Работать мы начали в тот же час. Отвалили бруствер, разгребли завал и очистили горловину трубы. Огромная вроде бы с виду, но залезть внутрь можно только на четвереньках. Я протиснулся первым, продвинулся, плечами задевая ржавые бока. За шиворот сыпалась рыжая окалина, пахло сыростью и гнилью, как в старом погребе. Кое-где трубу перекосило и смяло, приходилось ложиться и продвигаться ползком. А потом я вовсе уперся в тупик — земля-то в городе который месяц ходила ходуном от бомбёжек, вот старое железо и лопнуло, образовался завал.

— Нужно рыть, — сказал я, выбравшись. — Там привалило, но, думаю, это не единственный завал.

Дальше мы занялись тем, что разгребали эти пробки. Передовой забойщик выгребал землю то лопаткой, то немецкой каской, набивал в дырявое ведро, найденное в доме, и передавал назад по цепочке, а крайний оттаскивал к выходу из подвала. Нору расширили, и вход в подвал теперь стал побольше. Менялись часто — больше получаса в тесной трубе не высидишь, спину сводит, дышать от пыли нечем.

Припрягли к раскопкам и пленного. Его звали Рудольф — рядовой, лет около двадцати, тощий, с длинной шеей и оттопыренными ушами. Из тех немецких заморышей, кому сначала в учебке жизни не дают, гоняют в хвост и в гриву, а впереди фронт сулит только об одном Бога молить — вот бы уцелеть. Копал он теперь без понуканий и окриков, видать, смекнул, что пока при деле — кровожадные большевики кишки ему не выпустят. И всё поглядывал украдкой на Танюшу.

— Слышь, Скрипач, — Ванька подгрёб ко мне в трубе, понизил голос и кивнул на немца. — А с этим что опосля делать станем? Как труба готова будет?

— Сам понимаешь, — ответил я, не оборачиваясь. — Зачем неумные вопросы задаешь, Вань. Он знает о стратегически важном ходе. Как думаешь, мы его в благодарность за ударный труд отпустим и премию дадим?

— Да я бы вообще его хоть щас к стенке, — Ванька вздохнул. — Вон как на Таньку нашу зыркает. Хотя копает справно. Старательный, паршивец. Эх, ваксы нет, я б его заставил штиблеты мне почистить. У тебя нет ваксы, Скрипач?

— Зачем тебе чистить, ты же как крот сейчас, — хмыкнул я, дабы перевести разговор.

— Скоро там конец? — не унимался Морячок. — Ужо не терпится.

— Ды, мы еще только метров десять прошли, а до немцев, ну, примерно… — я прикинул в уме. — Короче… рой, жук.

— Рою, рою, что стахановец знатный. Вот никогда бы не думал, что краснофлотец Семибородов, лучший сигнальщик монитора, а и то всей Амурской флотилии, будет вот так червяком в канализации барахтаться. Да чтоб ентому Гитлеру, в аду кочегаром вкалывать! И чтоб у него позвоночник высыпался в трусы! И чтоб у него на лбу кроме ожидаемого венского пениса еще и вагина царицы Савской выросла!

Коровин с уважением посмотрел на Морячка и присвистнул:

— Эко ты, братец, языком кружева плетёшь. Тебе бы в артисты податься. После того, как гадов изведём до единого.

Краса и гордость Рабоче-Крестьянского Красного флота потупился:

— Да я шо? Я ничего… Это так наш комиссар изъяснялся, когда в сильном гневе находился. Очень культурный человек был, из интеллигентов в десятом колене. Верите нет — никогда матом не ругался! Вот только скажет так иносказательно, стоишь и думаешь, то ли поругали, то ли похвалили! Настоящий партиец!

— Хороший комиссар, — крякнул Коровин.

— Но ничего, — задумчиво проговорил Морячок — Через енту трубу мы фрицу такой шабаш устроим, что он своих жмуриков считать умается.

