Телефонную связь с окопами наладили с помощью двух трофейных немецких аппаратов. Теперь указания получали оперативно, сразу после вызова и в любой момент, а не как прежде, через Цыганова и только ночью.

И вот один такой звонок раздался под вечер. Потапов переговорил, положил трубку на телефон и подошёл ко мне, задумчиво теребя пуговицу на гимнастёрке.

— В блиндаж к ротному нас с тобой вызывают, — сказал он.

— Зачем? — спросил я.

Что-то в его лице и в том, как серьёзно и почти даже мрачно он говорил, меня неприятно цепляло.

— Хотят на тебя поглядеть.

— А что на меня глядеть? Не музейная редкость же.

— Ну, знаешь, Сотников, мне особо никто не объяснял. Приказ есть приказ. Как стемнеет — пойдём.

— Что ж, приказ ясен.

Обычно, если вызывают в штаб, то либо чихвостить будут, либо награждать. На награждение я пока что точно не рассчитывал. Бьёмся мы во взводе все вместе, держим дом сообща. А что фрицев я кладу больше прочих — так здесь этому никто учёта не ведёт. Я не дивизионный снайпер, обычный стрелок. И пусть оно пока так и остаётся: без официальных наименований даже гораздо больше свободы для манёвра. Да и как мне своих боевых товарищей бросить, если окончательно в снайперы подамся?

Когда стемнело, выдвинулись мы с Потаповым к нашим позициям. Шли быстрым шагом, а где приходилось пересекать совсем открытый участок — перебежками. Там, случись что, ни валуна, ни обломка стены, за которым укрыться, не имелось, всё голо.

Очутившись на окопных позициях роты, мы двинулись по траншеям. То и дело попадались «лисьи норы» — так бойцы прозвали углубления, вырытые в переднем крае траншеи. Во время миномётных обстрелов в них и прятались. Бывало, мина залетит прямо в траншею — тогда только лисья нора и могла спасти. Хотя если совсем близко жахнет, то и она не выручит. Случалось, даже и не осколком, а одной только взрывной волной человеку шею ломало, а кто живым оставался — у того кровь из ушей текла, и тоже не жилец, считай. Этого я уже наслушался от бойцов. Конец сентября сорок второго был для наших сталинградских защитников настоящей мясорубкой.

Пока шли по траншее, бойцы окидывали меня хмурыми взглядами, косились, будто чужой я, а не свой.

— Чего это они, товарищ лейтенант? — спросил я у Потапова.

— Видят, что снайпер. Прицел у тебя оптический на винтовке, — тут он не стал мяться, ответил.

Однако это мало что объясняло.

— Ну и что с того?

— А то, что думают — раз снайпер ночью пришёл, значит, позицию у них выбирать на утро станет. А когда из окопов пехоты снайпер бьёт, тут его не больно жалуют. Это ж потом беды жди: снайпер отстрелялся и ушёл, а немец после лупит по тому месту как оголтелый, из всех стволов. И удар держать именно пехоте.

— Понятно, — сказал я. — Только я ведь в командный пункт иду.

— Так они ж того не знают.

Командир был, конечно, прав. Немцы охотились за нашими снайперами, старались накрыть шквальным огнём. Потому снайпер с позиции пехоты избегал стрелять — уползал на передок, выбирая местечко подальше от своих. В этом нашим приходилось туго. Немецкие-то снайперы работали проще: били со своих позиций или отходили чуть в тыл, на возвышенность. А нашим приходилось выбираться на самый передок, рисковать шкурой.

Траншея резко свернула в сторону Волги. Ещё немного — и мы выбрались на поверхность, туда, где громоздились развалины и окоп было не прокопать. Прошли за огрызками стен и очутились у командного пункта.

Тут же, поблизости, собирали раненых отовсюду — чтобы тащить под берег и готовить к переправе. Кто сам идти не мог, лежали на плащ-палатках, стонали.

— Держитесь, братки, держитесь, — попытался я их подбодрить сквозь зубы.

Хотя сам знал: большинство из них и переправу не переживут.

Возле раненых хлопотала девчушка-санинструктор, бойко распоряжаясь.

— Так, забирайте сначала вот этих троих, — командовала она и поворачивалась к каждому. — А ты, родненький, идти-то сможешь?

— Да смогу, чего уж, — отозвался боец с перебинтованной головой и подвязанной рукой, тяжело поднимаясь.

