Я распластался на животе за куском бетонной плиты, поудобнее пристроив раненую ногу. Прижался щекой к прикладу и уже минут двадцать смотрел на лесополосу, где засел пулемётчик, через оптический прицел.

В ухе затрещала связь, и голос Крапивы прохрипел:

— Ярый, мы застряли. У нас триста. Пулемёт держит сектор. Поможешь?

Я ответил не сразу. Палец лежал на спуске, дыхание замедлилось, а чтобы заглушить боль в раненой ноге, можно было только закусить губу. Жгут пока держал, но обезбол уже переставал действовать.

Слева тянул ветер. По сухой траве я примерно прикинул скорость и направление. Дистанция шестьсот с копейками, цель появлялась на секунду, максимум на две. Я ловил и ловил момент, а он не наступал. И вот пулеметчик не выдержал. Дал очередь.

Тра-та-та!

Глаз словил вспышку и облачко пыли на краю зарослей. Я поймал серую каску в прицел, а больше ничего и не надо. Нажал.

Бах! — винтовка привычно толкнула в плечо.

На той стороне пулемёт захлебнулся, и за минуту в кустах больше ничего живого не шевельнулось.

— Пулемет двести. Проходи, — сказал я в гарнитуру.

— Принял, родной.

Родной. Хорошее слово, когда его говорят в грязи и под огнём. Потом такие слова дороже наград.

Я сдвинулся назад, подтянул винтовку, перевалился в соседнюю выемку. Старое правило снайпера: стрельнул — уходи, полежал — уходи, понравилось место — уходи еще быстрее. Снайпер, облюбовавший одну позицию, считай, уже почти памятник.

Слева бухнул вражеский миномёт. Первый разрыв лёг далеко, а вот второй уже ближе. Нашу разведку искали, как видно, рьяно. Похоже, Крапива возвращался с ценными данными.

Я осторожно поднял голову и глянул через кромку воронки. Вот и разведка пошла. Двое тащили раненого, третий пятился и высматривал дронов через помповую пятизарядку. Крапива бежал последним, припадая на правую ногу. Живой, зараза.

А я снова припал к оптике, обвел сектор отхода взглядом. И тут за посадкой, чуть выше чёрной линии низкорослых кустов, мелькнуло движение. Что видно? Бинокль, голова и чьё-то плечо показались и тут же пропали. А следом показался минометный расчет, который спешно устанавливал «трубу».

Тот, что с биноклем, скрылся. Ах ты, с-сука! Корректировщик. Сейчас миномёт начнёт бить по отходящим, и мой выстрел по пулемётной точке уже ничего не решит.

Я ещё раз прицелился… Не достану, максимум — сниму одного, а остальные хорошо укрыты зеленкой.

— Крапива, левее! — рявкнул я в рацию. — Левее уходи, к канаве! Стодвадцатка на двенадцать часов.

Тот услышал, и группа рванула к просевшей канаве у дороги. Эх… не успеют.

Корректировщик присел за кустами, потом выглянул. Осторожный, падла. Показывал только часть головы и плечо. Дистанция дальше, и хотя ветер тот же, но угол хуже. Перетянутая нога заныла, тело просило глубокого вдоха, но я его придушил. Не сейчас, времени нет.

Прицелился.

Палец плавно выбрал свободный ход спускового крючка.

Бах!

И корректировщик упал. Я всё-таки задержал их, но и это ненадолго. У таких всегда дублер. Надо срочно что-то делать. В рацию проговорил:

— Покров, это Ярый. Вызываю огонь. Квадрат 2, улитка 4.

— Ярый, это Покров, ты же сам там.

— Справлюсь.

— Удачи, Ярый. Работаем.

— Работайте, братья…

Небо обрушилось шквальным огнем. Смело и минометный расчет, и меня. Последним, что я подумал, было: ушёл Крапива. Успел. И ребят вывел.

И темнота.

* * *

Я открыл глаза.

Жив! Но как?..

Я не лежал в пыли воронки, а сидел на самодельной скамье в теплушке с дощатыми стенами. Вагон дёрнулся последний раз и затих, так что стало слышно, как кто-то гремит котелком и ругается вполголоса.

