Наконец, мы вместе с пленным немцем добрались до лаза. Протискиваясь внутри трубы, я простучал лопаткой условный сигнал. Вылез из хода первым из нашей группы — и обнаружил, что караул в подвале усилили. Возле выхода лежали тротиловые шашки, опутанные проводами: лаз заминировали, и уже не наскоро, а основательно, со знанием инженерного дела.

К тому времени, как я вылез, в подвал спустился Ванька — ему уже сообщили, что кто-то из наших возвращается, как только послышался мой условный стук.

— Скрипач! Живой! — обрадовался он и кинулся меня обнимать. — А мы уж думали, всё, сгинули вы. Двое суток ни слуху ни духу. А где ж остальные?

Он даже сунулся заглянуть в ход, обуреваемый любопытством.

— Там. Фрица тащат, он раненый. Потому и провозились так долго. Сам понимаешь, двигаться-то можно только по темноте. Целую ночь его волокли, а под утро не успели до лаза, рассвело — ну, пришлось залечь в развалинах, переждать день. И вот, как снова стемнело, добрались.

Следом из прохода выбрались, наконец, разведчики и предъявили пред Ванькины очи немца. Сам он ползти не мог, да и вообще то и дело вырубался, так что пришлось соорудить волокушу из плащ-палатки. Краснов с Федотовым, ребята выносливые, впряглись в неё цугом, обвязавшись верёвкой, и паровозиком скоренько протащили пленного через всю трубу.

— Ого! — воскликнул Ванька. — Офицерика изловили!

Немец был бледный, весь в грязи и выглядел жалко. Не привык он к этаким мытарствам — на брюхе, видать, отродясь не ползал, всю войну разъезжал в машине да возил бумаги. С нами, конечно, теперь был и его драгоценный портфель.

Я вышел в основной зал. Бойцы, кто не в карауле, уже укладывались спать.

— Лёша, — кто-то подошел в полумраке сбоку и потянул меня за рукав. Танин голос тепло отозвался в груди. — Лёша, я так за тебя переживала! Почему вы так долго?

— Потом расскажу, история длинная, — улыбнулся я. — А сейчас этого немчика надо срочно в штаб. Что-то ему всё хуже становится, боюсь, и допросить не успеют.

— Слышите, мужики! — воскликнул Ванька. — Скрипач цельного генерала изловил!

— Да ну? — отозвался Кузьма. — А как он в трубу пролез? Они ж все толстые, генералы-то, им большое пузо по должности положено.

— Как-как, — хохотнул Ванька. — Вот потому и не могли долго вернуться! Не кормили его, гада, ждали, пока отощает!

Народ расхохотался, даже те, кто собирался спать — поднялись, пожали мне руку. Лишь новенький урка по прозвищу Леший угрюмо сидел в углу, мрачно косился на всех исподлобья, похоже, не вписался покуда в коллектив. Я за это чувствовал некоторую ответственность. Неужто ошибся, зря порекомендовал Потапову взять его? Ну, ближайший бой покажет, чего он стоит.

А бой предстоял серьезный, это уже можно было сказать наверняка, потому что в портфеле, добытом у связного, обнаружились весьма интересные бумаги. Я хоть и шпрехал уже по-немецки помаленьку, но читал совсем с пятого на десятое, у них там свои сложности. А уж Таня по просьбе Потапова быстро пробежала документы глазами и сообщила:

— Тут, в основном, переписка. Штурмовую группу полковника Лангенау собираются усилить для прорыва к Волге. На участке у этого дома. Немцы тут называют его… — она вгляделась в строчки, — «Дом на костях».

— Дом на костях? — переспросил Потапов.

— Так они его окрестили. Видно, много своих под ним положили, — она развела руками, и вышло почти виновато, хотя, конечно, писала-то всё это отнюдь не она, ей выпало только прочесть, пересказать наскоро.

Впрочем, кажется, и она, хоть и переводила наверняка верно, не вполне теперь поняла, что именно это значит. Чем может обернуться для нас.

— А что, — хмыкнул Ванька. — Гордое название. Это сколько ж мы их костей у этого дома накидали, что они аж так его прозвали. А у нас, — сообщил Ванька, обращаясь ко мне, — Рудольф сбежал. Теперь вот усиленный караул на подвале держим. Ждём, когда фрицы наведаются через трубу, чтоб завалить их вместе с лазом. Одно только меня грызло, Скрипач — трубу-то взорвём, а ты вернуться не успеешь. Но все обошлось… А может, и вовсе не дошёл наш малахольный фашистик до своих. Накрыло его, что ли, миной по дороге.