А голос её я узнал сразу. Звонкий и такой задорный, что жить хочется. В этакой обстановке голос такой мог показаться легкомысленным, да только не было в нём легкомыслия, а была девичья решимость.

— Нюрка! — крикнул я. — Нюрка, ты?

Санинструктор обернулась.

— Лёшка, — выдохнула она. — Живой.

— Ну, как видишь.

Нюрка бросилась ко мне, повисла на шее, прижалась всем телом. Потапов отступил в сторонку, дал нам поговорить.

— А ты… чего здесь? — Нюрка расцепила руки, отстранилась, но не отошла. Стояла слишком близко, нет-нет да и касалась меня, смотрела в глаза, будто наглядеться не могла. — Я ведь теперь на этом берегу.

— Как? Почему?

— Как ты ушёл, всё думаю да руки заламываю, а вдруг тебя ранят… Вот дура, да? Ты же — вот он, без единой царапинки передо мной стоишь, так и держись, Лёшка, так и надо. Вот увидела тебя и успокоилась, а то дурные мысли покоя мне не давали, — продолжала она торопливо. — Спросили потом, кто добровольно хочет в госпиталь на правый берег. Там, под кручей, госпиталь был, его тяжелой бомбой накрыло, всех — и медработников, и раненых. А я и вызвалась.

— Ну и дура, что вызвалась, — сказал я без злобы, но с упрёком. — Тут же смерть кругом.

— А ты-то пошёл, — подбоченилась девчонка. — А я что, хуже?

— Эх, Нюрка, Нюрка. Не женское это дело, под пули лезть.

Я осёкся, поглядел на неё и поправился:

— Хотя я понимаю тебя. Наши девчата рискуют не меньше, а то и поболее нашего, когда раненых с поля боя волокут. Мы-то по санитарам не стреляем. А немец, бывает, не гнушается. Береги себя, Нюрка.

— Да я что, — глаза её радостно блестели. — Я-то живучая, как тети Валина кошка, помнишь ее? А вот ты себя побереги, слышишь? Не могу я тебя на войне представить. Хотя… отчего ж не могу? Гляжу сейчас на тебя, Лёшка — боец ты настоящий, будто расправился весь. Стерженёк в тебе, Лёшка, появился, всю жизнь, видать, дремал, а тут проступил.

— Так война же, — пожал я плечами. — Вот и проступил. Мы, кстати, с Ванькой в одном взводе. Помнишь Семибородова?

— Помню-помню морячка приставучего, — улыбнулась она.

— Этот шалопай жив-здоров. Вчера вот едва не сгинул, правда, да обошлось.

Но Нюрка Ванькой совсем не интересовалась. Расспрашивала всё про меня, а потом вдруг покосилась куда-то в сторону. Там, у командного пункта, укрывшись от ветра, курил лейтенант весьма лощёного вида. Молодой, гладко выбритый, и сапоги на нём даже посреди этакой грязищи начищены до блеска. Он не сводил глаз с Нюрки и с меня.

— Опять зыркает, — поморщилась она. — Вечно на чай зовет. Как же он мне надоел.

— Поклонник, значит, — усмехнулся я.

— Видала я таких поклонников в гробу да в белых тапочках, — фыркнула Нюрка, сверкнув глазами. — Слушай, Лёшка, а поцелуй меня. Ну…

— Что? — удивился я.

— Видишь, как пялится? Может, тогда отстанет.

Нюрка уже без лишних слов притянула меня к себе. Девка она была высокая, статная, и до моих губ дотянулась без труда. Мы поцеловались. И отлипать она не спешила, а у меня самого будто и сердце стук свой прекратило, и даже из памяти на миг выскочило, что война кругом, стоял бы так и целовал девичьи губы сладкие — вечность.

— Ну всё, Сотников, пора, — послышался голос Потапова.

Он стоял вполоборота, поворачивал голову то ко мне, то в сторону, будто стеснялся.

Мы с Нюркой расцепились. Лощёного хлыща у блиндажа уже не видно было.

— А кто это такой был? — спросил я.

— Да штабной какой-то, из полка. Не знаю толком. Поговаривают, папаша у него в больших чинах. Оттого и нос дерёт, никто ему не указ.

— Ну, ясно. Ладно, мне пора. Бывай, Нюра. Если кто приставать станет — зови. Расцелую завсегда, в любой момент, чтобы видели.