Ванька поплевал на ладони и налёг на лопатку. К вечеру мы одолели метров тридцать. Ход то сужался так, что не продохнуть, то снова расходился на ширину диаметра трубы, а в одном месте надо было битый час выгребать обвал ползком, передавая землю из рук в руки. Но продвигались. Шаг за шагом — под самые немецкие позиции, прямо им под брюхо.

И где-то там, впереди, в ржавой темноте, дожидался нас выход или вход, смотря с какой стороны смотреть — наш припрятанный козырь, про который фрицы покуда не пронюхали.

* * *

Я отдыхал после рытья тоннеля, когда наступило очередное затишье. На дом фрицы больше не лезли, но по левому флангу попытались прорвать нашу оборону — пошли как раз там, куда мы не могли дотянуться огнём со своего дома. Обзор нам перекрывала груда развалин, остатки пятиэтажки советской постройки. Выше пяти этажей здесь не строили, но и этого теперь хватало, чтобы отсечь нам сектор.

— Что ж мы, так и будем сидеть, когда наших бьют? — ворчал Ванька.

— Погоди, погоди, — осаживал его Коровин. — И на наш век боёв хватит. Это там, в окопах, проще. А мы тут как на ладони.

Потом всё стихло. И в наступившей тишине я расслышал далёкий сухой хлопок без эха — такой ни с чем не спутаешь. Одиночный винтовочный выстрел. Снайпер.

И тут же — крик. С лестницы скатился конопатый Егорка, да какой, плечи ходуном ходят, глаза навыкате.

— Семёна убили! Силантьева!

— Как убили? — вскинулся Потапов.

— Прямо в лоб! Пуля прилетела!

— Ёшкин кот, — сплюнул Коровин. — Говорили же — не высовываться. Снайпер по нашу душу пришёл, точно.

— Так он и не высовывался, вроде, — растерянно проговорил Егорка. — Только в окошко глянул разок.

— Разок… — буркнул Потапов. — Сколько ведь говорено.

Он выпрямился и обвёл взвод тяжёлым взглядом.

— Значит, так. Слушай команду. Маскировку соблюдать, к окнам ни шагу. Только наблюдатели, и те — из глубины комнаты. За светом следить. Солнце перешло и светит на нашу сторону — меняй угол, уходи в тень.

Всё это он знал уже назубок — я ему на досуге детально растолковал, как уберечься от снайпера. Но командир здесь именно он, и негоже было, чтоб я при бойцах инструктаж проводил и бразды перехватывал. Потапов парень толковый, привык уже, что я что-то дельное говорю, и попусту не спорил, но авторитет его перед личным составом ронять нельзя. Справный воин должен знать порядок, без твёрдого командира он, что пёс, сорвавшийся с цепи.

Я хотел сказать, что займусь снайпером сам. Посмотрел на Потапова — и он понял без слов. Я едва заметно кивнул ему, никто и не углядел. И лейтенант отдал приказ:

— Сотников займётся этим упырём. От земляных работ освобождён. Остальные — копать дальше.

— Да сколько ж можно рыть? — заныл Ванька. — Мы уж пуще кротов стали, скоро ослепнем. То камень, то обвал в трубе. Война кончится, а мы всё в норе сидеть будем.

— Вот и будете там сидеть сколько надо, — отрезал лейтенант. — Это приказ.

— Разрешите, товарищ лейтенант, — сказал я. — Краснофлотца Семибородова мне в помощники.

— В помощники? — Потапов почесал бровь. — Это как? Он же из ППШ садит. Какой из него снайпер?

— Снайпер из него никакой, а в паре работать наблюдателем-корректировщиком сгодится.

— Зачем это? — лейтенант в снайперском деле был явно не силён.

— Снайпера ведь как засекают, по выстрелу, — пояснил я. — Сам он не покажется, будет сидеть и ждать, пока кто-нибудь из наших к окну сунется. И отправит ещё одного на тот свет. Нехорошо.

— Нехорошо, — встряв, подтвердил Коровин и затряс подбородком.

— А раз так, его надо выманить. Заставить сделать тот самый выстрел.

