Массивный кирпичный дом, уцелевший после бомбёжки, стоял в занятом немцами квартале, в глубине города, на удалении от советских окопов. Когда-то здесь жил зажиточный купец, перед войной дом отдали под небольшой музей какого-то местного живописца, а теперь в его стенах фашисты оборудовали командный пункт. Здесь обосновался полковник вермахта Курт фон Лангенау, командир одного из пехотных полков шестой армии.

Уже здесь, в Сталинграде, когда обстановка весьма обострилась и никак не удавалось спихнуть этих упрямых русских в Волгу, Лангенау возглавил сводную боевую группу, названную по его фамилии, — «Лангенау». Фактически она ужалась до усиленного батальона: остатки пехотных рот, пулемётчики, расчёты миномётов, сапёры, связисты, артиллерийские наблюдатели и небольшая полевая пропагандистская бригада.

Разношёрстная, в общем, команда вышла.

Полковника это бесило с самого начала. Целый оберст, потомок старинного прусского рода, чьи предки водили в бой полки ещё при Фридрихе, вынужден опуститься до командира, что уж там красиво называть, штурмовой группы на каком-то жалком куске города у реки. Ему поручили пробиться к берегу Волги там, где бесполезны танки и бронетехника, силами своей группы расчистить путь к воде. Но на пути стоял советский опорный пункт, оборудованный в крепком доме. И все попытки атаковать его сходили на нет, потому что со второго этажа русские наблюдатели день и ночь бдили за немецкими позициями и оперативно докладывали своим о всех попытках атаковать. Сообщали, судя по всему, по телефонной связи.

Лангенау был высок, сухопар и всегда держался прямо, как и подобает офицеру старой школы. Гордостью светилось узкое породистое лицо с тонким носом и бледно-голубыми глазами, что смотрели на целый мир с холодным, будто бы врождённым высокомерием. Виски тронула седина, аккуратно подстриженные усики топорщились над тонкой губой. Мундир его даже здесь, в этой грязи и копоти, был вычищен и отутюжен, а сапоги калека из домовой прислуги чистил ему по два раза на дню. От полковника пахло одеколоном — он не выносил фронтовой вони и боролся с ней как мог, но пока всё же проигрывал.

Это бесило ещё больше.

Запахов вообще было слишком много, и громких звуков, и разговоров вокруг. За окном дымила полевая кухня. Две русские женщины под надзором часового чистили картошку, бросая ее, в закопчённый котёл, и полковник старался смотреть только на очистки да на грязную воду, не поднимая глаз на их замызганные и будто бы оглушённые окаменевшие лица. Старик с перевязанной рукой, кряхтя, ведром таскал воду от пока еще работающей колонки за соседним домом. Тут же крутился парнишка лет одиннадцати — вместо картуза он раздобыл где-то танкистский шлем и теперь не снимал его ни днём, ни ночью.

Лангенау отошёл от разбитого окна, затянутого брезентом, поёжился от сырого сквозняка и опустился в кресло за огромным столом, ножка которого, расщеплённая когда-то пулей, была наспех подвязана проволокой. На столе стояли два полевых телефона, лежала тактическая карта, испещрённая его пометками.

Полковник был брезглив и чистоплотен. Вид этих оборванных баб вызывал у него омерзение, а ведь они ещё и готовили ему еду — да и не только ему, на весь личный состав. Впрочем, чёрт с ним, с личным составом.

«Господи, когда же я снова окажусь в Берлине!» — подумал Лангенау и прикрыл глаза. Первым делом наведаюсь в свой любимый «Адлон». Сяду за накрытый белоснежной скатертью стол под хрустальными люстрами и закажу седло косули под брусничным соусом, спаржу в голландском соусе, бутылку доброго мозельского. А потом, когда поймаю кураж, отправлюсь прямиком в варьете. А на сцене, как и раньше, будут радовать глаз длинноногие девицы в блёстках, оркестр будет играть нечто весёлое и задорное, а не этот марш. Какие там женщины — упругие, надушенные и белокожие. Они всегда едят досыта, пахнут парфюмом и шоколадом'. Он почти ощутил вкус вина на языке, почти услышал шелест шелковых шнурков корсета, какой бывает, когда торопишься его развязать…

И можно будет наконец забыть и эту реку, и эти развалины, и вонь горелой человечины.

Стук в дверь грубо и бесцеремонно выдернул его из грёз. Полковник вздрогнул, недовольно поморщился.

— Чёртовы русские, — пробормотал он. — Нужно поскорее покончить с этими варварами.