— Жив он, — ответил я, хотя спать хотелось неимоверно. — Рудик уже с карабином ходит, службу несет.

— Как — жив? Откуда знаешь? Нет, этого быть не может.

— Да почему же? — удивился я.

— А чего ж он своим про лаз не доложил?

— Действительно. Не знаю, — я помолчал. — Видать, понимает: накроют немцы дом — а тут…

Я сделал паузу, скосил глаза на Таню. Она всё поняла.

— Ой, да брось ты, Лёша, — она зарделась. — Думаешь, прямо из-за меня? Ну?

— А из-за кого ж ещё? — воскликнул Ванька и звонко хлопнул себя по лбу. — Ну точно! Вот я балда! Немчура втюрился и заныкал сведения про лаз, якорь ему в клюз и каракатицу на шею!

Потапов слышал наш разговор.

— Сотников, я уже доложил в штаб по телефону, что вы вернулись с разведчиками. Тебя туда вызывают. Документы из портфеля ценные, так что, видать, лично хотят услышать подробности от всех троих.

Разведчики только-только перевели дух, отдышались.

— Ну что, двигаемся, — коротко вздохнув, сказал Краснов.

— Да вы же голодные! — всполошилась Таня. — Поужинайте хоть.

— Там накормят, — отмахнулся Краснов. — А этого, — он кивнул на немца, — надо скорей допрашивать, не то скопытится. Некогда нам здесь рассиживаться.

— Тогда и я с вами, — снова вызвалась Таня. — Я ж переводчица.

Ванька поморщился: ему совсем не по душе была эта Танина прыть, если дело касалось меня. Тоже мне, нашелся Отелло сталинградский!..

— Переводчик уже в землянке ротного ждёт, — сообщил Потапов.

Увидев, как вытянулось лицо у Тани, я её успокоил:

— Не горюй. Ты тут нужнее. Случись чего, ранят вдруг, кто перевяжет?

Не теряя времени, мы выдвинулись к нашим позициям. В этот раз шли налегке — тащить немца Потапов выделил Кузьму и Лешего. У этих двоих, как мне стало известно от Ваньки, вышел крепкий конфликт, а теперь им пришлось работать в паре, волоча пленного на самодельных носилках. Иной подумал бы, что Потапов запамятовал про их раздор, откомандировал первых попавшихся. Но я-то понимал: он нарочно поставил их в одну упряжку, чтобы заставить взаимодействовать, спаять общим делом. Молодец, командир. Вроде бы еще молодой, а уже тонко разбирается в людях.

В землянке ротного уже толпились незнакомые командиры — от лейтенанта до капитана, они сразу взяли немца в оборот. Иваненко горячо пожал мне руку, долго тряс.

— Молодцы! — приговаривал он. — Ох, молодцы!

Поговаривали, что к утру ждут сюда командира полка, то ли с проверкой, то ли еще с чем. Ротный уже доложил наверх о нашем возвращении, а назавтра велел подготовить представление на меня к награде — медали «За боевые заслуги».

Сверкнула на секундочку мысль, как же чудно всё-таки всё сложилось. Медаль эта была учреждена ещё до войны, в тридцать восьмом году, и давали её за умелые и смелые действия в бою, за личную доблесть, что приносила пользу делу.

Признаться, во мне шевельнулось что-то незнакомое. Всю свою прошлую жизнь я относился к наградам ровно, как к простым висюлькам, что звякают на груди. А тут вдруг проняло, ведь такую медаль носили те, кто бил фашиста здесь, на этой земле, кто стоял насмерть у Волги, у Москвы, у Ленинграда. И я впервые за всё время неожиданно в полной мере почувствовал, что не зря судьба забросила меня сюда, не зря отмерила мне такие испытания. Есть, выходит, в этом какой-то неведомый смысл. И я ему буду следовать…

После нас и вправду накормили, зря беспокоилась наша Таня. Иваненко распорядился выдать нам с разведчиками по сто граммов спирта. Краснов протянул ко мне алюминиевую кружку.

— За победу, товарищи.

— За победу, — твёрдо поддержал я.

Спирт обжёг горло, тёплой волной растёкся по нутру, и тяжкая усталость многих дней слегка отступила.

Для ночлега нам выделили отдельную землянку, что было по нынешним меркам просто шикарно. Раньше тут жили минёры, да только недавно их сразу троих и накрыло. Говорят, нарвались на немецкого снайпера, один за другим, и никто не вернулся. Вот землянка и пустовала покамест.