Я с удивлением обнаружил вокруг себя бойцов в «допотопной» военной форме. Гимнастёрки цвета хаки, на пилотках зеленые звездочки, а вместо погон петлицы, у кого малиновые, у кого чёрные. Потряс головой, но бойцы и теплушка не исчезли, не растворились в иной волне бреда.

Когда-то я участвовал в исторической реконструкции событий Великой Отечественной и знал эту форму наизусть, но тут всё было другое. Пахло жизнью: махоркой, потом и дёгтем от сапог. Громоздкие винтовки Мосина стояли в пирамидках у стенок, у некоторых бойцов на коленях лежали автоматы с узнаваемым дисковым магазином — ППШ.

В вагоне были и стрелки-пехотинцы в серых обмотках на ногах вместо сапог, и морячки в непомерно широких чёрных клёшах, и под распахнутыми бушлатами у них синели полоски тельняшек.

— Приехали! Выгружаемся! — скомандовал откуда-то из головы вагона командир с кубарями лейтенанта на петлицах.

— Ну, что расселся? — хмыкнул надо мной молоденький вихрастый морячок, закидывая за спину вещмешок. — Давай, пехота, шевели поршнями, а то Гитлер без тебя в бункер сбежит.

Все потянулись на выход, стали спрыгивать на перрон. Инстинкт погнал меня следом, времени удивляться пока что не было. Руки сами подхватили винтовку, прислонённую рядом с моим местом, и вот я уже оказался на станции.

Станция смотрелась один в один как из старого фильма про войну. Вернее, не станция, а разъезд. Приземистое здание вокзала, точнее — дореволюционный пакгауз, сложенный из тёсаного серого камня. Чуть подальше виднелось несколько дворов, кое-где с горелыми срубами, а от одного остался только печной столб с трубой, торчавший из кучи обугленных брёвен. Рядом пожарный сарай с провалившейся крышей и водонапорная башня, продырявленная осколками. И воздух здесь буквально пропитан был гарью.

Я потер глаза и огляделся. Твою дивизию, ну это точно не постановка. Я попал в прошлое? Но как такое возможно, черт возьми?

— Становись! — скомандовал тем временем лейтенант.

Пехота и моряки нестройно потянулись в шеренгу. На лицах беспечность, видно — ещё не обстрелянные, ещё толком не нюхавшие. Кто-то толкал соседа локтем и хихикал.

— Слышь, а правда, что план «Барбаросса» переименовали в план Барбариса?

— Почему?

— Быстро только обертку снимаешь, а потом хрен разгрызешь.

— Ну ясень пень, её ж сосать надо.

Бойцы гоготнули, а лейтенант уже хмурился.

— А вам, товарищ красноармеец, нужно особое приглашение? — грозно проговорил он, уставившись на меня.

Я пока что и вправду стоял в стороне, придавленный новой действительностью, и, наверное, выглядел как заблудившийся мальчик.

— Товарищ командир, — хихикнул вихрастый моряк, — мы ещё до фронта не доехали, а он уже в штаны наложил. Всю дорогу письмо маме корябал.

Снова раздался гогот.

— Отставить разговорчики! — гаркнул лейтенант. — Красноармеец, в строй! — зыркнул он на меня.

— Есть, — сам по себе отозвался мой голос.

И голос этот был совсем другой, без всякой хрипотцы, с моложавой задоринкой, будто не я говорил, а кто-то внутри меня. Только сейчас я разглядел свои руки: не заскорузлые и не побитые жизнью. Тонкие пальцы, светлая молодая кожа без единого шрама. Чужие руки. А теперь, видать, мои.

В строй я встать не успел. Вдруг послышался гул с неба.

Я чуть не крикнул: мол, дроны, но вовремя спохватился. Никто бы меня не понял. Бойцы задрали головы и сразу же пригнулись — из-за леса, набирая рёв, вываливался самолёт с чёрными крестами на крыльях. Одномоторный, с неубирающимся шасси в обтекателях, на нас летел Ю-87, «лаптёжник». Твою ж налево! Пикирующий бомбардировщик, страх пехоты времен ВОВ.

— Во-оздух!

Все бросились врассыпную. Кто-то полез под вагон.

— Нельзя под вагон! — заорал я. — Если состав накроет, раздавит!