— О! — встрепенулся Ванька. — Понял. Меня приманкой пустить хочешь?

И тут улыбка моментально сползла с его лица.

— Э нет, Скрипач, так не пойдёт. У меня котелок на плечах один, второго не выдадут.

— Да не тебя, балда, — успокоил я его.

А Ванька тогда вопросительно кивнул на Рудольфа. Немец после земляных работ жадно тянул из кружки воду — больше ему не наливали, питьевой воды было в обрез. Кипятить из бочек можно бы, да только дым пускать нельзя.

— Вы что это удумали? — вмешалась Таня, проследив за взглядом Морячка. — Человека под пулю? Звери, как они, что ли?

Немец не понимал слов, но чуял, что речь о нём, и глупо улыбался, показывая тем готовность на любую работу, лишь бы не убили. Знал бы, о чём говорим, — улыбка вмиг бы слетела.

— Не человек он, — пробурчал Коровин.

— Да где ж ваша совесть, товарищи, — не унималась Таня, сам себя распаляя. — Хоть и кровопийца он, а всё же человек.

— Кровопийца он и есть кровопийца, — отрезал Ванька. — Пусть и в людском обличье. А таких нельзя жалеть…. Вон Семену Силантьеву про это расскажи.

Таня, однако, не отступалась.

— Но мы-то не такие, — настаивала она, щеки заалели, руки уперла в бока, будто в одиночку собиралась противостоять всему взводу. Настырная девка. Молодец.

— Да успокойтесь вы все, — сказал я. — Не собираюсь я его под пулю ставить. Мы куклу сделаем.

— Куклу? — фыркнул морячок. — Куклы — это по женской части. Таня, вы когда последний раз в куклы играли? Позвольте поинтересоваться?

— А чего разрешение спрашиваешь? Сам-то спросил уже. А ты, я гляжу, мастер неудобные вопросы задавать, — спокойно ответила Таня.

Не клеилось у них с Ванькой, своей бравадой Морячок, сам того не понимая, задевал девчонку, хотя постоянно старался ей всячески понравиться. Запомниться хотел, зацепить — вот, мол, я какой, и пошутить умею, и мужик настоящий, моряк.

— Ростовая кукла, — сообщил я. — В рост человека.

— А, видал такие, — подал голос Кузьма. — У нас в городе в универмаге стояли. Как ты сказал? Точно, манекен называется.

— Вот-вот, вроде того.

— Понял! — подскочил Ванька. — Выставим манекен в окно, фриц по нему пальнёт и себя выдаст. А, Скрипач? Соображаю?

— Соображаешь, — кивнул я. — Далеко пойдёшь. Может даже до мичмана дослужишься.

— А то! Я ж на флотилии был лучшим…

— Сигнальщиком, — хором закончили за него Коровин с Кузьмой. — Знаем, Ваня, знаем.

— А, я уже рассказывал?

— Тыщу раз на дню, — буркнул Коровин.

— Всё, кончай балаган, — вмешался Потапов. — За работу. А Силантьева… — он повернулся к старшине. — Похоронить бы. Найдите место подходящее, — сказал лейтенант.

— Да где ж его тут найдёшь, — вздохнул старшина. — Кругом одна сплошная могила.

— Тем проще, — отрезал командир. — Семибородов, Сотников — готовьте свою… игрушку. Тьфу, куклу.

— Ох, дожили, — крякнул Коровин. — Война, а они в куклы играть собрались.

На его ворчание никто внимания, впрочем, давно не обращал. Оно всегда шло фоном, как шум дождя за стеной, и не менялось ни в победу, ни в беду. Все привыкли, брюзжит Степаныч — значит, пока еще живём.

Мы с Ванькой принялись мастерить чучело. Ростовую фигуру-обманку — по-снайперски такую зовут «куклой» или «подсадкой». Взяли шинель убитого Силантьева, среди обломков отыскали дощечку и палку, связали из них крестовину и натянули на неё шинель. Внутрь набили скомканных немецких шинелей, что ещё давеча поснимали с убитых, — под этим тряпьём мы согревались по ночам, потому что днём солнце ещё хоть как-то грело, а начиная с вечера, сумерек от Волги сильно тянуло холодком.

