После собрания к нашему ротному потянулись другие командиры из батальона — разбирать пополнение. Откладывать такое важное дело до утра никто не хотел, потому что вновь прибывшие бойцы были самым ценным для обескровленного батальона. Командиры здесь и сейчас, с одного короткого быстрого взгляда, оценивали, кто есть кто: кто трусоват, а кто в бою до последнего стоять будет.

Оно ведь как тут, в Сталинграде, выходило? Как ни парадоксально, а трусы в этих окопах жили недолго. Спрячешься, забьёшься в нору, прильнешь к земле — и рано или поздно тебя именно в этом месте всё одно накроет снарядом или бомбой. А кто огрызается да отпор даёт, того враг и сторонится, обходит, и глядишь — выживешь, отобьешься. Только характер ведь не переделаешь. Всяких бойцов хватало, и заградотряд уже нередко отлавливал тех, кто пятился к переправе. Большую часть из них, конечно, возвращали назад.

И сейчас командиры старались сразу выхватить себе бойцов посправнее — рослых, крепких, чтоб с виду молодцы.

Потапов подошёл к Иваненко:

— Товарищ капитан, нам бы тоже пополнение урвать.

— Я уже весь свой лимит исчерпал, — поморщился явно ожидавший такого вопроса Иваненко. — Сколько роте положено, столько и взял.

— Ну хоть пару человек, товарищ капитан…

— Ладно, — хмыкнул тот. — Выбирай тогда двоих, пока еще всех не растащили. С комбатом я… как-нибудь сам улажу.

Он махнул рукой, явно ничего хорошего не предвкушая.

— Вот этих возьмём, — потянул я Потапова за локоть, пока он озирался, оглядывая новеньких.

Я указал на двоих, что стояли в сторонке, держась особняком. Один неторопливо курил трубку, второй глядел исподлобья, зыркаяя на всех, будто затаил на белый свет обиду. Возрастом оба были отнюдь не комсомольцы, как-то затесались на наше собрание — видать, согнали сюда всё маршевое пополнение разом до кучи, чтоб не разбредались да послушали комсорга, ну и меня.

— Ты что, Сотников? — удивился Потапов, понизив голос. — У этого, гляди, взгляд какой волчий. Явно на советскую власть обижен, и руки все в наколках. Урка он, а не боец. А второй — не пойму, казах, что ли? Нет, казахи повыше будут. На китайца смахивает, мелкий. Да ещё и старый.

Не стану же я Потапову объяснять, что в людях разбираюсь и на мой опытный глаз из этих невзрачных, не выдающихся ни плечами, ни статью мужичков выйдут бойцы поспособнее иного здоровяка. Один из них сиделец, это да. Но взгляд его всё говорит куда честнее анкеты — фашиста грызть будет, зубами рвать. Хотя по вопросам дисциплины, чую, еще намается с ним лейтенант.

А второй красноармеец — мелкий и по возрасту совсем не пацан, это всё верно, но рядом, прислонённая к стене, стояла винтовка-трехлинейка старого образца, тысяча восемьсот девяносто первого года. Я узнал её по длине — была она длиннее наших мосинок тридцатых годов модернизации. Знал я и то, чего отсюда не разглядеть: прицел у неё размечен в старых шагах, а не в метрах, и ствол без поздних доработок. Но винтовка добрая, безотказная, и коли человек с ней не расстаётся, значит, опытный хороший стрелок.

— Пойдёмте-ка, переговорим с ними, — сказал я. — Там и решим. Решите, то есть.

— Ну, добро, — буркнул лейтенант.

— День добрый, — я подошёл первым к тому, что со старой винтовкой.

Тот, не вынимая трубки из зубов, проговорил:

— Бери нас, командир. Нас никто брать не хочет.

— Я не командир. Вот командир, — кивнул я на Потапова. — А что, отец, как же тебя в таком возрасте призвали?

— Добровольцем пошёл, — сказал он, и слышен был заметный акцент.

— Со старой винтовкой, гляжу? — спросил я, кивнув на оружие.