Варварами он их считал совершенно искренне. Дикий народ, не знающий европейского порядка. Не сдаются, когда всякий разумный человек давно поднял бы руки, а лезут под пули за клочок земли, за груду битого кирпича. Бабы их работают, надрываются наравне с мужиками, девки таскают раненых под огнём. А глаза… жгут огнём, будто у какого-нибудь «Одина». Дикари, одно слово. Европе такого никогда не понять.

— Войдите, — крикнул Лангенау недовольно.

Дверь отворилась, и вошёл его заместитель, майор Эрих Шмидт.

Шмидт был полной противоположностью своему командиру. Кряжистый, широкоплечий, с обветренным грубым лицом, крупными губами, будто бы нарисованными, и перебитым в какой-то давней схватке носом, он походил скорее на фельдфебеля, чем на штабного офицера, но для фельдфебеля был слишком умен и дальновиден. Мундир его был весь помят и прожжён в двух местах, фуражку он держал в руке. От майора сильно пахло гарью, каменной пылью и порохом, заместитель Лангенау явно только что вернулся с передовой. Шмидт прошёл не одну войну: совсем молодым мёрз в окопах под самый конец Великой войны, потом Польша, Франция, прошлой зимой едва не сгинул под Москвой. На груди — Железный крест первого класса, красная ленточка в петлице и серебряный знак за ранение, что давали за три-четыре отметины на теле. Солдаты его жаловали за фронтовую прямоту. Слабостями его были шнапс да крепкие сигареты, которые он смолил одну за другой. Так что уж табаком от него и теперь несло даже крепче, чем дымом пожарищ.

Майор вытянулся, запоздало надел фуражку и козырнул.

— Герр оберст, майор Шмидт прибыл по вашему приказанию.

— Разрешаю не докладывать по уставу, Шмидт, — отозвался Лангенау, поморщившись. — Мы не на плацу. Вы моя правая рука и можете входить без стука. Садитесь.

Майор провёл широкой ладонью по коротко стриженным волосам, шагнул к столу, но садиться не стал.

— Ночью случилось чрезвычайное происшествие, герр полковник. Во взводе, что расположился в подвале на левом фланге, унтер-офицер Кляйн открыл огонь по своим из автомата. Пятеро убитых, семеро раненых.

— Что? — Лангенау подался вперёд. — Как вы могли такое допустить, майор?

— В том-то и странность, герр оберст. Кляйн был образцовым солдатом, преданным рейху. Не видел бы я сам его простреленное тело — не поверил бы.

— Это вопиюще. Верный солдат Вермахта стрелял по своим… — Лангенау несколько раз провёл пальцам по тонким усикам. — Почему?

— Предположу, что у него пошатнулось психическое здоровье. Эти русские оказались не так просты, как мы полагали. Они дерутся, не считаясь с жизнью, стоят насмерть. Эта черта порой порождает такие ужасающие картины… и Кляйн, возможно, оказался очень впечатлительным. Говорят, он писал стихи, а поэты всегда непредсказуемы. А что касается русских, то наши солдаты уже боятся идти с ними в рукопашную.

Шмидт, окончив доклад, поправил китель и даже чуть было не прищелкнул каблуками, чем никак не мог бы сгладить ситуацию, а вот полковника только расстроил. Простое широкое лицо его на миг дрогнуло — хорошо, успел сдержаться!

— Потому что это звери, а не люди! — вдруг вспылил сам полковник, широко открывая глаза. — Но это вас не оправдывает. Вы, Шмидт, мой заместитель, обязаны держать боевой дух штурмового ядра. Вы — мой голос на передовой. Извольте провести проверку и выяснить все обстоятельства этого дела во взводе. Солдаты Вермахта ничего не боятся, слышите? Ничего, даже самого дьявола. Выясните, кто был близок с этим Кляйном, кто знал о его умысле и не донёс вовремя. И примите меры… вплоть до расстрела, если это поможет уберечь наших солдат от подобных инцидентов.

— Но господин полковник, — настойчиво проговорил Шмидт. — На счету каждый солдат. Не думаю, что Кляйн стал бы делиться с кем-то подобным замыслом. Да и сомневаюсь я, что он вообще что-то замышлял, это похоже на спонтанный, так скажем, психический припадок. Не думаю, что…

— Здесь думаю я, Шмидт, — отрезал Лангенау. — А вы исполняете.

— Так точно, господин полковник, — отозвался майор.

А про себя подумал, что командир, конечно, вспыльчив, но отходчив. Остынет — и тогда удастся отговорить его от этой охоты на ведьм. Не время сейчас своих трясти, когда каждый карабин на счету. Уж кому, как не Шмидту, знать цену солдатской жизни.