Голову чучелу смастерили из светлой ткани, из нательного белья, тоже набили тряпьём. Лицо я художественно подкрасил кирпичной пылью, чтобы вышло под цвет закопчённой от солнца и пыли кожи, угольком подрисовал щетину и провёл тёмную Т-образную линию, обозначив глаза, нос. Со ста метров уже не отличишь от усталого бойца, давно не видавшего ни бани, ни речки.

— Каску надевать будем? — спросил Ванька. — Эх, жалко нашу каску гробить. Хорошая. А может, немецкую? — кивнул он на валявшийся в углу трофейный шлем. — У ихней-то сталь толще.

— Толще, да хуже, — сказал я. — Наша СШ-сороковая хоть и тоньше на пару волосков, а держит лучше. Сталь у неё с никелем, вязкая, пулю в рикошет пускает, а не колется. Стрельни из ППШ — немецкую каску в четырёх случаях из десяти прошьёшь, а нашу — хорошо если в одном. Вот и считай, чья лучше. Да и легче она, башку не оттягивает.

— Наша крепче? Ишь ты, — уважительно протянул Ванька. — А с виду и не скажешь.

Я кивнул.

— Но вешать всё равно нашу будем, а то отличат. Ты разве забыл, имитация должна быть образцовой.

Нацепили чучелу нашу каску. Ванька приставил куклу к стене, отошёл, полюбовался.

— Ну, Скрипач, чувствую себя прямо этим… Микенжелой.

— Кем? — переспросил я.

— Ну, скульптор такой был. Нам учительница в школе про него сказывала, картинки всякие у неё были. Голого мужика из камня вытесал, Давидом звать. Всем мужик хорош, только срамоту свою мелкую не прикрыл.

— Микеланджело, — поправил я.

— Во-во, он самый. Тоже из всякого хлама красоту делал. Ну что, сунем его в окно, Давида этого?

— Погоди, — сказал я. — Сунешь — он выстрелит.

— Ну так мы ж того и хотим, — Ванька в недоумении сдвинул бескозырку на затылок.

Бескозырку он вытащил из вещмешка и стал носить после того, как ему прострелили пилотку, заявив, что надевать её теперь нельзя — примета дурная. С тех пор и щеголял в любимой бескозырке.

— Сунуть мало, — сказал я. — Сперва надо понять, откуда он бьёт. После его выстрела у меня будет секунды две, край — три, чтоб, после того как засеку вспышку, ответить. Немец-снайпер не дурак: пальнёт раз, ну два, и тут же меняет позицию. А если я начну глазами по сторонам шарить через узкий прицел — не успею. Мне нужно хоть примерно знать, где он засел.

— И как тогда ты это узнаешь? — Ванька двигал бескозырку со лба на затылок и обратно. Видать, ему так лучше думалось, кровь в голове разгонял.

— Я заберусь на крышу, уже оборудовал там лёжку. А ты встанешь здесь, в глубине комнаты, не высовываясь. Я тут протянул телефонный кабель, вот он, видишь? Один конец привяжешь к ноге. Дёрну за кабель — выставляешь куклу вот в этот проём. Не в лоб, а будто из-за угла выглядывает, осторожно так, как живой. Сам-то держись сбоку, ни в коем разе не позади неё.

— Это ясно, — кивнул Ванька. — А то он Адольфа насквозь прошьёт, да и меня следом.

— Какого Адольфа?

— Так куклу. Я ж ему имя дал. Ха!

— Ну нет. Придумай другое, — поморщился я. — Чего ему фрицевское имя давать. Он же нам помогает, вроде как.

— Да я не мастак придумывать. Чего тебе не нравится, Скрипач?

— Ладно, ладно. Зови хоть Адольфом, главное — выставляй, как я сказал. И пока ждёшь, следи за светом и тенью, чтоб стрелок тебя раньше времени не срисовал. За спиной всегда должна быть не только тень, но и тёмный фон. Солнце перейдёт — меняй место. Никакого лишнего движения, сидишь и не рыпаешься. Кто из наших мимо пойдёт — шикни, останови, а то всё дело испортит.

