Курт фон Лангенау сидел за письменным столом, откинувшись в кресле, и пил кофе, что сварил его верный гауптман Крюгер.

— Отто, вы не выспались? — поморщился полковник, поглядывая на подчинённого, копошащегося в бумагах. — У вас опять появились эти чёрные круги под глазами. Болезненный вид, право слово.

— Я спал, господин полковник, — отозвался Крюгер. — Просто никак не привыкну к этому городу.

— Вы же военный, гауптман. Должны были привыкнуть.

— Не получается, господин полковник, но я надеюсь. Вернее… Уверен, русские скоро сдадутся или передохнут от ран и голода. С нами Бог.

Лангенау кивнул, не позволяя ни виду, ни не слишком уверенному тону гауптмана нарушить прекраснейшее расположение духа. Только что к нему наведался фельдъегерь, и в доставленных приказах сообщалось, что боевая группа «Лангенау» будет усилена и вот-вот получит пополнение и силами, и средствами.

«Тогда-то, — думал полковник, — я, наконец, возьму этот треклятый дом, пробьюсь к Волге и рассеку город надвое, как клинком. А там и переправу уничтожим. Русские лишатся подмоги с левого берега, и всё будет кончено».

Его размышления самым бесцеремонным образом прервал громкий стук. Дубовая, чудом уцелевшая дверь загудела под чьим-то кулаком — стучали слишком уж настойчиво, будто боясь, что не услышат. Будто вовсе не понимая, кто здесь, за этой дверью, вершит большие дела. Полковник от неожиданности вздрогнул.

— Кто там ещё? — рявкнул он.

Дверь осторожно приотворилась, тревожно скрипнув, стала медленно отходить. В проёме показалась бородатая морда в грязной кепке.

— Извиняйте, герр господин, — пробормотал пришедший, заискивающе улыбаясь. — Тута новости нехорошие пришли.

— Что он говорит? — Лангенау брезгливо поморщился и обернулся к Крюгеру.

Гауптман сносно изъяснялся по-русски — с акцентом, конечно, но мать его была родом из России, и в семье говорили на двух языках. Это делало Отто вдвойне полезным: он был и штабным офицером при журнале донесений, и тем, кто варит полковнику кофе, и переводчиком в общении с местными. С этим, бородатым, в особенности — это был здешний житель, сталинградец по фамилии Пасечник.

— Он говорит, у него дурные вести, господин полковник, — перевёл Крюгер.

— Что ж, — нахмурился Лангенау. — А день так славно начинался. Ну что у тебя, грязная свинья? Говори. — Он рявкнул на Пасечника, будто тот мог понять, и добавил: — И не подходи ко мне близко, от тебя смердит, как из выгребной ямы.

Крюгер перевёл точно и быстро, лишь сгладил про выгребную яму:

— Господин полковник просит вас не подходить ближе. У него чувствительный нос.

— Не подойду, не подойду, — закивал Пасечник, кланяясь чуть ли не в пол. — Извиняйте, коли что не так. Я вам верой и правдой… вот пришел доложиться, как было велено…

Раскормленная красная харя его была усыпана толстыми бордовыми прожилками на носу — следами неумеренных возлияний. На немецком пайке он не бедствовал, да вдобавок обирал своих же. С отрядом таких же прощелыг он рыскал по дворам, выискивая раненых красноармейцев, которые остались в оккупированной части города после немецкого наступления.

— Да говори уже! — недовольно процедил полковник.

— Не знаю, с чего и начать, не извольте гневаться, герр господин, — кивал болванчиком Пасечник. — Посланца вашего, того, на машине… нахлобучили. Кто — не ведаю. Мы там всё проверили: кровь есть, шофёр убитый лежит, а почтальона вашего нету. Как испарился. С собой, стало быть, уволокли.

Крюгер старательно перевёл. С каждым словом Лангенау мрачнел всё больше.

— Как такое вообще могло случиться? — проговорил он, наконец.

