Я лежал под маскировочной накидкой на крыше и наблюдал в бинокль. Солнце било в спину — линзы оставались в тени и не выдали бы меня бликом. Сверху позицию кое-где прикрывали остатки дырявой, посечённой осколками кровли.

Ну и где же ты засел, сука?..

Я был уверен, что снайпер и сейчас все еще на позиции. Чуйка об этом просто долбила. Вышел на охоту затемно, чтобы занять гнездо по всем правилам, и теперь притворился камешком, бугорком или ещё какой веточкой.

Прежде всего я прикинул: а какую позицию выбрал бы я сам на его месте? Снайпер ищет снайпера, как хищник охотника — ставит себя на место охотника. И стал осматривать местность по секторам участок за участком, сверяясь с тем, что запомнил вчера. Главное — заметить даже незначительную перемену. Если там, где вчера было пусто, сегодня появился кустик или горка камней, — вот тебе и лёжка.

Этому нас учили особо. Натренировали память и внимательность так, что иной потом во сне расположение предметов помнил. Клали на стол десяток вещей вперемешку — патрон, спичечный коробок, пуговицу, гильзу, огрызок карандаша и прочую мелочь, — давали несколько секунд глянуть и накрывали тряпицей. А после велели перечислить всё по порядку. Потом усложняли: ты отвернулся — пару предметов переложили или убрали один, добавили другой. Заметишь подмену? Гоняли так часами, день за днём, пока глаз не приучался выхватывать любую мелочь, любой сдвиг в привычной картине. На войне эта наука многим стоила жизни.

Я повёл биноклем дальше.

Вот воронка: камни по кромке, удобный упор и хороший сектор. Идеальная позиция — и потому слишком очевидная. Место это — первое, что приходит в голову, первое, куда смотрит враг. Нет, в воронке он не сел бы. Умелый снайпер, а этот был, судя по дырке в Ванькиной пилотке, вполне умелый, никогда не выбирает очевидную позицию.

Смотрю дальше. Так… Что у нас там? Развалины дома, чёрный оконный проём. Из глубины бить сподручно, да только окно тоже на виду, и оно всего одно, ложную или запасную позицию там не соорудишь, и любой опытный стрелок на него обратит внимание в первую очередь.

Идем дальше… Так… вон куча трупов в немецкой форме — выбросило их снарядом из траншеи, лежат, гниют. Я заметил, что своих немцы по ночам старались вытаскивать, а эти лежат.

Дальше. Поваленный обгорелый тополь, толстенный — примерно в два обхвата. Ствол кое-где расщепило, привалило хламом. Хорошее укрытие, но пока стрелок не шевельнётся или не пальнёт — в этом месиве головешек и обломков всё равно ничего не разглядишь.

Я осматривал каждую пядь, медленно и дотошно, до слез и рези в глазах. И где-то в затылке свербила неясная мысль: что-то не так, что-то я упустил.

И тут в мозгу щёлкнуло.

Ну точно. Я вернулся к трупам. Вчера их было шесть. Сегодня — семь. Двое, допустим, лежат разорванные, частями, но всё одно — прибавилось. Вот оно. Перемена обстановки.

Так вот ты где, голубчик. Скорее всего, там.

Я присмотрелся к телам внимательнее. И тут же понял ещё одно: сколько лежу, воронья на них не было, будто кто их спугнул. Спугнул и лежит смирно, не шевелясь.

Сижу, жду. Час. Другой. Ни движения. Либо и впрямь никого нет там, среди трупов, либо этот гад уж очень терпеливый и упёртый. Что ж, пора проверить.

Осторожно дёргаю ногой, к которой привязан телефонный кабель, ровно три раза, это означает: через три минуты выставляй Адольфа. В ответ кабель дёрнулся дважды, что означает — понял, принял.

Прикладываю щёку к прикладу. Смотрю через прицел, откуда плюнет огнём. А сам представляю, как там, внизу, Ванька кряхтит, волочит к окну нашего болвана на палке, чертыхается, поминает всех по матушке, потому что громоздкую куклу пихать в проём несподручно. Зато издали наш Адольф — вылитый боец.

Очень медленно тянется время.

Раз!.. Выстрел.

Только вот вспышки у трупов я не увидел. Нет его там? Не оттуда, выходит, стреляли. А коли не оттуда — значит, со стороны. Скорей, скорей! И я мигом перевёл оптику сразу сильно левее, на тополь. Вот оно! Там, у расщепа, ещё таяло лёгкое облачко поднятой выстрелом пыли с сажей. Вот ты где устроился.