Первая бомба ударила левее, разнеся пустой соседний вагон. Взрывная волна швырнула меня на землю, и я больно ударился плечом. В ушах зазвенело. Я подхватил винтовку, вскочил, перекатился и укрылся в придорожной канаве. Самолёт уже закладывал вираж, заходя на второй круг.

Сбоку отчаянно крутила стволами счетверённая установка на базе «Максима», пытаясь поймать «лаптёжника» в прицел. Трассеры при дневном свете уходили в небо серыми росчерками, но мимо, хоть расчёт и бил с упреждением, но самолёт умело менял курс. Эх… нет пока у наших нормальных ЗПУ.

Всё происходило слишком правдоподобно для сна или розыгрыша. Боец с посечённой осколками ногой орал так, что слышно было через грохот разрывов, а в воздухе густо пахло взрывчаткой и палёным.

Бомбардировщик заходил на второй заход, и тут я увидел на крыше дальнего бревенчатого строения фигуру. Человек в гражданском торопливо разворачивал что-то белое. Подул ветер, всколыхнув белое полотнище, и я понял: сигнальщик. Обозначает цель для бомбардировщика.

Наводит на объект, падла.

Я перехватил винтовку и открыл затвор, в магазине желтой латунью блеснул патрон. Теперь затвор вперед и четверть оборота вправо, к выстрелу готов. В руках винтовка системы Мосина образца 1891/30 года — трёхлинейка, рабочая лошадка русской пехоты, даже если мерить отсюда, то уже с полвека. С грустью вспомнил свою верную СВД из той жизни, полуавтоматику, оптику, удобный приклад с щекой. Но работаем с тем, что есть.

Рукоять затвора у мосинки расположена посередине, не над спусковым крючком, а чуть впереди — это замедляет перезарядку, и для каждого следующего выстрела, если руки коротки или не шибко гнутся в ватнике, нужно отрывать приклад от плеча. Никакой автоматики, каждый патрон загоняешь вручную. Но молодые руки в новом теле были что надо. И зрение оказалось идеальным. Я ещё не видел своего отражения, но, похоже, сознание угодило в совсем молодого парня.

Спуск у мосинки грубее, чем я привык. Но опыт стрельбы из разного оружия у меня имелся. Так что теперь я, не тратя времени, прижал щёку к прикладу, поймал фигуру на крыше в прорезь планки, свел с целиком и плавно потянул спуск. Секунда — и…

Бах!

Тот, что разворачивал полотнище, дёрнулся и упал. Ветер подхватил белую тряпку и потащил её по крыше, а потом сбросил вниз, скомкал на земле, затеняя пылью.

Самолёт крутанулся, не найдя ориентир, и ушёл на запад, провожаемый отчаянным огнём счетверёнки. Трассеры мелькнули рядом с хвостом, но так и не достали.

Через несколько секунд всё стихло.

Засуетились санитары, оказывая помощь раненым. Откуда-то появился усатый капитан, что-то орал, раздавая указания. Кто-то ткнул пальцем на меня, что-то поясняя капитану, а я стоял, опираясь на винтовку, и всё пытался переварить происходящее.

— С корабля на бал, что называется, — сквозь зубы пробормотал я.

Ко мне подошёл тот усатый. Крупный мужик с обветренным лицом и прокуренным голосом, в петлицах по «шпале».

— Кто такой? — спросил он.

Я молчал, соображая, кто же я теперь.

— Отвечай на вопрос, красноармеец.

— Товарищ комендант, — снова появился вихрастый краснофлотец. — Его, похоже, контузило. Он до этого-то несмелый был, а тут гляньте — совсем белый!

И тут память выдала сама, будто кто-то внутри подсказал.

— Красноармеец Алексей Сотников, — представился я и даже было руку потянул к пилотке, но вовремя опомнился, что с обнаженным оружием так не делают.

Всплыли имя и фамилия. Как? Не знаю… Готов был поклясться, что ничего больше про своего предшественника не помню. Имя и фамилия — и всё. Как-то выборочно работала эта чёртова память.

— Это ты сигнальщика подстрелил? — комендант кивнул на тело, что уже стащили с крыши и уложили на перроне.

На сигнальщике мятый пиджак, больше похожий на спецовку. Брюки заправлены в старые сапоги. Лицо обычное, неприметное, такой человек мог быть кем угодно — путевым обходчиком, колхозником. В виске осталась аккуратная дырочка от калибра 7,62. С другой стороны голова разворочена — выходное отверстие всегда больше входного.