Пасечник развёл руками:

— Да дело-то нехитрое было — посланца подловить. Там же одна дорожка, по какой на машине проехать можно. Мы её сами расчищали-расчищали, проход и сделали, по вашему же приказанию, ну те и половили вашу лоханку тама.

У полковника сузились глаза. Он уточнил холодно и спокойно, будто справлялся о погоде:

— Скажи, Пасечник. Отчего ты расчистил только одну дорогу? Ровно там, где нашего фельдъегеря можно было подловить наверняка?

Пасечник снова закивал, замахал руками. Сунулся было поближе, чтоб полковник лучше внял, но вовремя поймал на себе его гневный взгляд, вспомнил про чувствительность носа немецкого господина и попятился.

— Так ведь работы-то, герр господин, на цельну неделю, кабы другие улицы разбирать. Их посекло да разворотило не в пример этой, куда сильнее. Вот только один проход и вышел. А диверсанты, большевики окаянные, будь они прокляты, там его и подкараулили.

— Угу, — невозмутимо кивнул полковник и вытащил из поясной кобуры «вальтер».

Лязгнул затвор. Ствол поднялся и уставился Пасечнику в лоб.

Глаза предателя расширились. Он рухнул на колени.

— Не погубите, господин хороший! — взвыл он.

Но Лангенау даже не дрогнул. Едва ствол снова, уже ниже, поймал лоб бородача, он нажал на спуск.

Бах!..

Выстрел в кабинете прогремел оглушительно. Крюгер, который сидел в углу за своим маленьким столиком, невольно поморщился, и пенсне сползло с его носа — он подхватил его в последний миг. Пасечник повалился навзничь, заливая старый паркет кровью из простреленной головы.

— Гауптман, — невозмутимо проговорил полковник, отложив пистолет. — Позовите кого-нибудь, пусть уберут эту падаль.

— Слушаюсь, господин полковник.

Отто поднялся, направился к двери, но у порога замер, будто в раздумье, и обернулся.

— Господин полковник. Этот перебежчик служил вам верой и правдой. Смею заметить, таких преданных у нас немного — прочие работают больше из страха.

— Это вы к чему, Отто? — недовольно спросил полковник.

— Он хорошо знал местность. Возможно, не стоило его…

— Вы намерены осуждать мои действия? — холодно перебил Лангенау.

— Простите, господин полковник. Такого больше не повторится. Я позову, чтобы унесли труп.

— Стой! — вдруг остановил его полковник. — Вернись.

Отто покорно вернулся к столу. Лангенау постучал пальцем по разложенной тактической карте.

— Гляди, Отто. Вот здесь был единственный проход. Вот здесь они напали. Если они взяли нашего фельдъегеря в плен для допросов, то важно вот что — мы контролируем эту территорию. И днём к своим им не прорваться. А это значит — что?

Адъютант задумался. Глуп он отнюдь не был.

— Это значит, господин полковник, что они затаятся где-то поблизости. В развалинах или в домах у местных. До темноты будут пережидать.

— Верно, Отто. Совершенно верно. Найдите мне немедля майора Шмидта. Пусть он бросит все силы на поиск этих диверсантов.

— Прошу прощения, господин полковник, — пожал плечами Крюгер. — Майор Шмидт сейчас на передовой.

— Тогда сыщите любого свободного командира. Хоть Мюллера — он вполне подойдёт. Соберите всех, кого можно. Поднимите даже тех, кто отсыпается после караула, — разбудите их и бросьте в этот квадрат. Пусть прочешут каждый дом, залезут в каждую щель, осмотрят каждый угол в развалинах. Мы обязаны найти и передавить этих крыс.

— Понял, господин полковник, — отозвался Крюгер. — Но у них наш человек. Нужен ваш приказ на этот счёт. То есть, как быть, если они станут им прикрываться?

— Это всего лишь фельдъегерь, — пожал плечами Лангенау. — Погибнет — значит, погибнет как верный солдат за великую Германию. Ничего ужасного я в этом не вижу, Отто. Главное — уничтожьте диверсантов и верните бумаги. Портфель, что вёз фельдъегерь, мне нужен. Необходим. В нем очень важная информация.