Когда он входил в Сталинград, то писал жене: «Дорогая Марта! Город разбит и раздавлен бомбами люфтваффе, смотреть не на что. Мне даже скучно здесь как солдату — мы, считай, уже победили, осталась лишь возня по подвалам, необходимо выбить недобитые и голодные остатки русских частей. Одно развлечение, будем гонять их, как гоняем оленей в нашем Фалькенхофе. А после мне обещан отпуск, и мы скоро увидимся. Совсем скоро, как только загоним всех 'оленей».

Теперь майор понимал, как жестоко обманулся. Олени, на которых он собрался охотиться, обернулись вдруг матёрыми волками. И порой даже он, бывалый солдат, ловил себя на том, что чувствует себя здесь уже и не охотником, а дичью.

— Когда вы возьмёте дом, майор? — вывел его полковник из раздумий.

Шмидт расправил плечи.

— Я по-прежнему считаю, что прямой атакой не стоит действовать. Потери для нашей группы будут, позволите ли сказать прямо, герр оберст, чудовищные.

При этих словах гауптман Отто Крюгер замер. Этот штабной офицер при Лангенау, ведавший оперативной частью и журналом боевых донесений, всё время сидел в углу за маленьким столиком и был до того незаметен, будто не хуже хамелеона сливался с обстановкой. И только сейчас он перестал строчить в журнале. Перо его буквально замерло над листом.

Крюгер был невысок и даже тщедушен. С круглым, немного детским лицом никак не гармонировали вечные тёмные круги под глазами. Тонкое пенсне в металлической оправе выдавало в нём сухую педантичность. На его столике царил безупречный порядок: журналы боевых донесений сложены ровными стопками, карандаши заточены и выровнены в рядок, чернильница, пресс-папье, стопка чистых бланков — всё на своих негласных местах. А ещё он молчал. Крюгер подавал голос, лишь когда его спрашивали. И вот сейчас он внимательно прислушивался к словам майора.

А Шмидт продолжал:

— Прямой атакой его не взять, герр оберст. У русских в доме сильная огневая позиция — минимум три пулемёта цепко контролируют сектор с нижнего этажа. Местность вся пристреляна. И ещё в их подразделении, что подтверждается недавними донесениями, есть меткий стрелок. Очень меткий.

Полковник прикусил тонкую губу.

— Сколько их всего в том доме?

— Точно сказать невозможно. Судя по плотности огня, около взвода. Но я полагаю, на деле их куда меньше. Дом огромный, они постоянно меняют окна, кочуют с позиции на позицию — одна и та же винтовка бьёт из разных проёмов. Но я все же не думаю, что у них несколько стрелков.

— Винтовка, — повторил Лангенау. — Вы, Шмидт, значит, снова о снайпере.

— Не знаю, снайпер ли он по выучке или просто талантливый солдат, но бьёт без промаха. Странно вот что, герр оберст. На наших позициях и на соседних флангах смертей от снайпера не зафиксировано. Значит, этот сидит прямо в доме. Однако по их пониманию войны снайперы так не работают. Русские стрелки в Сталинграде обычно выползают на передовую, стараются выбить офицеров, командиров миномётных расчётов, пулемётчиков. Этот же, очевидно, засел в доме.

— А вам не приходило в голову, майор, — медленно проговорил Лангенау, — что этот стрелок маскирует свои выстрелы под пулемётный огонь, например? Делает вылазки, бьёт наших офицеров, прикрываясь грохотом атаки, сливаясь с общим огнём?

— Не могу знать, господин полковник.

— Так вникайте, Шмидт. Плохо, что не можете. Вникайте — и разберитесь, наконец, с этим стрелком. И с домом, черт побери. О боги, какой-то единственный стрелок вас держит в напряжении, Шмидт, вас! Опытного воина великой немецкой армии.

— Он опытен. Уничтожил двух наших лучших стрелков, а до того — почти весь миномётный расчёт. И ещё — им же убит перебежчик Строкин.

При имени Строкина адъютант Крюгер отложил перо и поднял глаза от журнала.

Лангенау коротко взглянул на карту — он уже отметил эту цепочку метких выстрелов крестиками, и теперь все они сходились в одну точку — в этот проклятый дом.

— Несомненно, — проговорил полковник. — Этот чёртов стрелок засел в доме. Мне нужен этот дом, майор. Он торчит у нас костью в горле, не даёт пробиться к берегу. Это не просто точка на карте. Через тот участок ночами непрерывно идут русские лодки — везут боеприпасы, подкрепление, свежих людей. Один-единственный дом приносит нам столько хлопот. — Он помолчал. — И добудьте мне данные на этого снайпера.