Намазался сажей, гад, и засел в обгорелой древесине. Чёрный, как чёрт, на фоне опаленного ствола нипочём не разглядишь. Но теперь-то я знал, куда смотреть.

Я ещё чуть довожу ствол. Снайпер передёргивает затвор — там, в черноте, выдает себя шевелением, самую малость приподнялась черная голова, вернее, ее очертания. Нажимаю на спуск.

Бах!

Пуля бьёт ему точно в голову. В лоб или в глаз — отсюда не разобрать. Но главное, что чёрная фигура тычется лицом в приклад и замирает.

Спешно передергиваю затвор. Всё? Так просто?

И тут в мозгу звенит: нет. Нет! Не бывает так просто!

В ту же секунду я перекатываюсь в сторону, на запасную позицию. И вовремя — бах, пуля выщёлкивает кирпичную крошку, ударив в то место, где я только что лежал. Осколки секут по накидке, шевелят волосы мне на затылке.

Вот тварь. Их двое! Парой работают.

Так и есть — старая снайперская связка: один бьёт, второй караулит ответную вспышку. Первого я снял, а второй уже меня срисовал. Времени в обрез — пока он взведёт и прицелится, у меня считанные секунды. Но у меня самого курок взведен и патрон в стволе, и я столь же хорошо знаю, где он.

В куче трупов. У одного шевельнулся рукав шинели — да только не рукав это был, а замаскированный ствол. Целю туда, где под кучей хлама должна быть шейка приклада.

Бах!..

Не вижу, куда попал, но снайпер дёрнулся, привстал в горячке — стало быть, не в голову я ему зарядил. Может, хотел стрелок бежать. А куда тут побежишь? Кругом голо. Он нарушил снайперскую заповедь: всегда готовь путь отхода. У него не было второго варианта.

Снова приник он к земле, пополз, пятясь, оставив винтовку в рукаве. Форма на нём вся в бурых пятнах, в нескольких местах простреленная — снял, видно, с настоящего покойника, хорошо замаскировался.

Врёшь, не уйдёшь.

Злая улыбка сама лезет на лицо.

Бах!..

Пуля входит ему в нижнюю челюсть, разворотив пол-лица. Готов.

Третьего у них вряд ли припасено. Но снайперское правило простое: сделал выстрел-другой — уходи. И я ему следовал. Есть там ещё кто или нет, а я спешно сполз назад и спустился на второй этаж.

Там меня встретил Ванька, глаза навыкате, что у филина.

— Ну что, Скрипач? Получилось? Ухлопал гада? Он как жахнул, у меня аж поджилки свело. — Ну что молчишь? Ухлопал?

В это время на второй этаж взбежал Потапов.

— Двоих снял, — сказал лейтенант за меня. — Я в перископ видел.

Перископом у нас по привычке звали трофейную стереотрубу.

— Двоих, говоришь? — присвистнул подоспевший следом Коровин. — Добрый улов, сбережет наших ребятушек.

— Вот ведь сатана, — сетовал Ванька. — А поглядите, что они с нашим Адольфом сотворили.

На голове куклы, аккурат в центре нарисованного углём перекрестья бровей и носа, виднелась дырочка.

— Ничего, — улыбнулся я. — Новую рожу ему справим. Да, Ваня?

— Угу, — кивнул Морячок, сдвинул на затылок бескозырку и оглядел простреленную голову куклы. — Эх, Адольф, Адольф. За Родину голову сложил, а пайку так и не выслужил. Ну ничего, братец. Зато помер геройски — за нас, за грешных.

* * *

Весь день со стороны Мамаева кургана грохотали взрывы. Немец предпринял атаку на наши позиции за домом, и мы поддерживали окопников пулемётами, да только запас патронов таял на глазах. Основной удар пришёлся в стороне, на дальний фланг за домом, и Потапов приказал бить лишь по ближним целям, если фрицы сунутся вплотную к дому, чтобы наверняка. Но немцы хитрые, близко они не подходили. Прознали уже, что окопались мы хорошо, и старались обходить дом стороной.

Но мы знали: скоро эти хитрые гады что-нибудь придумают. Не просто так они нас не трогают. То, что в лоб не идут, означает одно: в ближайшее время станут выкуривать. И это ожидание грызло сильнее, чем если бы они лезли и лезли напрямки. Как говорил Ванька, не люблю подлянок: коли ты мужик, выходи и дерись честно.