Слово «снайпер» зацепилось у меня в голове. Это по моей части. Нарвались? Значит, немцы перебросили на наш участок особо меткого стрелка, а то и не одного. Троих я уже снял, но это лишь начало. Я знал — из того, что помнил о будущем, — что скоро Сталинградская битва обернётся настоящей войной снайперов. Наше снайперское движение здесь, в Сталинграде, уже зарождалось, а особую массовость наберёт через пару месяцев. И немцы в ответ погонят сюда своих лучших стрелков. Что ж, моя задача — сделать так, чтобы этих лучших у них осталось как можно меньше. Только для этого мне нужна винтовка с оптикой и желательно получше.

Иваненко зашел в нашу землянку, когда мы уже поужинали. И вдруг сказал:

— Ну что, бойцы, а теперь в баню хотите?

— В баню? — я опешил. — Да об этом тут только мечтать приходится. Откуда здесь баня?

— А ребята сделали, — усмехнулся ротный. — Яму вырыли, настил уложили, дыру под очаг организовали. По-чёрному, понятное дело, топится. Камней натаскали — валунов, очаг их раскаляет, потом водой плеснёшь — шипят, ещё как, дыма уже нет, один пар. Только воду беречь приходится, её с Волги таскаем.

И мы с разведчиками, позабыв про усталость, отправились в баню.

Она оказалась незатейливой: вырытая в склоне землянка, такая низкая, что не выпрямишься, с настилом из досок поверх земляного пола. В углу — очаг из камней, раскалённых докрасна. Плеснёшь на них ковшик волжской воды — и землянку обдаёт густым, обжигающим паром, что забирается под кожу, выгоняет из тела многодневную грязь, страх, тоску и усталость.

Мы грелись на лавке, кряхтели, плескались скупой водой, по-братски деля каждый ковшик. Грязь и копоть сходили с нас, а вместе с ними будто отступало и пережитое за эти дни.

— Эх, хорошо, — крякал Федотов, поливая себя из самодельного черпака. — Вот ради такого и стоит живым остаться. Да, братцы⁈

— Это да, — соглашался Краснов, отдуваясь. — Помылся — будто заново на свет родился. Дома-то банька была, у меня под Барнаулом. Каждую субботу топили. Жена веник запарит, ребятишки визжат… — Он умолк, глядя на раскалённые камни, унесясь в мыслях далеко отсюда, к той довоенной субботе в тёплом банном чаду, среди родных лиц.

Помолчали. У каждого был такой дом, такая суббота. У каждого, кроме, может, меня — у меня-то дом остался в другом времени, и он был пуст, а потому я посвятил себя работе. Сложной работе, работе снайпера. А теперь здесь мой дом: окоп, землянка, а семья — боевые товарищи.

— А ты, Скрипач, чего притих? — толкнул меня Краснов. — Тоже своих вспомнил?

— Вспомнил, — сказал я.

Мы сидели в горячем пару, трое усталых мужиков, выживших сегодня, и каждый думал о своём. А над нами, наверху, грохотала война, ухали разрывы, и Волга катила свои холодные воды мимо разрушенного, но не сдавшегося Сталинграда. Но здесь, в этой тесной земляной баньке, на целый короткий час можно было закрыть глаза и хоть ненадолго забыться.

* * *

Не знаю, сколько мы проспали, но когда поднялись, было уже за полдень — дали нам отоспаться вволю, понимали. Снаружи, за стенами землянки, послышалось какое-то движение.

Краснов встал, потирая виски. Федотов перевернулся на другой бок и снова засопел.

— Слышь, Леонидыч? — позвал его Краснов. — Вставай. Пора уж.

— Буду спать, пока новое задание не дадут, — буркнул тот, не открывая глаз. — Отстань.

— Вот удивляюсь я ему, — хмыкнул Краснов, повернувшись ко мне и говоря чуть тише. — Спать может сколько угодно. А как до дела дойдёт — по две ночи глаз не сомкнёт, и хоть бы хны. Копит, что ли, силы про запас. Что твой верблюд в пустыне.

Мы с ним вышли. Возле бруствера, в окопе у позиций Потапова, мелькали высокие чины — петлицы со «шпалами», форма из дорогого сукна, как бы не из габардина. Краснов по давней привычке вытащил бинокль, осторожно высунулся из траншеи и стал осматривать окрестности.

— Понабежали командиры и начальники целой толпой, — проворчал он. — Нельзя так кучно вставать, нельзя. А ну как миномёт? Или снайпер?

— Снайпер их не возьмет, — сказал я. — Они из углубления не высовываются. А вот насчёт миномёта ты прав.