— Уже сделано, господин полковник.

— И вы молчали?

— Известно немногое. Только прозвище — «Скрипач».

— Скрипач, — Лангенау приподнял бровь. — Что бы это значило?

— Возможно, оттого, что всё у него выходит точно, будто по нотам разыграно, — пожал плечами Шмидт. — Сведения от пленного.

Лангенау взял со стола карандаш и обвёл дом на карте коротким, резким движением.

— Хорошо. Излагайте ваш план, майор, по захвату дома. Во что бы то ни стало эта скрипка должна умолкнуть. Навсегда, слышите? Навсегда.

— Так точно, господин полковник, — Шмидт достал помятую пачку, закурил любимую крепкую сигарету и склонился над картой. — Есть у меня кое-какие соображения, как взять этот дом и покончить с русскими.

Лангенау откинулся в кресле и поглядел в разбитое окно поверх приспущенного на день брезента. Над казавшимися бесконечными, дымящимися развалинами серело мрачное сталинградское небо.

А в углу, склонившись над журналом, гауптман Крюгер аккуратным убористым почерком вывел новую строку: «Стрелок по прозвищу „Скрипач“. Принять меры к ликвидации».

* * *

Днём я отсыпался — в наряды меня не ставили, и свободное время уходило на то, чтобы подтянуть немецкий. Таня занималась со мной уже не первый день, и память, на удивление, отзывалась на старые знания охотно. Не знаю, чьи это были знания — мои или красноармейца Сотникова, а может, и те, и другие разом. Основные фразы скоро легли на слух.

— Лёшка, да ты притворялся, — качала головой Таня. — Говорил, что плохо понимаешь, а сам — вон, всё уже на лету хватаешь.

— Здесь иначе нельзя, — отвечал я. — На лету да на ходу всё учишь.

Саян за эти дни приохотил наших бойцов к трубке. Шла она по кругу, дымила терпким самосадом. «Прямо как „трубка мира“ у индейцев», — мелькнула у меня странная мысль.

— А удобно, — кивал Морячок, затягиваясь. — Не надо цигарку крутить.

Лешего Потапов держал на коротком поводке, опасаясь за его дисциплину, нагружал по полной да ставил в караул — пусть, мол, всегда на виду будет. А я по ночам делал тихие вылазки через трубу, обживал, так сказать, охотничьи угодья.

Бить наобум я не любил. У снайпера всегда должен быть путь отхода, и не один, а для этого надо назубок знать местность: где маршруты немцев, где их посты, откуда сподручнее уйти. И только потом выходить на охоту — не на простых солдат, а на офицеров, пулемётчиков, командиров расчётов.

В штабе решили наш лаз засекретить. Через узкую трубу крупное подразделение в немецкий тыл без шума не перебросишь, а вот для разведки да снайперской работы он годился как нельзя лучше. Покуда проход оставили в ведении нашего взвода.

Потапов как-то отозвал меня в сторонку и долго мялся, не поднимая глаз. Я его таким и не видал — обычно решительный, а тут переминается с ноги на ногу.

— Понимаешь, Скрипач, какая на нас ответственность с этой трубой?

— Да понимаю, товарищ командир. Как тут не понять.

— Нет, не понимаешь. Случись чего, попади кто в плен… — он трижды сплюнул через плечо, повертел головой в поисках дерева, не нашёл и постучал костяшками по кирпичной стене. — Тьфу-тьфу. Если кто сдастся или в плен попадет — всё прахом, и с меня спросят.

Он опустил голову, потом вскинул на меня глаза.

— Обещай, Сотников. Увидишь, что кто-то сдаётся или попал в плен, — снимешь из винтовки. Это приказ. Ясно?

Соглашаться на такое я не спешил. Что это они из меня палача лепят?

— По обстановке буду действовать.

— По какой ещё обстановке?

— Не сомневайся в своих бойцах, командир. Думаешь, Бабаев про лаз расскажет, если его ранят? Или Муха, или Морячок? На таких у меня рука не подымется.

— Это приказ, Сотников. Слышишь меня?

— Слышу. Только давай раньше времени не будем каркать, Михаил Андреич.

И однажды ночью, когда все спали, к нам пришли двое полковых разведчиков. Перемолвились о чём-то с Потаповым, и командир подвёл их ко мне.

— Знакомьтесь, товарищи. Красноармеец Алексей Сотников.

Первый протянул мне крепкую жёсткую руку. Плечистый, с загорелым, прокопчённым лицом, одет в маскировочный костюм, ППШ на ремне и явно самодельная финка в кожаных ножнах на поясе.