— Ну не знаю, товарищ капитан, — пожал я плечами. — Может быть. Все стреляли, и я тоже.

Старое правило снайпера — оставайся всегда незаметным. Ему я и следовал. Тем более, пока толком не освоился в новом времени, и привлекать к себе внимание с первых шагов совершенно ни к чему.

— Да он это, он! — начал какой-то ефрейтор с перевязанной рукой. — Я видел, как он из канавы жахнул! И главное, как ещё разглядел, ведь не целился почти.

— Может, и я, — повторил я. — Испугался. Выстрелил. Повезло, товарищ капитан.

Комендант посмотрел на меня, потом на тело на перроне, потом снова на меня. Помолчал, протянул мне широкую ладонь и сказал негромко:

— Молодец, сынок. Там же склад временный с боеприпасами. Если бы рвануло — всем бы тут амба.

Я пожал ему в ответ руку и пока промолчал. Хотя следовало что-то сказать, типа «служу трудовому народу». Или нет? Насколько помню, в конце тридцатых уже по уставу начали говорить «служу Советскому Союзу». Ладно, потом разберемся. Уловив на себе выжидательный взгляд усатого, я выдал:

— Стараемся, товарищ капитан.

И от меня отстали.

— Десять минут, привести себя в порядок — и выдвигаемся дальше! — скомандовал лейтенант. — Пеший марш.

— Так стемнеет скоро, товарищ командир, — подал голос вихрастый моряк. — Не заблудимся?

Лейтенант обернулся. Фамилия у него оказалась Потапов, Михаил Андреевич, — это мне тоже подсказала чужая память, выдав данные так же внезапно и столь же скупо, как десять минут назад собственные имя и фамилию.

— По зареву пожаров будем ориентироваться, — ответил Потапов.

— Каких пожаров? — спросил я.

Тот посмотрел на меня, и в глазах его мелькнуло что-то такое, от чего мне стало не по себе.

— Сталинград горит, — сказал он.

Ко мне подошел краснофлотец.

— Тебя как звать-то, блаженный?

— За блаженного в зуб можно схлопотать, — спокойно и с улыбкой проговорил я.

— Зачем врёшь, что в диверсанта попал? Наверное, кто-то другой крысеныша подбил. Ты ж сам говорил, что ты этот… музыкант. Тьфу на вас…

Он даже картинно сплясал, залихватски отбив ладонями по штиблетам, вскидывая ноги. И задорно пропел:

Скрипачок начистил туфли,

Чуб приплюнул на бочок.

Мы в атаку шли под пули,

Он — со скрипкой во кружок.

Рядом вмиг собралась толпа зрителей. Но парень окинул всех насмешливым взглядом:

— Ну шо лупаете? А ну плати за цирк.

— Нешто за частушки нынча отстёгивать надобно? — крякнул квадратный боец в пилотке набок.

— А ты как хотел? За филармонию рупь берут. Вон, музыкант соврать не даст, — ткнул он в мою сторону. — Да, музыкант?

— Денег нема.

— Я ж не гордый, я и харчами с махоркой возьму. Ну!..

— Уже всю махру повытаскал, шалабол, — махнули бойцы и разошлись.

— Клоун, — улыбнулся я, глядя на моряка. — Был у меня во взводе, то есть в кружке, такой же балагур.

— Шо? — непонимающе уставился на меня парень.

— Я говорю, Лёхой меня кличут, а ты чьих будешь? — как-то самой собой получалось словить и изобразить местный говор, спасибо рефлексам красноармейца Сотникова, кем я теперь стал.

— Ванька я… — отозвался собеседник и важно подбоченился. — Морячком кличут. Но для тебя, музыкант — я Иван Прохорович Семибородов. Мы ж не кореша с тобой, я вашего брата не уважаю.

— Какого еще нашего? — вскинул я бровь.

— А то ты не знаешь. Ха!

И Морячок усвистал стрелять махорку, а я призадумался…

Получается, что я на пороге самой кровопролитной битвы за всю историю человечества. Сталинградской битвы.

Что ж… Мне бы только оптику да самозарядную «Светку» раздобыть.