— Товарищ лейтенант, — проговорил Коровин. — Патронов скоро вовсе не станет. А с наших позиций нельзя запросить?

С наших позиций нам, конечно, подкидывали. Приносили по ночам редкие цинки с патронами, да только это были слёзы. А последние дни и вовсе перестали — таскали одну кашу да воду.

— Надо вылазку делать, трофейное собирать, — предложил я. — Тот взвод, что мы намедни положили, так ведь и лежит на нейтралке.

— Винтовки ихние тогда тоже придётся брать, — подтвердил Потапов. — Патроны-то их к нашим трёхлинейкам не подходят.

Бойцы за весь день умаялись. Отдыха почти не было: в затишьях, когда не нужно было отбивать атаку, продолжали рыть подземный ход. По примерному метражу выходило, что мы уже почти под немецкой линией, и Потапов велел копать осторожно — не стучать лопаткой, не лязгать, чтоб не выдать себя. Дело от этого пошло медленнее, но никто не роптал. Каждый загорелся этой мыслью — вывести ход аккурат за вражеские позиции и бить врага малой группой с тыла. Как говорится, застать со спущенными штанами.

Как только стемнело, к нам пробрался посыльный, а с ним двое бойцов притащили бидоны с питьевой водой и жестяной армейский термос с кашей. Посыльным у нас был Цыганов — он забирал у Потапова доклады о проделанной работе и приносил новые указания от ротного Иваненко, а порой и от самого командира полка.

Я предложил протянуть телефон, чтоб не гонять посыльного почём зря. Трофейных немецких телефонных аппаратов у нас было как раз два, да и трофейный кабель в достатке тоже имелся. Несколько катушек, каждая по пятьсот метров. Так и порешили. Вскоре приполз связист и принялся устанавливать связь.

А мы сели поужинать. Заодно и позавтракать, и пообедать — в такое тяжёлое время по три раза на дню никто харчей нам не таскал, да и харчей-то этих не водилось. Если гречка не залежалая и тушёнки в ней побольше трёх ниточек на горсть — уже считалось царским столом. А немецкий провиант у нас давно кончился. Кормить приходилось и Рудольфа, хотя Ванька с Коровиным поначалу противились. Лейтенант рассудил: немец на рытье работает исправно, уж горсть гречки заслужил.

За ужином Таня присела рядом и вдруг тронула меня за затылок.

— Ты ранен? — озадачилась она. — У тебя кровь.

Я пощупал затылок — и правда, там была присохшая кровь. Вот ведь, в горячке и не почувствовал даже.

— У того снайпера пуля разрывная была, — сказал я. — Видать, осколком чиркнуло.

— Сейчас промою и перевяжу. — Таня вскрыла перевязочный пакет.

— Да не надо вязать. Как ты затылок обмотаешь? Только вокруг головы. А такая повязка для снайпера всё одно что мишень. Просто промой и обеззаразь.

Ванька сидел поодаль, сопел и косился на нас. Сильно ему не нравилось, что Таня обо мне хлопочет. Только не замечал он, что хлопотала она и о других. Перевязки да обработка ран как-то незаметно легли на её плечи, и она тянула это безропотно. Санинструктора у нас не было, да и на всю роту у Иваненко была одна-единственная санитарка, а в других ротах и того не имелось. Чем уж там Иваненко её удержал при себе, не знаю. Поговаривали, роман у них, но я свечку не держал, мне без разницы.

Покончив с нехитрой трапезой, закурили. Перешли для этого на ту сторону дома, что глядела к нашим позициям, но и там приняли предосторожности: кто прикрывал огонёк ладонями, кто уходил в глухие коридорные закутки без окон. Спички берегли — прикуривали втроём от одной.

— Ждём ещё час, — проговорил лейтенант, выпуская дым. — Потом надо хабар с нейтралки собрать. Кто у нас лучше всех по-пластунски ползает?

— Я могу, — вызвался Кузьма. — Я ещё в сорок первом наловчился. Под Ельней, как из окружения выходили, почитай три версты на брюхе прополз. На всю жизнь обучился.

— Брешешь, — фыркнул Ванька. — Три версты!

— Не за раз, понятно, а с передыхом. Повезло ещё, что кровушки мало потерял — перетянуться успел.

— Нет, — мотнул головой Потапов. — Ты, Бабаев, больно велик. А ну как фрицы почуют неладное да пустят осветительную ракету? Всё будет как на ладони. А в тебя, Бабаев, разве что слепой не попадёт.