— Яволь, господин полковник, — козырнул Отто и вышел.

* * *

Пленный фашист, хотя мы неплохо его перевязали, потерял сознание, и Краснов с Федотовым волокли его вдвоем, закинув его руки себе на плечи. А я держался позади, прикрывал их да оглядывался. Вдруг за спиной послышался гул мотора.

— Немцы, — крикнул я. — Сворачиваем с дороги!

Мы метнулись в сторону, где торчали какие-то брошенные хибары с покосившимися до земли изгородями, пригнулись за плетнём. Мимо прокатил грузовик с полным кузовом солдат. Отъехав чуть дальше, он остановился, солдаты горохом посыпались на землю, и зычный голос унтера принялся отдавать команды.

Тут знание немецкого особенно и не требовалось, вполне хватило чуйки.

— Нас ищут, — прошептал я.

— Принесла их нелёгкая, — выдохнул Краснов. — Да ещё этот полудохлый хер на руках виснет. — Он кивнул на немца. — Без него бы давно ушли. Только тогда и задание псу под хвост.

И тут сзади, в бурьяне, что-то зашуршало. Я резко обернулся, вскинул винтовку на звук.

— Дяденьки красноармейцы, не стреляйте! — раздался приглушенный мальчишеский голос.

Из зарослей выбрался парнишка лет одиннадцати-двенадцати в великоватом танкистском шлеме. Я сразу его узнал — тот самый ученик Тани, мальчонка, которого вместе с ней фашисты выставляли живым щитом. Андрюшкой, кажется, звать…

— Тише, пацан, — шикнул на него Краснов. — Убирайся-ка лучше отсюда подобру-поздорову. Сейчас такое будет…

— Я знаю, где спрятаться, — горячим шёпотом проговорил мальчишка. — вам нужно укрытие. Идите за мной!

— Да? А ну, держи его, — скомандовал Краснов уже напарнику.

Они снова подхватили обмякшего немца и поволокли. Я первым протиснулся сквозь густые заросли, и мы очутились во дворике небольшой хибары, явно обитаемой: на верёвке сушилось бельё, у плетня стояла кадка.

— Сюда, — сказал мальчишка. — Тут в доме у тёти Марфы погреб есть. Она у немцев на кухне работает, её не тронут. Давайте скорее… Ну!.. Тётя Марфа, ты дома?

Андрюшка первым шмыгнул в домишко, мы следом. Навстречу вышла усталая, сгорбленная женщина с впалыми щеками. Узловатые пальцы её, натруженные, распухшие, выдавали жизнь, проведённую в тяжёлой работе.

— Тётя Марфа, — затараторил парнишка, — это наши! Их спрятать надо!

Та всплеснула руками.

— Ты что удумал, Андрюшка, шельмец? Кого привёл? Да нас же за них вмиг на тот свет отправят! — запричитала она.

— Тётя Марфа, ну пожалуйста, — не унимался мальчишка. — Им помощь нужна.

— Помогите нам, хозяйка, — тихо проговорил Краснов. — Спрячьте.

Женщина, охая и причитая, всё же сдалась.

— Лезьте в подпол, окаянные. — Она откинула половик.

Я подбежал, поднял деревянную крышку с железным кольцом. Вниз вела приставная лестница из неошкуренных кривоватых лесин. Подполье оказалось просторным, явно растянулось под всем домом. Краснов спустился первым, а мы с Федотовым ухватили немца и стали постепенно, как груз, стравливать его вниз.

— Все держу, держу!

Краснов подхватил тело, но не удержался и брякнулся вместе с ним спиной на земляной пол.

— Тьфу ты, зараза, — выругался он, сдобрив слова крепким матом. — Чуть шею себе не свернул из-за этого гада.

Мы спустились следом.

— Эй, хозяйка, — крикнул Краснов наверх. — Скинь тряпку какую-нибудь, кляп нам надо сделать. Вдруг очухается фриц.