— О, гляди-ка, Сотников. — Он передал мне бинокль. — Связист немецкий, катушку тянет.

Я взял бинокль, всмотрелся. Вдалеке, в стороне немецких позиций, из развалин и вправду выбрался немец и теперь ползком продвигался, разматывая за собой кабель с катушки на спине. Напоминал он издалека ползущую улитку, ну, или серую черепашку.

— Достанешь его? — спросил сержант.

— Далеко слишком, — сказал я. — Ну, попробовать-то можно…

Я скинул с плеча маузер, поймал немца в прицел. Прикинул на глаз, сколько до него метров, сделал поправку на оптике. Удобно упёр цевьё о бруствер.

— Ну, стреляй, ну… — нетерпеливо проговорил Краснов. — Чего ждёшь? Нельзя так долго стволом светить, снайпер срисует, или «улитка» наша уползет.

— Тише, не бухти под руку, нервируешь, тут спешить нельзя.

Немец как раз напоролся на какое-то препятствие. Видны были только его зад да катушка — голову он предусмотрительно не поднимал. И вот, чтобы перебраться через помеху, ему пришлось чуть приподняться.

Бах!

Голова немца уткнулась в землю, пробитая каска съехала набок.

У блиндажа Иваненко всполошились.

— Кто стрелял? — грозно гаркнул кто-то.

К нам тут же подбежали, и едва ли не впереди всех подскочил старый знакомый — комсорг Прохоров, тот самый лощёный старлей, мой новый недруг.

— Почему стреляли без команды? — рявкнул он.

Следом подошёл полковник с двумя командирами из свиты. Судя по выправке и по тому, как перед ним расступались, это был сам командир полка.

— Кто стрелял? — нахмурившись, спросил комполка.

— Вот он, — Прохоров ткнул в меня пальцем. — Красноармеец Сотников, насколько я помню. Ну и дисциплина у вас, боец!

— Помолчите, Андрей Павлович, — осадил его полковник и перевёл взгляд на меня. — Вы стреляли?

— Я, — ответил я и кивнул в сторону убитого. — Там связист полз, кабель тянул. Ещё бы чуть-чуть, и скрылся. Пришлось действовать по обстановке.

Полковник взял у Краснова бинокль, посмотрел в сторону немца и одобрительно присвистнул.

— Сколько ж тут расстояния?

— Точно не скажу, товарищ полковник. Но много.

— Как ваша фамилия?

— Красноармеец Сотников Алексей Федорович.

Тот ещё раз глянул в сторону катушки.

— Похвально, товарищ Сотников. Вы у нас снайпер?

— Нет, — ответил я.

— Вот что, товарищ Сотников. С этого дня ведите учёт убитых врагов. Это будет зачитываться вам как снайперский счёт. — Он повернулся к нашему ротному. — Иваненко, выдайте бойцу нормальную снайперскую винтовку. А то ходит с немецким карабином.

— Товарищ полковник, — стал оправдываться Иваненко. — Да где ж я её возьму? Нет у нас таких винтовок.

— Винтовку я сам раздобуду, — сказал я. — А пока и маузер бьёт исправно.

— Хорошо, — кивнул полковник. — В дивизии есть взвод снайперов. Вам бы ещё школу, так сказать, снайперскую пройти. Мы тут собираемся короткие курсы в полевых условиях устроить.

— Товарищ полковник, мне курсы проходить некогда. Я дом на нейтральной полосе держу.

— А, так вы из дома Потапова? — полковник чуть приподнял бровь.

— Из дома Потапова? — не понял я.

— Так мы его в штабе называем, по фамилии вашего командира взвода. Крепко вы там засели, фрицам — как кость поперёк горла. — Он помолчал. — Что ж, оставайтесь в подчинении у Потапова. Но счёт фашистам ведите и докладывайте командиру о каждом убитом, начиная вот с этого связиста. Ясно, товарищ Сотников?

Смотрел он на меня и строго, и по-доброму одновременно. Понятно, чувствовал себя много старше, почти по-отечески глядел.

— Ясно, товарищ полковник.

Так я официально стал снайпером (ну наконец-то!)

Прохоров же стоял поодаль, кусал тонкую губу и глядел на меня исподлобья. Полковник выделил того, кого комсорг при всех назвал недисциплинированным, и это било по самолюбию хлыща куда больнее любой пощёчины. Я поймал его взгляд и не отвёл глаз.