— Сержант Краснов, — представился он.

Второй разведчик, Федотов, оказался мелким, щуплым, но жилистым и юрким, чернявым, как цыганёнок. Тоже в маскхалате и с автоматом.

— Приказ командира полка, Сотников, — сказал Потапов. — Поступаешь временно в распоряжение сержанта Краснова. Покажешь им местность? Они её не знают, а ты там бывал.

— Спасибо, товарищ лейтенант, — отозвался Краснов. — Дальше мы уж с Сотниковым сами потолкуем. Ну что, боец, готов?

Он смерил меня оценивающим взглядом. Молодой мой вид, видать, смущал его опытный глаз, но взгляд я выдержал.

— Какая боевая задача, товарищи разведчики?

— Прыткий какой, — усмехнулся Федотов. — Сразу к делу.

— Ну не просто же так на экскурсию идем ознакомительную.

— Соображает малой, — хмыкнул Краснов. — Языка нам взять надо.

— Это дело нехитрое, — сказал я. — Выйдем мы как раз в немецкий тыл.

— Не простого языка, — покачал головой Краснов. — Не окопного солдафона. Офицера, и желательно — штабного.

— С этим сложнее, — признал я. — Вглубь немецких позиций я ещё не забирался. Командного пункта пока не нашёл.

— Вот вместе и поищем, — улыбнулся Краснов.

Сказано — сделано. Я собрал вещмешок: Краснов предупредил, что, может статься, задержимся на сутки-двое. Оно и понятно — разведчик с бухты-барахты не работает, особенно когда нужно не просто осмотреться, а взять языка. Ночью-то его из норы тоже не выковыряешь. Ночью нужно выбрать место, осмотреться, залечь. А уж днём приглядеть жертву, дождаться и брать, и следующей ночью уходить с пленным. Днём с немцем тащиться через развалины под носом у фрицев — гиблая затея.

Я-то это отлично понимал.

На вылазку старшина Коровин расщедрился — выделил мне аж целых две банки тушёнки да четвертушку мякинного, жесткого, как сапог, хлеба. Воды я взял две фляжки. Немецкие фляжки у меня подобрались очень удобные. У большинства были стеклянные в чехле, с тугой вставляющейся пробкой, которую, если сильно закупоришь, потом нипочём не вытащишь. Ну, а к долгим вылазкам я и в прежней жизни привык, по нескольку суток в лесополосе сиживал, так что переучиваться не пришлось.

Всё это мы обговорили в тёмном закутке, поодаль от остальных, когда уже собирались лезть в лаз. И тут откуда-то вышла Таня.

— А это что за краля? — поднял бровь Федотов.

— А вы, значит, подслушивали, — присвистнул Краснов.

— Ничего я не подслушивала, я мимо шла, я без того знаю, что вы за языком собрались.

— Своя она, — вмешался Потапов. — Не беспокойтесь, товарищи разведчики.

— Возьмите меня с собой, — вдруг заявила Таня.

— Нет, — категорически помотал я головой.

— Товарищ Краснов, вы же старший группы, — Таня повернулась к сержанту. — Выслушайте. Я немецкий знаю. Возьмите меня. И местность тут знаю, в развалинах не заплутаю.

— Нет, — тоже помотал головой Краснов. — Дело серьёзное, не могу рисковать ни людьми, ни операцией. А коли немецкий знаешь, пиши бумагу в штаб, чтоб тебя переводчицей определили.

— Я и здесь нужна, — с вызовом ответила Таня, развернулась и ушла прочь.

— Характерная девка, — хмыкнул Краснов.

Федотов подмигнул мне.

— Что, Сотников, шуры-муры у вас?

— С чего ты взял? — усмехнулся я.

— Видишь, как за тебя печётся. Сразу видно, беспокоится.

— Она у нас вроде санинструктора, внештатно, — будто пропустив всё это мимо ушей, сказал я. — За всех печётся. Давайте-ка, товарищи, поменьше языком молоть. Выдвигаться пора, путь неблизкий, а до рассвета успеть нужно. Быстро не выйдет — кругом развалины да завалы, и идти нужно очень тихо.

— А малой-то дельный, — хмыкнул Краснов, обернулся к Потапову и кивнул в мою сторону.

— Они у меня все такие, — заверил лейтенант. — Ребята хорошие. Ну, удачи вам.

Он пожал каждому руку, и мы один за другим скрылись в лазе. Впереди ждала чёрная теснота трубы, а за ней — немецкие позиции.

А главное, где-то там шарахался ни о чем не подозревающий немчик, которого нам предстояло выкрасть из самого логова.