой, и подал голос, лишь когда понадобился.

— Вот как? Кто же? — удивился Лангенау.

— Рядовой Рудольф Фогель. Тот самый, что сбежал из плена. Он побывал на русской стороне и вернулся живым.

— Как же я сам не додумался, — полковник задумчиво погладил гладко выбритый подбородок. — Вы гений, Отто. Что бы я без вас делал.