— Это вы меня, товарищ лейтенант, раньше не видели, — усмехнулся Кузьма. — Вот до войны я был еще шибче велик. Подкову гнул. А теперь отощал, усох малясь.

Хоть Кузьма и говорил, что усох, а всё одно был самым здоровенным среди нас и измождённым вовсе не выглядел. Оно и понятно, ведь человек — существо живучее и ко всему привыкает, и к кормежке через раз или два, и к прочим невзгодам-лишениям, особливо если этот человек советской породы.

— Слухайте, шо я придумал! — встрял вдруг Морячок.

Все разом навострили уши. Коли у Ваньки речь начиналась со слов «шо я придумал», можно было загодя ждать чего-нибудь смешного. Похохотать вдоволь и расслабиться, отвлечься от суровой рутины.

— А чего нам рисковать своими? — Иван, однако, в этот раз не шутил, хотя в глазах что-то и сверкнуло. — Давайте немчика пошлём. — Он кивнул на Рудольфа. — Глядите, худой, как глиста. Прижмётся к земле — и не заметишь. И форма что надо, мышиного цвета, аккурат под ночные развалины подходит.

— А это мысль, — одобрительно закивал Коровин. — Вот ведь Ванька. Бывает, шалопай шалопаем, а бывает, ляпнешь этакое дельное, что диву даёшься.

— Ну а я о чём? Слышь, немчик, а ну ползи прям здесь. Давайте, товарищи, проверим его ползучие навыки. Танюш, переведи: пусть вниз ложится и гребёт черепашкой.

Таня вопросительно глянула на командира.

— А что, — Потапов притушил о каблук докуренную до пальцев цигарку. — Попробовать можно. Танюш, переводи. Пусть вон по коридору проползёт отсюда и до туда. Сколько здесь? Шагов тридцать с гаком.

Вышли в основной коридор. Таня пролопотала что надо по-немецки. Рудольф, смекнув, что ему хотят поручить ответственное задание, сперва заискивающе заулыбался. Но когда Таня растолковала суть, улыбка сползла с его лица. Он недоумённо проговорил:

— Was? (Что?)

— Вас-вас, — закивал Ванька. — Раз — и в глаз, коли не выполнишь.

И подпихнул немца к началу дистанции:

— Ну, Рудик, с богом. На старт, внимание, марш! Не посрами свою пехоту, покажи, что могёшь.

Фриц упал на брюхо и пополз.

— Эй, ну кто ж так ползает? Жопу-то не отклячивай! — Ванька ткнул его сапогом в зад.

Сапогами он, к слову, наконец, добрыми разжился. Таня над ним как-то посмеялась — мол, обмотки-то сидят всегда криво, — и Ванька с тех пор где-то раздобыл даже трофейный гуталин и нет-нет да и наводил блеск на голенищах. И ходил рябчиком, сверкал обувкой, да только Таня на его сапоги внимания больше не обращала.

А фриц полз и вправду скверно. Зад торчал выше колена, да и медленно. И все норовил приподняться.

— Не вставай, не вставай, — придавил его книзу Иван ногой. — Ползи давай.

Немец одолел половину коридора и выдохся. Язык вывалил, остановился.

— Ты мне дохлым ужиком не прикидывайся, — ворчал Ванька. — Ползи.

— Да-а, — почесал затылок лейтенант. — Мы в Берлин войдём, а он всё ещё тут трофеи собирать будет, ползать. Таня, скажи ему — пусть встаёт, не позорится.

Таня перевела. Рудольф поднялся, отряхнулся, ловя на себе насмешливые взгляды, и тихо проговорил:

— Ich bin Schreiber, kein Frontschwein. Ich kann das nicht.

Таня перевела его слова:

— Он говорит, что писарь, не окопная пехота. И ползать не умеет.

— Товарищ командир, — сказал Ванька, — я понял уже, что ползает он как раненая каракатица. Но если его поднатаскать, я лично буду его боевым инструктором. Дозвольте?

— Нет у нас, Семибородов, времени на тренировки, — отрезал Потапов. — Пойдут самые шустрые. Добровольцы есть?

— Ну шо, — вздохнул Ванька. — Получается, я… мне отдуваться за ученичка.

— И я пойду, — вызвался я.

— Нет, — отрезал лейтенант. — Ты, Сотников, боец слишком ценный, тобой ни в коем разе рисковать нельзя.