— Со старой, — кивнул тот. — Мне такая привычнее.

— Охотник, значит.

— У нас в Хакасии, считай, каждый охотник, где тайга есть. Тайга много, степь много, охотник — тоже много.

Хорошо разложил, не поспоришь.

— Так ты из Хакасии?

— С Таштыпского района.

Потапов сдвинул фуражку на затылок, наморщил лоб.

— Хакасия? Это что ж за Сибирь такая? Это где-то на Кавказе, вроде, нет?

— Эх, — вздохнул боец. — Никто не знает нашу маленькую область. На юге Красноярского края она притаилась, у предгорий Саян.

— Поступаете в моё распоряжение, — сказал Потапов. — Только служба у нас, сразу скажу, не сахар. Держим дом на нейтральной полосе.

— Дом — значит, дом, — кивнул хакас.

— Как звать?

— Красноармеец Саян. А фамилия моя — Чаптыков.

— Имя-то у тебя какое, — хмыкнул Потапов. — Под стать горам.

Лейтенант поднялся и переключился на второго.

— Ну а вы, красноармеец, что молчите? Расскажите о себе.

— О чём начальнику доложить? — зыркнул тот исподлобья. — Я вам не товар на ярмарке. Хошь — бери к себе во взвод, не хочешь — твоё дело.

— Как вы с командиром разговариваете? — нахмурился Потапов. — И тыкать перестаньте! Вы эти свои лагерные замашки бросьте. Отбывали?

— Было дело, — усмехнулся тот, краем рта. — Своё оттрубил. Теперь жизнь другая.

Потапов наклонился ко мне, зашептал на ухо:

— Нет, этого точно брать не будем. Хлебнём с ним горя.

— Бери, лейтенант, — тихо сказал я. — Не больно-то выбирать приходится. Глянь, кто остался — пацаны зелёные, в первой же атаке полягут. А этот битый, тёртый, такой в бою дороже двоих.

— Ну ладно, — хмыкнул командир. — Под твою, так сказать… — он замялся, видно, хотел сказать «под твою ответственность», да осёкся.

Оно и понятно: неофициально я был у Потапова кем-то вроде заместителя, вместо старшины Коровина, но ни по моему званию, ни по моей должности не выходило ему так мне говорить.

* * *

Вернулись мы в дом уже с пополнением. Аж целых двоих бойцов урвали! Все наши спали давно, лишь часовые да дежурный пулемётный расчёт несли караул. И Ванька тоже не спал. Где-то поблизости громыхало, неподалеку, на наших позициях, разорвался снаряд, а левее, со стороны немецких окопов, изредка постукивал пулемёт. Но к таким звукам тут давно привыкли — и если бывало время между боем и караулом, спали, что называется, без задних ног.

Ванька, завидев нас, козырнул и доложил с напускной важностью:

— Товарищ лейтенант, за время вашего отсутствия происшествий не произошло. А вот мы там, в трубе уперлись. В какую-то развалину. Труба-то наглухо перегорожена, видать, при бомбёжке разворотило. Похоже, надо вверх выкапываться.

— Это мы без тебя, Семибородов, решим, как дальше быть, — осадил его Потапов. — Утро вечера мудренее.

— Ночью надо. Пока темно, если выкапываться будем, так чтоб не как суслик из земли торчать.

Он, по своей привычке шутить, даже присвистнул. И тут из-за наших спин выступили двое новичков. Ванька смерил их взглядом.

— О! Пополнение. А чего всего двое? Хм… Больно квёлые какие-то. А один вообще на монгола похож. Он по-русски-то бельмес? Слышь, Дерсу Узала, тебя как звать-то? Откуда сам будешь?

— Саян меня зовут, — отозвался боец. — Из Хакасии я.

— Из Абхазии? Море там, тепло, хорошо вам, небось, жилось?

— Да не из Абхазии, — поправил я. — Из Хакасии. Это в Сибири, у Саянских гор.

В моё время Хакасию с Абхазией тоже частенько путали, а тут уж тем более.

