Водитель не успел даже вскрикнуть. Хлопок нагана с глушителем — и он упал наземь. Пуля завязла где-то в грудине, на кителе расплывалось красное пятно. Немец ещё был жив, корчился от боли, но не мог и звука выдавить, лишь слабо сипел. Похоже, пуля перебила трахею. Краснов его добивать не стал, не было у него на это лишней секунды, всё внимание разведчика было приковано к тому, кто сидел в автомобиле. Сержант бежал к машине, держа наган наготове в вытянутой руке.

А немец — судя по погонам, в звании лейтенанта, — выскочил с другой стороны, прихватив кожаный портфель, и кинулся в развалины так резво, будто всю жизнь только и делал, что скакал по битому кирпичу. Вот сайгак!

Через несколько шагов фуражка слетела с его головы. На ходу он попытался выхватить из кобуры пистолет, но тут же споткнулся, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и оружие вылетело. Немец даже не дернулся, чтобы его поднять, бежал и перескакивал через кучи, не оглядываясь, только бы убраться подальше.

Краснов начал заметно отставать. Тогда Федотов рванул было наперерез ловкому «сайгаку», но запутался в проволоке, хвостом свисавшей с перекрученной взрывом изгороди.

Из своего укрытия я слышал, как он сочно матюкнулся, поспешно выпутываясь, а драгоценное время всё уходило. Лейтенант отрывался всё дальше, и скоро его укрыл бы обломок стены. А куда он рванёт с той точки, мы уже не просчитаем.

Краснов понял, что не догонит. Вскинул наган, на ходу прицелился. Раздался тихий хлопок, потом второй, третий. На бегу попасть в прыгающего, как заяц немца — дело почти безнадёжное, и все три пули ушли мимо. Разведчик замер, унимая дыхание, прицелился тщательнее — выстрел, и снова промах.

В этот миг он, верно, в сотый раз пожалел, что не выстрелил раньше. Да только раненого немца тащить на себе куда тяжелее, вот и хотел Краснов взять его целехоньким. Кто ж знал, что лейтенант окажется таким прытким и ускачет по завалам, будто горный козёл.

— Стреляй, Сотников! — крикнул Краснов обернувшись к разбитой хижине, где я сидел. — Стреляй!

Мой выстрел уже совершенно точно выдаст наше присутствие. Но если немец уйдёт, зная, что мы здесь, в безопасной для них точке пытались его поймать — выйдет ещё хуже. Всё это время я держал беглеца в перекрестии светлого кружка оптического прицела, медленно и аккуратно вёл за ним стволом, чтобы быть готовым выстрелить в любой момент. И вот палец выжал спусковой крючок карабина до упора.

К маузеру я уже привык, сжился, изучил все повадки этого оружия. У нашей трёхлинейки спуск тугой, усилие на крючке одинаковое до самого выстрела, и тот происходит будто бы чуть неожиданно, если не привык. У маузера же всё иначе: холостой ход выбирается легко, при малом усилии, а дальше нажим ступенчато нарастает — чуть продавил сильнее, и выстрел. Я называл это спуском с предупреждением: момент выстрела предсказуем, оттого и точность выходит выше, если привыкнуть да приспособиться.

Бах!

Беглец рухнул с простреленной ногой и заорал. В этой относительно тихой части города выстрел прогремел особенно громко, раскатился по развалинам, а теперь ещё и его истошный крик.

Федотов, наконец, выпутался из проволоки и побежал к Краснову. А я как сидел в своём укрытии, так и не шелохнулся — прикрывал сектор, продолжая наблюдать за обстановкой. С пленным и без меня, если что, управятся.

Разведчики подхватили раненого, спешно и не особо церемонясь, грубо поволокли в мою сторону. Благо лейтенант оказался не из тяжёлых — худощавый, жилистый, лет тридцати, с гладко зачёсанными светлыми волосами и тонким носом. Сейчас это холёное лицо было перекошено от боли и страха, светлые чуть ли не до прозрачности глаза затравленно бегали.

Поначалу он пробовал брыкаться, но, получив несколько жёстких зуботычин от Федотова, сразу обмяк и заковылял, припадая на простреленную ногу. Разведчики дёргали его так, что он порой подпрыгивал на здоровой ноге, а за ним по пыли тянулась струйка крови.

Этаким макаром и затащили его в укрытие.

— Перевязать бы надо, — выдохнул Краснов. — Не то издохнет, падла, и всё зря. Да и след оставлять будет…

Одной рукой ему приходилось ещё тащить лейтенантский портфель. Он протянул его мне:

— На, Сотников, понесёшь.