— Опа-на, — всплеснул руками Ванька и хлопнул себя по бёдрам. — А я, значит, что? Экземпляр расходный и на убой приготовленный?

— Да не обижайся ты, Иван, — мягче сказал лейтенант. — Каждый боец ценен своим. Вот ты пойдёшь трофеи собирать. Ты самый… шустрый. И ещё один нужен, желательно конституцией мелкой и невыдающейся.

И все сразу обернулись на конопатого бойца с оттопыренными ушами, что принёс тогда весть о снайпере и о гибели Силантьева. Самый мелкий Егорка среди нас был. К геройству он никогда не рвался, парень тихий и робкий, вот и сейчас сам в добровольцы не напрашивался. Никто его не винил, всякие люди у нас во взводе, война все же. Всех в кучу собрала да встряхнула, перемешала. Да и героями не рождаются.

— Вдвоём пойдёте. Семибородов и ты, Зыков, — командир кивнул конопатому. — Задача ясна?

— Да, товарищ командир, — отозвался Егорка.

В это время «так точно» и «никак нет» ещё не говорили. Такие обращения появятся позже, в сорок седьмом, с новым уставом. А пока это считалось пережитком царской армии, и боец отвечал по-простому: «да».

— Ну, с богом! — Коровин размашисто перекрестил Ваньку и Зыкова, когда те приготовились выползать из здания.

— Ты чего это, Степаныч? — возмутился было Ванька. — Комсомольца крестишь? Я ж в бога не верую.

— Оно лишним не будет, сынок, — степенно проговорил старшина. — А командир верно сказал. Светанут фрицы ракетой — вас пулемётчики вмиг срежут.

— Ну ты это, ты это, не начинай, — Ванька сглотнул, а Зыков закусил губу.

— Умеешь ты подбодрить, товарищ старшина, — буркнул Морячок. — Прям душу греешь.

Я готовился прикрывать сбор трофеев из окна второго этажа. Соорудил себе гибкий подвес под винтовку из телефонного провода, прицепив его на балку под потолок, и встал чуть в глубине комнаты. Ствол за раму не высовывал, но при этом всё же держался поближе к проёму, чтоб обзор был получше. Ночью в оптику ни черта не разглядишь, дело известное, однако, если фрицы спохватятся и застрекочут пулемёты, то по дульной вспышке их легко срисовать. А вспышка у эмгача добрая, тем более когда ствол разгорячится.

Ваньку я ещё перед выходом попросил подобрать на нейтралке картуз — тот самый, что был на сироте Андрюшке, отца его погибшего. Валялся он там, где мальчишку швырнули наземь. Жалко пацана, но слава богу жив. Не знаю, зачем мне картуз, но жуть как не хотелось его оставлять.

Пока тихо. Наблюдаю.

Ванька полз ходко, так и двигался серой тенью среди обломков. Хоть и флотский, а по-пластунски действительно шёл весьма шустро, не зря, видать, то и дело хвалился. Зыков заметно отставал — пехотинец, а ползал куда как хуже моряка.

Вот доползли они до первого трупа. Ванька принялся шарить по амуниции. Советов им, конечно, отсюда не крикнешь.

— Давай шустрей, шустрей, — шепчу я про себя.

А тот лезет во внутренние карманы. Сигареты ищет, паршивец. Нашёл время, чтоб этакое собрать, пока немец не заметил. Вот Ванька обшарил уже несколько трупов. Потянул на себя карабины, собрал подсумки с патронами и пополз обратно, нагруженный тремя карабинами и связкой подсумков, переставляя ещё перед собой немецкую каску, доверху набитую гранатами. Вещмешок Ванька с собой не взял. Сказал, что горб за спиной слишком приметен, будет шевелиться среди обломков да позвякивать. Каска тоже могла звякнуть о камень или кирпич, но, вроде, пронесло.

Первая ходка прошла благополучно. Ванька сгрузил добычу, а Зыков ещё возился на нейтралке, и морячок, не дожидаясь его, пополз на второй заход.

Дополз до места, где скосило сразу четверых фрицев. Тут улов, понятное дело, жирный будет.

И вдруг в темное небо взмыла осветительная ракета. Раскрылся парашютик, и она зависла над нейтралкой, заливая всё мертвенным белым светом. Время, казалось, остановилось, ракета повисла будто прибитая и не собиралась падать.

Я на секунду замер. И услышал, как позади негромко чертыхнулся Потапов:

— Тьфу ты! Накаркал старшина!