— Не знаю такой области, — честно пожал плечами Ванька и повернулся ко второму. — А тебя как звать?

— Зови меня Леший, — буркнул урка.

— О как! — присвистнул Ванька. — Один Саян, другой Леший. А имя-то человеческое есть?

— Лешуков Сергей Потапович.

— Ну, Леший как-то покороче будет, — согласился Ванька.

Пополнению выделили лежанки, устроенные прямо на полу, где давно уже расчистили обломки, застелили немецкими шинелями. Лежанки эти освободились по скорбному случаю, там раньше были места наших убитых товарищей.

А мы с Ванькой и командиром, хотя и говорили про утро, прямо сейчас пошли к трубе. Потапов, подсвечивая трофейным немецким фонариком, полез первым, я за ним. Вскоре действительно уперлись в завал. Видать, впереди когда-то ахнула тяжелая бомба тонны этак в полторы, и всё напрочь перемешало с фундаментом здания. Дальше копать в прежнюю сторону было явно без толку. Но стоило постучать лопаткой по своду, как сверху сразу посыпалось.

Потапов поддел свод лопаткой. Вниз бухнул пласт земли, чуть не присыпав его с головой.

— Чёрт. Так и задохнуться недолго, — проворчал он, отплёвываясь. — Ну-ка, помоги, Сотников.

Я стал отгребать землю назад немецкой каской, что валялась тут же.

— Кажись, небо вижу, — пробормотал лейтенант, прокопав ещё немного, и добрался, наконец, до выхода.

Это был проход наружу — в воронку, заваленную обломками дома.

— Тише, товарищ лейтенант, — шепотом сказал я. — А ну как мы у немцев под самым боком вышли?

Потапов осторожно разгрёб обломки, высунул голову, осмотрелся.

— Ни черта не видать, — прошептал он. — Дом какой-то, стены еще стоят некоторые. Кругом развалины. Наверху звёзды вижу.

Я и сам понял, что докопались до нужного места, до выхода, потому что снаружи доносился ночной грохот не такого далекого боя, уже не приглушённый толщей земли.

— Давайте я проверю, схожу на разведку, — предложил я. — Пока неизвестно, что там.

— Может, всей группой выйдем? — предложил Потапов.

— Нет. Неизвестно, куда мы вылезли, — это раз. Группа нашумит — это два. Да и одному сподручнее. Проскользну, как мышь, тихо осмотрюсь, вернусь и доложу.

— Ну давай, давай.

Мы выбрались из трубы обратно.

— Только вот что, Сотников, — Потапов придержал меня за локоть. — Аккуратнее. Ты понимаешь, какой стратегически важный ход мы прорыли? Да за такое нам медаль положена.

— Не за медали воюем, Михал Андреич, — сказал я.

— Ну шо? Шо там? А? — подскочил Ванька.

— «Шо там, шо там», — передразнил его Потапов. — Иди спать ложись.

— Да мне сейчас на часы заступать. Чего и ложиться.

Он не отходил.

— Ну иди заступай, — отмахнулся было командир.

— Есть выход-то? — не унимался Морячок.

— Есть, выход, а может и вход! Это смотря с чьей стороны посмотреть — сказал я. — Пойду вот в разведку, посмотрю, что там.

— Скрипач, я с тобой!

От такого задора Морячка даже на душе теплее стало. Но это ничего не меняло.

— Нет, — отрезал я.

— Почему?

— Шумный ты больно.

Ваня стал закипать, что самовар, только сапога гармошкой сверху не хватало.

— Это я-то шумный? Да когда надо, я тихо могу, как рыба об лёд. Слова из меня не вытянешь.

— Давай проверим, — сказал я. — Ну-ка, помолчи пяток минут.

Ванька надулся ещё сильнее, но замолчал, зажав даже рот.

А я покамест собирался в дорогу. На пояс прицепил кобуру с трофейным парабеллумом. Винтовку оставил здесь — с ней по развалинам ползать несподручно, да и оптика ночью без надобности. А, если наткнусь на кого — для ближнего боя гораздо удобнее автомат. Взял с собой немецкий шмайсер с запасным магазином.