Я мотнул головой.

— У меня руки должны быть свободны. Сейчас тут жарко станет. Надо уходить подальше от машины, там его и перевяжем.

— Сдохнет ведь, — выдохнул Краснов. — Смотри, уже белеет, сволочь.

— Он сам по себе белый, — хмыкнул я. — Порода такая северо-германская. Если будем перевязки делать, задержимся. Уходить надо. Он может сдохнуть, конечно, ну а так мы сами всей группой сдохнем. Выбирай, сержант.

— Ну уж нет! — воскликнул старший. — Свою шкуру я на этого рябчика в жисть не променяю. Уходим.

Я пропустил их вперёд, сам же прикрывал тыл. Часто оборачивался, пятился, держа развалины на прицеле. Петляли мы по руинам долго, и вышли, наконец, на какую-то улочку, где стояли целые домишки. Жителей не видать. Привалили немчика к забору, усадили.

— Перевязочный пакет на этого гада еще тратить, — недовольно пробурчал Федотов, вскрывая обертку.

Впрочем, так он только выпускал пар, всё равно бы мы постарались остановить кровопотерю подстреленному, если б даже и не было пакета. Наскоро перевязав фрица, двинули дальше. Главное сейчас — уйти от машины подальше и залечь до темноты.

Улица была пуста, лишь одна пожилая женщина замерла у водяной колонки и смотрела на нас, как показалось, с осуждением.

— Да не спасаем мы его, мать, — буркнул в сердцах Краснов, явно тоже прочтя на её уставшем, изможденном лице с обвислыми щеками укор. — Пойми… он нам живым нужен, понимаешь?

Оправдываться он был не обязан, но горячка боя, видать, взяла своё. А женщина, наверное, и не думала осуждать — это мне и Краснову померещилось.

— Храни вас Бог, сынки, — тут же перекрестила она нас. — Храни вас Бог.

В выцветших её глазах стояли слёзы. Многое, должно быть, повидала она за эти месяцы. И понимала, как мы рискуем здесь, на земле, занятой фрицами. Оттого всё крестила нас вслед, пока мы не скрылись за углом.

* * *

Когда лаз докопали, Рудольфа стали нагружать другой работой — расчищать подвал, где усилили караул у выхода из трубы. Теперь там днём и ночью дежурили бойцы, стерегли лаз. На случай, если немцы узнают про этот тайный ход, держали наготове две связки гранат. Но Потапов сказал, что выделят и взрывчатку, чтобы заминировать всё по уму: появится враг — останется только замкнуть контакты. Заряд при этом надо было рассчитать так, чтобы разнесло сам лаз, а не подвал и уж тем более не дом. Сегодня ночью, как нам со сдержанной радостью сообщил лейтенант, как раз прибудут сапёры и сделают всё по военной науке.

Сели ужинать. Саян умудрился наварить какой-то похлёбки — из перловки и чего-то мясного, но не тушёнки. Каждому досталось по половнику, разделили на всех поровну. Выскребли котелки до звона.

— Ну, земеля, ну удружил, — Муха из Абакана подмигнул Саяну. — Из чего это ты так наварил? Бульончик-то будто мясной. Давненько я такого не пробовал, уж и думать забыл. Эх… Скрипачу не оставили… долго его нет что-то… когда уж он вернется со своей вылазки? Из чего супец-то, Хакас?

— Улуг коске поймал, — невозмутимо ответил Саян, задумчиво раскуривая трубку.

— Чего? — недоуменно переспросил Муха.

— Грязный зверь, — попыхивая трубкой, пояснил хакас. — Варить долго надо, кипятить долго. Но лучше грязный зверь, чем силы терять.

— Какой ещё грязный зверь? — встрял Морячок и обернулся к остальным. — Слышите, мужики? Никак наш Дерсу Узала кого-то подстрелил. Ха! И кого ж он тут добыл? Нет во всём Сталинграде дичи, разве что крысы одни.

Ваня хохотнул, кто-то разулыбался.

— Ну не крысой же нас накормили? — воскликнул, хихикая, тощий Сашок.

— Ха-ха! — разразились смешками, поддержали бойцы шутку, а потом вдруг замолкли. Поразмыслили, и улыбки вмиг сползли с их прокопченных лиц.

А Саян закивал:

— Долго варить надо, кипятить.

— Чего⁈ — Ванька аж согнулся, будто его скрутило в рвотном спазме. — Ты что, крысой нас накормил⁈

На миг повисла тишина.