* * *

В «дом Потапова» я вернулся затемно. До этого удалось, наконец, отоспаться, отмыться в баньке, и впервые за долгое время я не чувствовал себя голодным. Может быть, разве что полуголодным, но и от этого было непривычно хорошо. Ведь лучше переспать, чем недоесть.

Хотя, если разобраться, снайперу как раз и положено выходить на дело с пустым брюхом. Случись пуля в живот — лучше, чтоб требуха была пустой, иначе без хирурга через пару часов от начинки начнется перитонит, и поминай как звали. Эту науку я усвоил ещё в той жизни.

Потапов встретил меня крепким рукопожатием, но вместо приветствия сразу огорошил:

— Сотников, для тебя приказ от комроты.

— Для меня? — удивился я. — Что за приказ?

— В общем, нужно во что бы то ни стало найти и уничтожить Рудольфа.

Мне хотелось его переспросить — верно ли я всё услышал? Но делать этого, конечно, я не стал. На слух пока не жаловался, хоть Потапов и говорил тихо, с оглядкой и вполголоса, будто боялся, что услышат. Видно, опасался, как бы не дошло до нашей санинструкторши, но рядом никого не было, только старшина Коровин теребил седой ус да вздыхал.

— А стоит ли Сотникову рисковать ради этого малахольного немчика? — пробурчал старшина. — Он же нас не выдал, тайный ход-то мог и сдать, а не сдал. По уши в Танюшку втрескался, вот и смолчал.

— То-то и оно, — твёрдо проговорил Потапов. — Оно ведь как бывает, сегодня в одну втрескался, завтра в другую. А нам тут как на пороховой бочке сидеть. Поступил приказ Иваненко — выследить и устранить угрозу. Всё ясно?

— Ясно, товарищ лейтенант, — кивнул я. — Устранить так устранить.

В душе у меня шевельнулась жалость к этому нескладному немчику. Он не выдал нас не только с ходом, а и в самом подполе, хотя одно его слово — и нас бы всех прямо там положили. Он отдал Тане последнюю свою шоколадку. За всю войну ни разу не выстрелил в человека. А теперь мне велено его убить.

Но война есть война, и приказ есть приказ. На пороховой бочке мы и впрямь сидим: пока-то Рудольф молчит, но нет никакой гарантии, что в какой-то момент он не дрогнет и не проболтается своим про лаз. Или свои же тряхнут его как следует, заподозрив, что сбежавший из русского плена что-то недоговаривает. И тогда накроют немцы наш проход и попытаются взять и дом, и всех, кто в нём есть. Тут уж выбирать не приходится: либо он, либо наш взвод.

— Если готов для вылазки нынче, — Потапов глянул на часы, — можешь отдохнуть, а перед рассветом и выйдешь.

— Выдвинусь прямо сейчас, — сказал я. — Надо по темноте дойти, выбрать позицию. Днём осмотрюсь, пригляжу место. Не факт, что быстро его найду. Так что не ждите завтра. Вряд ли так повезёт, что сразу его обнаружу.

— Ну, удачи, Скрипач. — Потапов крепко пожал мне руку. — А мы тут готовиться будем. Ведь что в портфеле-то было… Кхм. По перехваченным данным, прорыв немцы готовят как раз в районе нашего дома.

Он только одну лишнюю секунду посмотрел на меня. Знал Потапов, что ему не нужно больше ничего мне объяснять.

— Тогда и вам удачи, — сказал я. — Всем.

А сам собрал вещмешок, взял маскировочную накидку, свернул ее в тугой цилиндр и примотал к сидору. В трубе эта амуниция ни к чему — ползать в ней несподручно, да и ночью без надобности. А вот днём, на лёжке, она мне жизнь сбережёт.

Ваньке и Тане я говорить ничего не стал. Только попросил Коровина попрощаться с ними от меня, ведь неизвестно, когда вернусь, да и вообще вернусь ли.

Сама смерть меня не страшила, умирал уже раз… страшно было умереть, не закончив то, для чего я здесь. А эти двое во всём взводе пуще всех за меня тревожились, и мне делалось не по себе, когда я ловил их грустные взгляды перед очередной вылазкой. Сердце будто размягчалось и теплело.

Но сердце снайпера должно оставаться холодным и расчётливым. В нашем деле эмоциям места нет, чем их меньше, тем вернее рука. Только вот беда: я живой человек, не машина, и как ни уговаривал я себя, что Рудольф — враг, что иначе нельзя, что на кону весь наш невеликий взвод, а на душе все равно скребли кошки.

Я уходил в ночь убивать того, кто однажды спас жизнь моему другу Ваньке. А еще — двум разведчикам и мне…