Автомат этот был модели МП-40, но все наши бойцы на фронте звали его шмайсером. Хотя по правде это и не шмайсер вовсе. Просто стояло на магазине клеймо, что читалось как «Патент Шмайссер», немецкими буквами. Вот наши и решили, будто Патент — это имя, а Шмайссер — фамилия конструктора. Так и прилипло. Ну, раз все так зовут, и мы будем звать шмайсером.

Взял еще нож разведчика свой. Вооружился, в общем, что называется, до зубов. Но шуметь я не собирался. Хорошая разведка — это когда ни единого выстрела, когда враг так и не понял, что рядом с ним чужой взгляд, что тут прошла, не коснувшись пока что его, смерть.

— Ну всё, я пошёл, — сказал я.

— Давай, Сотников, удачи, — Потапов пожал мне руку.

Ванька подошёл с надутыми щеками, замотал головой, замычал — мол, скажите же мне хоть что-нибудь. Потом не выдержал:

— Ну прошло же пять минут? Можно говорить? Видал, как я могу? С тобой пойду?

— Нет, Вань, — сказал я. — В другой раз. А лучше так сделаем: ты стой здесь, на входе, у самой трубы. И приготовь связку гранат. Если полезут — если вернусь не я, а фрицы, — то взорвёшь вход. Завалишь.

— Как это, не ты полезешь?

— Это на крайний случай, чтоб фриц через наш лаз в дом не прошёл.

— Скрипач, ты давай-ка, это, не геройствуй там. Ты давай возвращайся. А как я узнаю, что это ты лезешь, а не фриц?

— Дело спрашиваешь. Когда полезу назад и буду на середине пути, ты услышишь стук. Два раза коротко, потом два длинных. Лопаткой по стенке трубы. Запомнил?

— Да что тут запоминать, — приосанился Ванька. — Я ж сигнальщиком был, у меня азбука Морзе в крови. Две точки, два тире.

— Молодец.

Ночь была в самом разгаре, когда я скрылся внутри трубы.

* * *

Я прополз до самого конца, осторожно раздвинул обломки и выбрался наружу, а потом снова как сумел прикрыл за собой лаз. Первые пять минут сидел не шевелясь, прислушивался. Показалось, что где-то рядом звучали немецкие голоса. Сам я очутился в заваленной воронке, посреди остатков разрушенного дома: кирпичные стены торчали с двух сторон уцелевшими уступами, будто крепостные зубцы. Я выглянул из-за стены. Голоса доносились откуда-то снизу — там, среди руин, в подвал вела лестница.

Глянул вниз, темно там, хоть глаз выколи. Сколько ни сидел с распахнутыми глазами, ни пытался приучить зрение к темноте, лучше не стало. Что ж, придётся красться на ощупь.

Осторожно, держась за стену, я стал пробираться вниз. Спускался медленно, нащупывая ногой каждую ступеньку. Уперся в стену — часть её обвалилась, и за провалом виднелись отблески огня. Я заглянул туда.

О-па-а… Надо же, целая ночлежка фрицев. Хорошо устроились они в этом подвале, надежно укрылись от обстрела. Десятка три солдат спали вповалку, прямо на полу, подстелив какое-то тряпьё. Условия у них были не лучше нашего — что ж, это только начало, ещё наплачутся. Помещение еле освещалось керосиновой лампой, подвешенной на советский штык, вбитый в стену. Не спали из всех только трое. Двое сидели у пулемёта — гнездо они устроили чуть выше уровня пола, на насыпи, там, где обвалилась стена подвала, и ствол смотрел в сторону наших позиций. Третий, унтер с автоматом на плече, подошёл к ним, закурил. Говорили вполголоса, но нет-нет да кто-то из них начинал гоготать. Один из спящих проснулся, гавкнул на них спросонья, перевалился на другой бок и снова засопел.