— Эй, ты! Китаёза! Ты какого рожна сразу не сказал? — вскинулся Леший.

— Если бы сразу сказал, — невозмутимо проговорил Саян, — вы бы кушать не стали. А кушать надо. Для войны сила нужна.

— Вот ты крыса и есть, — Леший вскочил, готовый кинуться на Саяна.

— А ну остынь, — пробурчал Кузьма и тоже поднялся. — А по мне, так я бы ещё такой похлёбки умял.

Будучи мужиком крупным, сибиряк Бабаев страдал от скудной пайки больше всех, хоть Коровин при дележе и старался отсыпать ему лишку. Условно лишку, конечно, — лишнего-то тут отродясь не водилось.

— Ты не встревай, оглобля, тебя не спрашивали, — процедил Леший. — Сиди, хлебало не разевай.

Только Бабаев церемониться не привык, упрашивать на ответ его не надо было. Он молча врезал Лешему — кулак, что молот, впечатался уголовнику в челюсть. Леший отлетел, брякнулся о стену, сел наземь. Сначала хлопал глазами, не понимая, что стряслось, приходил в себя. А потом вскочил, выдернул из-за голенища заточку.

— Ах ты, сука! — прошипел он.

— А ну отставить! — резко окрикнул их появившийся в проеме Потапов. — Убери нож, Лешуков!

Леший замер, сплюнул, медленно опустил руку.

— Ну, мы ещё с тобой побазлаем, фраер дешевый, — процедил он, пряча заточку.

— Что вы тут устроили? — отчитывал своих бойцов Потапов, обводя тяжёлым взглядом. — Совсем сдурели? Кругом немец, каждый день кого-то теряем, а вы промеж собой грызётесь, как псы за кость! У нас один враг — вон он, за развалинами сидит. Туда злость свою кидайте, а не на товарища. Ещё раз увижу — под трибунал пойдёте, оба. Стыдно, бойцы. Перед нашими павшими товарищами стыдно.

Все опустили головы, слушали молча. А когда Потапов договорил и наступила тишина, он махнул рукой:

— Ладно. Пойду, там сапёры пришли, будут наш лаз минировать.

И тут Ванька тихонько подал голос:

— Товарищ лейтенант, а мы тут крысу съели. Только вам не оставили.

Раздался хохот. Потапов недоумённо обвёл всех взглядом, потом крякнул, махнул ещё раз рукой и вышел.

Стали разливать чай.

— Эх, чифирку бы сейчас, а не эту мочу, — проворчал Леший, потирая челюсть.

— Чифирку ему подавай, — фыркнул Ванька. — Да тут хоть бы три чаинки на кружку наскрести. Самому надоело этот иван-чай заваривать, мочи нет. И чего его иван-чаем прозвали? На чай он не похож вовсе — трава травой, будто сено в кипятке распарил.

В Сталинграде с настоящим чаем была напряжёнка, так что выкручивались кто как мог. Иван-чай перепал нам от Кухарыча — так звали бойца, который таскал в дом из окопов жестяной термос с кашей. Был он плечистый, но коротконогий, коренастый, а лицо перекошено — осколком когда-то задело лицевой нерв, остался шрам, и щёку стянуло. Вот этот Кухарыч однажды и принёс холщовый мешочек кипрея, сказал — ротный выделил. Кто-то ещё в августе насобирал его тут, на берегу, насушили на полевой кухне — всё лучше пустого кипятку.

Таня сидела чуть в стороне. Ванька подсел к ней, а с другого боку примостился Рудольф. И вдруг немец достал из кармана шоколадку — изрядно помятую, в потёртой обёртке, — и протянул Тане, что-то тихо проговорив по-немецки.

Все замерли.

Таня ответила ему на немецком, взяла шоколадку, развернула.

— Это на всех, товарищи, — сказала она. — Хотя Рудольф говорит, что только для меня. Не побрезгуйте.

— После крысы мы уж ничем не побрезгуем, — потёр ладони вечно голодный Бабаев.

— Погоди, погоди, Танюша, — воскликнул Морячок. — Я не понял, он что, клинья к тебе подбивает? Ага! Суши вёсла, фашистская морда! Ща мы тебе колосник на шею и в Волге утопим!

Иван наклонился и залепил Рудольфу смачную затрещину.

— Ваня, я тебя прошу, — ответила девушка. — Ты же советский человек!