— Ты не подумай. Лёшка, — она зарделась, заулыбалась. — Это ж я нарочно, чтоб он отстал.

Спохватилась девушка, начала было оправдываться.

— Конечно, конечно, — заулыбался я и подмигнул. — Я ж говорю, всегда рад подсобить однокласснице.

— Ой, иди, Сотников, иди.

— Товарищ санинструктор! — окликнули Нюрку от лежащих неподалеку раненых. — Мы последних забираем.

— Да-да, иду, — отозвалась она и сжала мою ладонь. — Береги себя, Лёшка. Мы же ещё свидимся?

— Обязательно свидимся. Помирать в мои планы покуда не входит.

Нюрка упорхнула к раненым, а мы с Потаповым пошли к командному пункту.

* * *

Блиндаж ротного оказался просторным, устроенным в подвале разрушенного дома. Обломки верхних этажей надёжно присыпали убежище сверху, а внизу подкопали где надо, отрыли, и теперь укрепление не доставала ни артиллерия, ни миномётные батареи, разве что тяжёлая авиабомба могла бы достать, и то лишь при прямом попадании. Немцы сбрасывали на город фугасные бомбы и в тонну, и в полторы — такие, конечно, способны разворотить любой глубокий подвал. Но шанс на прямое попадание был невелик, да и до немецких позиций рукой подать, так что тяжелые бомбы на этот участок фрицы не сбрасывали. Точностью они не обладают, и велик риск своих зацепить. Оттого ротный чувствовал себя здесь сравнительно спокойно.

Мы спустились внутрь. Блиндаж служил ротному и штабом, и жилищем: вдоль стен тянулись нары, застеленные плащ-палатками, посередине стоял добротный стол с резными ножками, видно, приволокли его из какой-то чудом уцелевшей квартиры. На столе горела карбидная лампа, развернута была карта. У другой, дальней стены пристроился связист с телефонным аппаратом, а больше тут вряд ли кто торчал целый день. Но воздух все одно был тяжелый, подвальный, пропитанный махоркой и сыростью. Ну и запахом портянок — никуда от него не деться. За столом сидел командир роты Иваненко, рядом примостился политрук.

— А, Потапов! — воскликнул Иваненко. — Заходи, заходи. А это, стало быть, наш Сотников? Что ж, наслышан. Присаживайтесь.

Меня Иваненко, видимо, не помнил, хотя лично распределял тогда, после переправы. Оно и понятно, столько бойцов через него прошли, и многие в один конец.

Мы сели. На самодельной лавке у стены я приметил ещё одного — того самого хлыща, что подбивал клинья к Нюрке. Поглядывал он на меня недобро. Сидел развалившись, нога на ногу, молодой, гладкий, в командирском звании старшего лейтенанта, в габардиновой гимнастёрочке дорогого сукна, и весь вид его выражал, что попал он сюда по недоразумению и торопится по делам поважнее.

— Ну что, Сотников, — откинулся на стуле командир роты. — Говорят, ты лаз нашёл. Мне Потапов каждый день доклады шлёт: копаем, копаем, а толку нету, конца-краю не видать.

— Работаем, товарищ капитан, — отозвался Потапов.

— Да погоди ты, — Иваненко махнул на него рукой. — Я, так сказать, с первоисточником потолковать хочу. Сам же говоришь, парень у тебя толковый, дельные мысли выдаёт. Вроде как, двух снайперов снял, хотя сведения и не подтверждены.

— Как же не подтверждены, товарищ капитан? — привстал Потапов. — Я лично видел в стереотрубу, подтверждаю.

— Ну будет, будет, садись, чего вскочил, как ужаленный, — усмехнулся Иваненко. — Что молчишь, Сотников? Твои соображения. Сколько нам ещё копать?

— Тут наперёд не угадаешь, товарищ капитан, — сказал я. — Кое-где труба вовсе обрывается, перепахана бомбёжкой, приходится её будто заново отыскивать да подпорки ладить, чтоб сверху не осыпалось. Но, думаю, в скором времени выйдем за вражеские позиции.

А сам подумал: неужто меня вызвали только из-за трубы? С этим бы Потапов и без меня легко управился.

— Я чего тебя вызвал-то, — будто почувствовав мой вопрос, проговорил Иваненко, испытующе поглядев на меня. — Вот, познакомься: комсорг полка, товарищ Прохоров Андрей Павлович. Проводит комсомольские собрания для поднятия боевого духа, так сказать. Парней у меня в роте молодых много, почитай, все комсомольцы, а пополнение зелёное, иные пороху толком и не нюхали. Вот я и предложил товарищу Прохорову, чтобы ты на таком собрании выступил.