Я стиснул в пальцах автомат. До чего хотелось полоснуть очередью по этой тёплой компании — сперва по бодрствующим, потом по спящим. Но нельзя. Стоит зашуметь, как фрицы смекнут: кто-то пробрался к ним в тыл. Станут искать, прочёсывать развалины и есть вероятность, что отыщут лаз. Может, и собаку пустят, хотя есть ли у них прямо тут, в Сталинграде, собаки, я не знал. Лая вроде бы здесь еще не слышал, но лучше перебдеть.

Потому просто наблюдал и всё примечал, складывал в памяти. Где у них лежат ящики с патронами, где находятся выходы. Один проём я разглядел — чёрный зев, а дальше темнота, ничего не видать. Прикидывал в уме: наш большой (и даже малый) отряд на немецкую территорию вот так не просочится, как ни старайся, нашумит, труба-то узкая, по одному только и лезть. А вот для снайперской вылазки или для наших разведчиков лаз этот — самое то. Находка просто.

И всё же возвращаться, не поквитавшись за Егорку, мне никак не хотелось.

И ожидание моё скоро вознаградилось. Тот, что курил, затушил сигарету, ловко отщелкнул ее пальцами в проем за пулемет и направился прямо в мою сторону, на ходу возясь со штанами. Ага. До ветру собрался, голубчик.

Я укрылся за обломком стены. Это был унтер, он вошёл в то самое тёмное помещение, где затаился я. Видать, ему было не по себе в потёмках, и чтобы хоть какой-то звук рядом был, он принялся тихонько насвистывать сквозь зубы «Лили Марлен», эта песенка почему-то до жути была популярна у фрицев в Сталинграде.

А в голову мне пришла презабавная мысль. Опасная, но грех было такое не провернуть.

Он шумно журчал и не заметил, как сзади подтянулась тень. Я приставил нож к его горлу, зажав другой рукой рот. Надавил лезвие с такой силой, что почувствовал, как оно врезается в кожу — ещё чуть-чуть, и рассечет плоть. Фриц сдавленно хрюкнул, но не смел шелохнуться.

— Тише, тише, — прошипел я ему на ухо. — Стручок свой убери, а то отрежу.

Он перестал журчать и, как ни странно, будто понял меня — торопливо заправил хозяйство обратно. Я придавил нож сильнее.

И тут же ударил фрица ногой под колено и повалил на землю. Тот был до того ошарашен и напуган, что даже не подумал сопротивляться. Оно и понятно: дёрнись он — тут же получит пулю, я держал теперь его на мушке пистолета.

Я приложил палец поперёк губ:

— Тс-с…

Снял с него автомат, чуть отошел, не спуская глаз с унтера, отстегнул магазин. Швырнул ему магазин, прямо на колени, чтобы не звякнул. Тот его полулежа поймал, а я знаками показал: вылущивай патроны. До него не сразу дошло, чего я хочу, так что пришлось несколько раз ещё показывать жестами. Может, это он со страху отупел, но в конце концов смекнул и стал выщёлкивать патроны из магазина один за другим, а я продолжал его держать его на мушке парабеллума.

Потом заставил его собрать патроны и ссыпал их к себе в карман. Фриц растерянно хлопал глазами, не понимая, что это враг затеял. Но в глазах его уже затеплилась надежда: раз не зарезал сразу, может, и оставит в живых. И оттого сделался унтер послушным и внимательным — за шкуру свою трясся, умирать ему никак не хотелось.

Я швырнул ему обратно его же автомат. Он был неухоженный и явно давно нечищеный, то что надо, нагар в стволе всяко есть после выстрелов. Знаками показал: пристегни магазин. Потом показал: бери, держи в руках. Фриц непонимающе ухватился за оружие, встал. А мне только того и надо было — пусть выйдет к своим с автоматом наперевес, будто наизготовку. Стрелять из него он всё одно не сможет, патроны — вот они, у меня в кармане. А в потёмках свои этого нипочём не разглядят.

Потом я махнул ему: иди к своим. Тот сперва не поверил, потом закивал, обрадовался. Только я снова приложил палец к губам.