Сверху упал кусок не то простыни, не то наволочки — мы так и не разобрали, но тряпье вполне сгодилось. Краснов ловко соорудил кляп, сунул немцу в рот, а после связал ему руки за спиной, чтоб не дёргался, и ноги стянул, чтоб не брыкался и не шумел. Заодно и крови лишней не вытечет, если лежать-то спокойно. Уложили пленного на живот, голову повернули набок, чтоб не задохнулся в беспамятстве.

Сверху хлопнула крышка, и поверх неё лёг, как был там раньше, половик, перечеркнув свет от щелей.

Глаза понемногу привыкли к полумраку. Мы забились в самый дальний угол подполья и затаились. Рассеянный свет, что пробивался сквозь щели в полу, просачивался теперь совсем уж тонюсенькими полосками и подсвечивал взвесь пылинок, неторопливо кружившихся в спёртом воздухе. Казалось, эти пылинки плывут под неслышную музыку.

А у меня в голове нежданно-негаданно заиграла какая-то тревожная мелодия. И пылинки под нее и танцевали.

Вдруг наверху скрипнула дверь. Послышались тяжёлые шаги и чужая гортанная речь.

Мы замерли, я вскинул винтовку и осторожно положил палец на спусковую скобу.

В хибару вошли немцы.

— Одна я тут, одна, — закудахтала наверху Марфа. — Ну, Андрейка, малец, иной раз захаживает, а так нет никого. Не понимаете, что ли? Нету, говорю, никого, как это по-вашему-то…

Лающая немецкая речь мигом оборвала её причитания. Тяжелые сапоги затопали по недовольно заскрипевшим половицам прямо над нами, и сквозь щели посыпалась пыльная морось. Пылинки в косом луче больше не танцевали — теперь они будто и сами вместе с нами стремились упасть вниз, осесть и спрятаться.

Судя по шагам, немцев было трое-четверо. Силуэт одного я даже разглядел — тёмную тень, перечеркнувшую щель. Он походил взад-вперед, потом наклонился и мазнул пальцем по полу.

— Это что? Кров-в? — спросил он у хозяйки на ломанном русском, маясь над согласными.

— Я палец порезала, — закивала та. — Нож не сподручный, точила окаянного и порезалась. Вашему главному надо ведь обеды готовить, а ножи мне никто не точит, своими ножами картошку чистим. Вот глядите, вот же ножичек, и кровь на нем.

Я ещё успел подивиться, как совпало, но тот же понял, что не выгорело: немец не стал смотреть, отмахнулся. Я разглядел его жест: он подошёл туда, где был люк, и пнул сапогом половик. Плетеная дорожка откинулась в сторону, и контуры крышки проступили тонкими светлыми линиями.

— Рядовой, проверьте, что там, — пролаял голос по-немецки.

Благодаря Таниным урокам я уже понимал простые фразы без труда.

Мы вжались в земляную стену. Разведчики изготовили автоматы, Краснов сжал в руке гранату — собирался, наверное, швырнуть наверх, если совсем прижмёт. Затея опасная, но автоматами тех, кто снаружи, нам всё одно не достать.

Сердце бешено колотилось, разгоняя кровь. Пульс стучал в ушах, едва не заглушая остальные звуки.

Один из немцев стал спускаться по приставной лестнице, держась обеими руками, ступая осторожно, будто уж очень опасался упасть сюда, в темноту. Он спускался к нам спиной. Я слышал, как скрипят зубы у Федотова. Мы все обратились в сжатые до предела пружины, но стрелять было рано. Теплилась ещё призрачная надежда, что пронесёт: мы в дальнем углу, в погребе темно, авось не заметит. Просто уйдет, да и всё.

Немец даже со спины показался мне странно знакомым. В полумраке его подсветило из проёма. Лица я ещё не видел, но, чёрт побери, кого же он мне напоминает?

Когда он спустился на земляной пол и повернулся, я в тот же момент узнал его. При других обстоятельствах я бы, должно быть, оторопел, но удивляться было некогда, и я просто принял это как факт. Глаза его ещё не привыкли к темноте, и нас он не видел — повертел головой, прошёлся пару шагов.

— Ну, что там, рядовой? — раздался сверху недовольный голос.