— А ну, постой… Слышь, ты, немчура, — Ванька уже встал, навис над Рудольфом. — Ты эти свои шуры-муры брось, не то я тебе кое-что подрежу, как боровам подрезают. Будешь потом фальцетиком петь, а то и вовсе бабьим голоском.

Но Рудольф угроз не понимал. Привык, что Ванька вечно шумит да руками на него машет, и потому только глядел на Таню, глаз с неё не сводил. Та объяснила ему по-немецки, что у нас принято делиться с товарищами.

— А где ты вообще шоколад взял? — спросила Таня.

Рудольф ответил, что нашёл в ранце убитого солдата. Когда его под конвоем гоняли заваливать камнями трупы за домом — те уже начали смердеть. Там, среди битого кирпича, он и наткнулся на чей-то ранец, который как-то проглядели при сборе трофеев. Шоколад в немецком пайке был особый, с кофеином, чтоб солдат не спал и бодрился, — Рудольф приберёг его, а теперь вот отдал Тане.

Вернулся Потапов.

— Ну всё, — сказал он. — Закончили там сапёры. Заминировали лаз.

— Товарищ лейтенант, а немца на ночь связать? — Ванька уже предвкушал, как затянет верёвку на запястьях Рудольфа потуже. — Уж я-то его спеленаю на совесть.

— Нет, — покачал головой Потапов. — Он нам теперь без надобности. Проход закончен. Я ведь просил командира роты оставить его временно, пока шли работы, а теперь держать его тут не можем, да и не положено.

— Так, может, хлопнуть его? — Ванька любовно погладил ППШ.

— Всё бы тебе хлопать! — возмутилась Таня.

— А чего, Танюш? Он же фашист. Фашист и есть.

— Хлопать никого не будем, — отрезал Потапов. — Я с мужиками договорился, с саперами, отведут его. — Он кивнул в сторону наших окопов.

— А что с ним потом будет? — спросила Таня.

Потапов помолчал.

— Не знаю. Допросят о том о сём. А потом… — он не договорил.

Но все поняли, что он имел в виду. Вряд ли кто станет пленного немца переправлять на тот берег, тратить на него силы, место в лодке, провиант. Слишком дорого обходился каждый рейс через Волгу. Зачастую и для раненых-то мест не хватало, и многие из них умирали тут, на этом берегу, во временном госпитале под обрывом, так и не дождавшись переправы.

— Ну всё, — невесело усмехнулся Ванька. — Не будет у нас больше Рудика на побегушках. Эх, а он так славно сапоги мне надраивал.

Рудольфу связали руки впереди и двое сапёров повели его в темноту, в сторону позиций роты.

* * *

Рудольф шёл и думал. Думал о матери, о тихом доме в немецкой глуши, о яблонях в саду, о младшей сестрёнке. «Здравствуй, мама. Передавай привет Грете. Береги себя. Кажется, меня ведут убивать — я вижу это по лицам конвоиров, чую по тому, как они отводят глаза. Я не держу на них зла, мама. Я и сам на этой проклятой войне натворил такого, что прощения нет. Этого письма ты никогда не прочтёшь. Но я не могу его не написать, хотя бы в мыслях, потому что совсем скоро меня не станет. А так мне спокойнее — знать, что я простился с тобой. Прости меня за всё. И не плачь. Твой Рудольф».

Поставив в уме точку, он опустил голову и зашагал немного медленнее. Бойцы стали поторапливать его, развернулись было, чтобы подхватить за локти да тащить пошустрее.

Как вдруг в небе послышался нарастающий свист. Мина. Она падала, и чем ближе к земле, тем тоньше и страшнее делался её вой — протяжный и выматывающий душу визг смерти.

— Ложись! — рявкнул один из сапёров.

Оба упали наземь. А Рудольф в два прыжка метнулся к воронке, что как-то без лишней мысли приметил впереди, — нескладный, худой, а скакнул, что кузнечик, — и нырнул в неё.

Бабах! Разрыв прогремел совсем рядом.

— Сука, — прошипел чернявый сапёр, отплёвываясь от земли. — Саныч, ты как там? Живой?

Второй не отвечал.

— Эй, ты как? — чернявый подполз к товарищу. — Твою мать…

Тот застонал — посекло осколками, но пока что живой.

— Жив, чертяка. Терпи, сейчас перевяжу. Так, а где немец? Эй, фриц, ты где? Вылезай, помогай тащить! Руки тебе развяжу, давай!

Чернявый сапёр схватился за ППШ, огляделся по сторонам и выдохнул:

— Сука! Сбежал, гад!

Воронка была пуста. Рудольфа в ней не оказалось.