— А мне, значит, весь день на твоём поводке томиться? — Ванька приуныл. — Как собачонка на привязи?

— Может, и весь день, — пожал я плечами. — Работа снайпера такая.

— Ох… А чего ты сам не спустишься, не скажешь — мол, Иван, засек я гада, погоди пяток минут, пока подымусь обратно, да выставляй? Зачем мне тут часами куковать?

— Эх, Ваня, — вздохнул я. — Долго объяснять.

— А вы уж постарайтесь. Чтоб я себя обманутым не чувствовал, как та Муму у Некрасова.

— У Тургенева.

— Не суть, жалко псину, и меня жалко.

— Слушай сюда, краснофлотец Семибородов, — я нарочно перешёл на официальный тон: такие командирские нотки гораздо лучше вбивали нужное Ваньке в голову. — Я укроюсь и буду лежать недвижно. А крыша — позиция плохая, и не смогу быстро и незаметно спуститься.

— Чего плохая-то? Обзор-то оттуда лучший.

— В том и беда, что очевидная. На крыше человека видно издалека — голова да ствол ломают линию горизонта, силуэт на просвет торчит. Меня вражеский снайпер срисует за милую душу, если я начну туда-сюда елозить. А мне надо залезть один раз и замереть. Спущусь, поднимусь — себя выдам, и… пуля. Не будет у тебя соперника за Нюрку.

— А, ну тогда ясно, — сразу согласился Ванька. — Слушай, а в окно чего не попробуешь? Вон их сколько.

— Окно — готовый капкан, Ваня. Считай готовая амбразура, да только это самое первое место, куда снайпер смотрит. Ствол за проем высовывать нельзя, а из глубины сектор узкий, почти ничего не видать. Крыша хоть и опасная, а обзор даёт. Я там местечко присмотрел, подготовил. Буду тише воды.

— Ясненько, — Ванька покрутил головой. — Слушай, Скрипач, не перестаю тебе дивиться. Откуда ты такой взялся-то? Сектор, амбразура, капкан. А?

— Так я ж говорил. Ворошиловский стрелок, значок имею.

— Так там же по мишеням бьют. Ну и по тарелочкам. А выбирать позицию, прятаться — этому где учат?

— И этому учат, Ваня. Кто внимательный — тот всё подмечает.

— Эх, дурак я, — Ванька хлопнул себя по колену. — Чего в ОСОАВИАХИМ в своё время не пошёл? Сейчас бы тоже фрицев выслеживал. Лёжа.

— Снайпер — это, Ваня, часы в грязи, в снегу или под палящим солнцем. Лежишь, не шелохнёшься, ради одного-единственного выстрела. И до ветру ни-ни.

— И покурить нельзя?

— Ни в коем разе, Ваня.

— А, ну нет, — замотал головой морячок. — Тогда я уж как-нибудь с ППШ. Это не по мне.

— Ну всё. Давай. Привязывай провод к ноге.

Ванька наклонился и стал крутить какой-то мудреный, явно «морской» узел. Кабель я протянул на крышу заранее и теперь уже мог подниматься туда. Кровля была посечена осколками, местами провалилась, образуя этакие впадины, будто лунки. Я нашёл это место накануне, откуда хорошо просматривались немецкие позиции, и еще по темноте чуть расширил пролом, а рядом проделал ещё несколько таких же дыр — в местах, для стрельбы бесполезных, просто чтоб моя позиция не зияла единственной свежей прорехой и не лезла в глаза. И вот теперь лёжка пригодилась, залёг в укрытии. Рядом — карабин с оптикой, в руках бинокль. Сперва нужно внимательно осмотреть местность на немецкой стороне.

Что ж, охота началась. Моя первая снайперская дуэль в этом времени. А в другом у меня ликвидировать вражеских стрелков получалось вроде бы неплохо.