— Темно, господин унтер-офицер.

— Так посвети. Лови фонарь.

Сверху прилетел угловатый фонарик в металлическом корпусе. Немец неловко поймал его, чуть не выронив из рук.

Я сделал бойцам знак рукой — мол, не стреляйте, спокойно. Они не поняли, к чему это, но я уже шагнул вперёд, тихо, пока немец возился с фонариком, неловко нащупывая кнопку. Наконец, он включил его, развернулся, полоснул лучом по темноте — и луч напоролся прямо на моё лицо.

Рудольф вздрогнул, чуть не выронив фонарь.

Я приложил палец к губам:

— Тс-с…

Потом кивнул в угол, где затаились, щетинясь оружием, разведчики: мол, не дури, парень, живым ты отсюда не выйдешь. И только теперь, поведя лучом, Рудольф разглядел автоматчиков. Глаза его округлились, рот приоткрылся в немом изумлении. Он замер, совершенно ошарашенный.

А я показал ему двумя пальцами шаги — топ-топ, иди, мол, наверх. И снова прижал палец к губам:

— Тс-с…

И спиной чувствовал, как разведчики смотрят на мои манипуляции такими же круглыми, как у Рудольфа, глазами и ни черта не понимают. Но я знал, с этим малахольным можно договориться.

Наконец, Рудольф вышел из оцепенения и лихорадочно закивал.

— Ну, что там у тебя? — снова раздался недовольный голос унтера. — Чего затих?

— Всё в порядке, господин унтер-офицер, — отозвался Рудольф. — Здесь никого нет.

— Тогда выбирайся быстрее, какого дьявола ты там застрял? Нам ещё столько домов да развалин обшарить надо. А ты решил набрать солений? Нельзя, чтоб русские ушли, иначе Лангенау с нас шкуру спустит, и будет прав.

— Иду, господин унтер-офицер, — отозвался Рудольф и поспешно полез вверх по лестнице.

Разведчики делали мне знаки: стрелять надо, он же сейчас всё выложит. А я их останавливал, еле удержал, чтоб не положили Рудольфа и не кинулись наружу.

Сапоги немцев, продавливая половицы и снова тревожа пылинки в косом луче, протопали к выходу и удалились из хибары.

Наверху послышался голос Марфы. Она крестилась и шептала:

— Слава тебе, Господи, слава тебе. Уберёг, не дал погибнуть. А я-то, грешная, и верить почти перестала, разуверилась, прости меня, дуру: думала, за что ж Ты нам столько мук послал, за какие грехи. А оно вон как обернулось. Чудо это, истинное чудо. Спустился супостат прямо к ним и не увидел. Сам Господь ему глаза отвёл. Слава тебе, Отец наш.

— Кажись, пронесло, — выдохнул Краснов, вытирая рукавом взмокший лоб. — Слушай, Сотников, а ты чего ему такого сказал-то? Что он нас не выдал.

— Я знаю этого немца, — сказал я. — Звать его Рудольф, он был у нас в плену. Как на свободе очутился, сам не знаю пока… видать, сбежал. А я просто велел ему не шуметь.

— Просто? — воскликнул Федотов. — Вот так просто, и он тебя послушал? Недоговариваешь ты что-то, не может такого быть.

— Может. Если характер у человека мягковат, как мякиш хлебный. Да ещё, если он по уши втрескался в нашу Танюшу-санинструктора.

Я не стал говорить им большего. А сам вспомнил, как ещё тогда, когда Рудольф копал с нами тоннель, я приметил, до чего ему тошна вся эта война. Призвали его, видать, силком, тюрьмой грозили, по своей воле такой бы сюда не пошёл. Да и Таня рассказывала, что за всю войну он, как говорил, ни разу в человека не выстрелил. Сперва я не доверял таким признаниям — чего только не скажешь в плену. А теперь вот поверил.

* * *

Мы просидели в подполе ещё с полчаса, и каждая минута тянулась целую вечность. Наконец, крышка над головой распахнулась, и в проёме показалась довольная мальчишеская мордашка.