— На собрании? — приподнял я бровь. — Я?

— Ну не я же, — хмыкнул Иваненко. — Расскажешь, как вы там дом держите, как сноровкой да храбростью врага бьёте. Чтобы молодняк смелости поднабрался, послушал бывалого комосмольца. Сможешь?

— Так-то я, товарищ капитан, не оратор, — сказал я, уже понимая, что вопрос ротного был почти риторический. — Но попробую.

Тут вмешался Прохоров. Он выбрался из своего угла, неторопливо прошёлся по блиндажу и встал прямо передо мной. Был он невысок, узкоплеч, с гладким, румяным, необыкновенно сытым по фронтовым меркам лицом, с тонкими губами и бегающими светлыми глазками, в которых сквозило ленивое высокомерие. Гимнастёрка на нём была чистая, отглаженная, ремень скрипел новой кожей — на передовой такого щёголя сразу видать.

— Не надо пробовать, красноармеец Сотников, — проговорил он с начальственной растяжкой в голосе. — Комсомольская организация поручает тебе ответственное задание, и будь добр — выполняй. А то, может, ты там, в доме, отсиживаешься, а все твои подвиги — одна выдумка.

— Товарищ старший лейтенант, — вставил Иваненко, и в голосе его прорезалась жёсткость. — Я своему взводному верю, у меня каждый день, что ни доклад от него, то про Сотникова. Сотников — пример для бойцов, и я сам настоятельно прошу, чтобы сегодня он выступил перед нашим пополнением.

Но комсорг не унимался.

— Я личный листок по учёту кадров на этого Сотникова изучил, — сказал он. — Ничем выдающимся боец не отмечен. Самый обыкновенный. Да и на фронте недавно. Доверим ли мы такое ответственное поручение? Может, лучше орденоносцев следовало пригласить?

— Ну, знаешь ли, Андрей Павлович, — поморщился командир роты. — Война многих меняет. У меня бывшие трактористы нынче в лучших бойцах ходят, вон, два брата Назаровы — а на гражданке от пашни не отрывались.

И тут я не выдержал.

— Если вы, товарищ старший лейтенант, сомневаетесь, — обратился я к комсоргу как можно ровнее, — то пойдёмте с нами в тот самый дом. Сами на всё и поглядите. Оно гораздо нагляднее будет, чем по одним бумажкам судить.

Хотел добавить, что в штабе бумажки ворочать любой дурак сможет, да вовремя сдержал себя. За пререкания со старшим по званию на фронте можно было схлопотать крепко, а вздумай командир раздуть все — недолго и под трибунал угодить за неподчинение, а оттуда уж дорога только в штрафную роту. Оно мне ни к чему. Но злость во мне всё же закипела, и сдержать её до конца не удалось.

— Ты как с командиром разговариваешь, красноармеец? — взвился Прохоров, аж побелев.

— Тише, тише, не кипятись, Прохоров, — осадил его вместо меня Иваненко. — Молодой он ещё, горячий. На фронте всего ничего, чуть больше недели. Устал, не обтесался покуда.

— Так пусть обтешется, — процедил комсорг. — Я лично потом наведаюсь и проверю, как ты устав знаешь. — И повернулся ко мне: — Запомни это, боец.

— Если не убьют, то свидимся, — тихо сказал я.

Комсорг дернулся.

— Нет, вы поглядите, товарищи, — он обвёл присутствующих взглядом и жестом, будто призывая в свидетели. — Как он зубы скалит. Как с командиром разговаривает. И ему вы хотите доверить выступление на комсомольском собрании?

Но хлыща никто не поддержал — ни Иваненко, ни политрук, а связист в углу даже хихикнул в кулак.

Комсорг, дёргано переставляя ноги, вышел, а Иваненко придвинулся ко мне и тихо проговорил:

— Ты, Сотников, не бери в голову. Больно резкий у нас комсорг. Иди готовь речь, подыши, а через полчаса жду тебя здесь же.