— Тс-с… Ферштейн? — и показал пальцами, как он должен шагать, переступая двумя пальцами по своей ладони и медленно шепотом считал. — Айн… цвай… драй…

Тот закивал.

— Ну всё. Гуляй, Вася, то есть Ганс, — махнул я. — И вот так держи. Та-та-та, — изобразил я, будто строчу из своего автомата, сменив парабеллум на МП-40.

Фриц снова закивал, взялся крепче за автомат, посмотрел на меня выжидающе.

— Да иди уже, иди. Шнеллер.

Он не решался повернуться ко мне спиной, но я пригрозил стволом, и тот, наконец, повернулся и пошёл. А я двинулся следом, держась за ним, и шептал ему в спину — медленно и размеренно:

— Айн… цвай… драй…

Он чувствовал моё дыхание затылком и не смел ни крикнуть, ни рвануть вперёд.

Вот он уже стоит прямо напротив своих. Я был готов. Едва он показался в темном проходе, я пригнулся и, вскинув автомат из-за его спины, полоснул очередью по спящим. Раз, другой, прошёлся веером. Наверное многих зацепил, не знаю сколько, некогда было считать. Поднялись крики, возня. Те, что сидели у пулемёта, вскинулись и дали ответный огонь — и фрица моего вмиг срезали из автомата. Как стоял он, напуганный и парализованный, так и повалился, сжимая в руках автомат.

Дело было сделано. Нескольких гадов я уложил, а судя по стонам и завываниям, кого-то ранил. А в темноте всё выглядело так, будто это тот самый унтер, что отлить пошёл, вернулся и из темноты ни с того ни с сего открыл пальбу по своим сослуживцам. Я подтянул его за ноги, оттащив чуть назад, к своим стрелянным гильзам. Теперь все выглядело будто у него в потёмках кукушка поехала, вот и открыл стрельбу по спящим. А его за это и положили свои же. Чистая работа — комар носа не подточит. Мне себя выдавать никак нельзя, а тут никто и не подумает на чужого.

Я метнулся назад, а затем вверх по ступеням. За спиной все еще грохотали выстрелы, слышались крики, шум, переполох — знатную я им устроил побудку. Пусть вам, гады, небо с овчинку покажется.

Добрался до лаза, нырнул в него. Ногами уже был под землей, а руками подтягивал к себе кирпичи и обломки обгоревших досок, заваливая вход как можно быстрее. Всё, не заметят. Да и искать не станут — виновника-то переполоха они уже сами и в «крестовый батальон» отправили и даже не сомневались, что первым стрелял именно он.

Я шустро пополз назад. А ведь собирался только все получше рассмотреть и тихо вернуться. Рассмотрел, твою мать!.. Сердце колотилось, в крови гулял огонь, в голове от горячки боя будто хмель стоял. Только тут я вспомнил про Ваньку.

Вот ведь! Чуть не забыл про условный знак. Вовремя наткнулся на лопатку, что лежала в трубе, ухватил её. Два удара с короткими паузами, два удара с паузами подлиннее

— Скрипач, ты, что ли? — донёсся голос Ваньки с нашей стороны.

— Я, я.

Черт, как-то по-немецки прозвучало!.. Но меня узнали.

— Фух, живой! А то там стрельба поднялась. Не по нам палят, а где-то у них, в глубине.

— Точно. Сюрприз я им небольшой устроил.

Наконец, я выбрался из трубы. Ванька обнял меня, будто целый год не виделись.

— Не ранен? — он даже быстро осмотрел меня, хотя в темноте сделать это было непросто.

— Да, вроде, нет. Чего мне сделается.

Я храбрился, но сам всё-таки проверил ощущения, в горячке то можно и не заметить — нет, нигде не зацепило.

— Ну ты всё одно Танюшке нашей покажись.

— Да подождёт до утра, — улыбнулся я.

А самому приятно стало, что Ванька так обо мне печётся. Хороший он парень. Из таких, что в огонь и в воду за товарища.

— Покажусь, обязательно покажусь…