— Дяденьки бойцы! Фашисты ушли! — радостно сообщил Андрюшка. — Можете выходить!

Пленный наш как раз очнулся. Он недоумённо щурился на скудный свет, ворочал языком, силясь вытолкнуть кляп. Краснов отвесил ему затрещину, чтобы тот оставил эти попытки, оторвал от простыни узкую ленту и перетянул немцу рот поверх кляпа так туго, что она впилась в щёки.

— Лежи спокойно, не дёргайся и не мычи, — буркнул разведчик.

Мы выбрались наверх. Марфа стояла посреди дома, держась за сердце, перепуганная и заплаканная до сих пор.

— Спасибо, хозяйка, что укрыла, — сказал я.

— Не кажите носа из дому покуда, — пролепетала она и добавила тише: — Мне вечернюю кормёжку фрицам варить пора. Ежели что, через Андрейку сыщете меня.

— Вы не переживайте… Скоро уйдём, — успокоил её Краснов. — Только стемнеет, сразу уйдем.

— Уходите, уходите, родимые, прошу, — бормотала она. — Натерпелась я с вами такого страху, что седых волос прибавилось.

Храбростью Марфа не отличалась, а всё ж не выдала, не побоялась пустить нас в дом. И за это ей низкий поклон. Она засеменила к печи, а я повернулся к мальчишке и потрепал его по вихрастой голове.

— Ну, держи пять, боец, — я протянул ему ладонь.

Андрюшка важно пожал её и проговорил:

— Меня Андрей зовут.

— А я Алексей. А тебя я помню, Андрюха. Это ведь ты тогда кричал, чтоб мы вас не жалели и стреляли. На нейтралке, у того дома, когда вас фашисты живым щитом выставили. Помнишь?

Мальчишка насупился, и лицо его сразу стало взрослым.

— Ещё как помню… Сволочи они. После того случая учительница моя, Татьяна Германовна, сгинула. Увели её фрицы с собой, в тот дом, да так и не выпустили. — Он шмыгнул носом и опустил голову. — Красивая такая была учительница, добрая. Нету, поди, её в живых.

Я присел перед ним на корточки, заглянул в чумазое лицо.

— Жива твоя Татьяна Германовна, Андрей. Жива и здорова. Она теперь у нас, санинструктором в том самом доме.

Мальчишка вскинул на меня глаза. В них ещё стояли слёзы, но сквозь них уже пробивалась недоверчивая, отчаянная радость.

— Правда? Дядь Лёша, а не брешешь?

— Слово красноармейца, — улыбнулся я.

— Ура! — выдохнул он.

— Погоди, это ещё не всё. Гляди-ка, что у меня есть.

Я развязал вещмешок и достал картуз. С того самого дня, как подобрал его на нейтралке, я таскал его с собой, будто знал, что свидимся с этим отчаянным мальчишкой. Бережно хранил и не выбросил.

— Узнаёшь?

Андрюшка замер. Губёшка его затряслась.

— Папкин картуз, — выдохнул он. — Дядь Лёша, ты где ж его взял?

— А там, где ты его обронил, — тихо сказал я.

Он стащил с головы великоватый танкистский шлем, отбросил в сторону и тут же натянул картуз, и по чумазым щекам мальчишки катились уже самые настоящие, крупные, что горох слёзы, оставляя светлые дорожки.

— Спасибо, дядя Лёша, — проговорил он, всхлипывая. — Это ж всё, что от папки осталось. Я думал, потерял насовсем. Спасибо тебе, родный товарищ боец, от всей души.

Он шагнул ко мне и уткнулся лицом мне в грудь, обхватил руками, прижался изо всех своих мальчишеских силёнок. Я обнял его за худенькие вздрагивающие плечи и почувствовал, как по гимнастёрке растекается тёплая влага.

Плакал он, выплёскивая всё, что скопилось в нём за эти месяцы: и тоску по погибшему отцу, и беспокойство о любимой учительнице, которую считал погибшей, и весь ужас отнятого войной детства.

А я стоял, гладил пацана по голове и молчал. Да слова здесь и не были нужны.