Мы с Потаповым вышли. И он мне растолковал, что за птица этот Прохоров. Числился он на должности комсорга при штабе полка. В отличие от комсорга роты, в полку эта должность была штатная, а не общественная. На передовой находиться не любил, а комсомольцами руководил из тыла на расстоянии, давая ценные указания. За эту руководящею линию он и держался, потому что давала она ему повод заниматься демагогией, а не делом. Но иногда приходилось и ему разъезжать по ротам по комсомольской линии. Случись же где заварушка или обстрел, у него всегда находился неотложный повод укатить обратно в штаб, подальше от передовой.

И никто против комсорга слова сказать не смел. Потому что отец его, Прохоров Павел Игнатьевич, был полковым комиссаром, и служил в политотделе армии, и под такой защитой сынок, очевидно, чувствовал себя вольготно и уверенно.

* * *

Комсомольское собрание устроили там же, в блиндаже ротного. Народу набилось битком — молодые бойцы из пополнения, человек двадцать, расселись на нарах, на ящиках из-под патронов, кто-то пристроился прямо на земляном полу. Прохоров открыл собрание положенными словами, зачитал что-то по бумажке про текущий момент и долг комсомольца, а потом, поморщившись, будто через силу, кивнул на меня:

— Вот, товарищи, боец Сотников из взвода лейтенанта Потапова. Держит дом на нейтральной полосе. Послушаем, что он скажет.

Конечно, если б он действительно понимал, как важно поднять или хоть не уронить боевой дух, представить он меня мог и по-другому. Даже я, человек, к партсобраниям непривычный, понимал, что мы тут не для галочки собрались, что порой несколько слов могут изменить всё.

Я встал. Двадцать пар глаз уставились на меня — молодые, иные некоторые совсем мальчишеские. Эти ребята прибыли в Сталинград буквально сегодня. Многие из них не доживут до конца недели. Я знал это. Знал и другое, чего не знал здесь никто: чем всё кончится. И от этого знания говорить было и легче, и тяжелее.

— Товарищи, — начал я. — Я не оратор, красиво говорить не умею. Скажу все как есть.

Я обвёл их взглядом, пытаясь будто бы зацепить каждого, накинуть нить.

— Сейчас тяжело. Не буду врать, что в тылу легче, чем на фронте. Немец прёт. Прёт на Сталинград, прёт на Кавказ, к нефти нашей тянется, к Волге. Газеты вы читали, сводки слышали. Отдали мы за лето много земли, до самой Волги откатились. И кажется иному из вас: всё, край, дальше отступать некуда, за спиной река, а за ней — вся Родина смотрит нам в затылок. Страшно. Я знаю, что страшно. Кто скажет, что на войне не боится, — тот либо дурак, либо врун.

Бойцы слушали, не шелохнувшись.

— А теперь скажу прямо: товарищи, ребята, мы победим. Победим — и точка. Здесь, в этом городе, в этих вот развалинах, мы переломим немцу хребет. Сталинград станет тем местом, где захлебнётся вся их сила. Они привыкли наступать, привыкли, что им всё нипочём, что бегут от них в каждом месте, в каждой стране. А тут — упёрлись. Тут они и встанут. Тут и начнётся их конец. Потому что за нами правда. За нами Родина, матери наши, жёны, сёстры, дети. А кому отступать некуда, тот дерётся так, что любого зверя одолеет. Немец это уже почуял. Под Москвой ему уже дали по зубам, отбросили от столицы. Думал, не повторится, а оно повторится. Здесь, на Волге, мы ему припомним и Москву, и всё остальное припомним.

Кто-то из бойцов сжал кулаки. Молоденький, конопатый, подался вперёд. Слушал меня так, что крепла между нами эта тоненькая ниточка.

— А отсюда, ребята, дорога одна — на запад. Сегодня мы держим дом, завтра отобьём улицу, послезавтра — квартал. А там и погоним немца, и через всю нашу землю, до самой границы погоним, а после проводим и до их логова. Я вам так скажу: будем мы ещё в Берлине. Своими сапогами по их мостовым пройдём. Победа будет за нами, товарищи.

Я сел. В блиндаже стояла тишина, а потом конопатый паренёк хлопнул в ладоши, за ним другой, и вот уже все били ладонью о ладонь — несильно, чтоб наверху не услышали, но искренне.

Даже Прохоров на миг растерялся, не зная, как быть. Потом спохватился, поднялся:

— Ну вот, товарищи… э-э… Собрание объявляю закрытым.

Я поймал взгляд ротного Иваненко, он едва заметно кивнул. Мол, неплохо, товарищ Сотников. Очень даже неплохо.