— Семибородов, сходи за фрицем, — сказал я. — Тащи унтера, пусть ответит.

Ванька подскочил с места. Пленных мы держали на втором этаже, под усиленным конвоем, они то и дело мелькали перед оконными проемами, выходящими на немецкие позиции.

— А лучше двоих веди, — добавил я.

— Это ещё зачем? — нахмурился лейтенант.

— Двоих, — повторил я. — На всякий пожарный.

— Двоих, — подтвердил командир.

Ванька умотал наверх, и через полминуты с лестницы донёсся его голос:

— Ну давайте, шевелите поршнями. Шнеля, ёж вашу за ногу!

Под дулом ППШ он привёл унтера и субтильного рядового. Следом спускался ещё один наш боец, мелкий и конопатый Егорка, с немецким автоматом наизготовку он подстраховывал Морячка. Вот только телефон уже замолчал.

— Вот мокрица, — пробормотал Ванька. — Не успели.

— Долго ходите, — недовольно буркнул Потапов.

— Ничего, — сказал я. — Сейчас ещё позвонят.

Так и вышло. Полевой коробчатый телефон FF-33 снова задребезжал. Потапов потянулся к трубке, чтобы сунуть её унтеру, но я придержал его за локоть.

— Погоди, командир. Есть мыслишка. Пусть вот этот ответит, — кивнул я на рядового.

— Зачем? — нахмурился лейтенант.

— Времени нет объяснять. Пусть отвечает, я проинструктирую. Танюш, переводи.

Таня кивнула, подобралась, поджав алые губы.

— Когда возьмёт трубку, — начал я, — пусть скажет, что унтер-офицер Брандт нажрался шнапса в стельку. Что отделение пьянствует, мол, нужно вмешательство начальства. Переведи: лишнее скажет — пуля в лоб.

— Сотников, ты что творишь? — вскинулся Потапов.

— Всё нормально, командир. Положись на меня.

Таня уже всё перевела рядовому. Тот побледнел, закивал и взял трубку. Заблеял в неё что-то торопливое, заискивающее. Трубка в ответ закричала, буквально заплевалась — я слышал, как далёкий голос захлёбывается от злости. Молодой немец вжал голову в плечи и снова забормотал. Потом связь прервалась.

— Ну что? — выдохнули все разом, поворачиваясь к Тане.

— Сказал, как Алексей велел, — проговорила она. — А с той стороны просили дать трубку Брандту. Он ответил, что унтер-офицер пьян и подойти не может. Тогда сказали, что разберётся обер-лейтенант лично. Всё отделение отправят на гауптвахту, а сюда пришлют замену.

— Вот и славно, — сказал я. — К нам скоро пожалуют гости. Долго прятаться всё равно не выйдет, так хоть урону побольше нанесём.

— Молодец, Сотников, — Потапов потёр подбородок. — Попробуем взять гостей по-тихому. Приготовиться.

Длинный дом, в котором мы засели, прикрывал своими стенами немецкие позиции от наших окопов на этом участке. Фрицы тут передвигались, не боясь фронтального обстрела. Зацепить их могли разве что снайперы и пулеметы с дальних флангов, потому группа фрицев во главе с офицером к нам и двинулась среди бела дня, хоть и с мерами предосторожности.

Я наблюдал, как они выбирались из развалин и перебегали от укрытия к укрытию, пригибаясь за обломками.

— Раз, два, три, — считал Ванька, прильнув к проёму. — Четыре, пять… О, давайте, давайте, дети сатаны. Чем больше, тем лучше. Десять, одиннадцать… Япона мать! Что-то многовато вас, ребятки.

— Командир, — обернулся он, — а всех по-тихому не выйдет, там их цельный табор, что блох на дворовой собаке.

— Пятнадцать. Двадцать, — досчитывал я. — По-тихому не получится. Подпустим поближе и уложим из пулемётов разом.

— Согласен, — коротко кивнул собранный, весь какой-то поджатый Потапов.

Он даже не заметил, что команду, фактически, отдал я, а не он. Уже стал привыкать прислушиваться к моим советам и пускать в дело.

Пленных мы снова выставили в проёмы — пусть пока себе мелькают, чтобы их камрады до последнего не почуяли подвоха. Я встал на втором этаже, в глубине комнаты, и приготовил карабин. Фрицы приближались. Снизу доносился приглушённый голос Потапова: без команды не стрелять.

Ванька стоял рядом, держа пленных на прицеле. Ткнул одного стволом в спину.

— Ближе к окну, сучье племя. И улыбайся, морда ты германская. И ручкой помаши. Маши, говорю, ферштейн?

Ванька показно изобразил улыбку, и унтер повторил. Натянул на лицо что-то среднее между ухмылкой и оскалом.

— Ох, Скрипач, до чего ж тупые эти фрицы, — хохотнул Ванька, но в голосе дрожала жилка.

Волновался парень. И правильно — к нам шло подразделение вдвое больше нашего.

И тут унтер рванулся к проёму и заорал во всю глотку:

— Halt! Hinterhalt! (Стой! Засада!)

Договорить, правда, он не успел. Ванька саданул короткой очередью — та-та-та, — и унтер дохлой ласточкой вывалился из окна. Слышно было, как воткнулась с металлическим лязгом его каска в грунт.

А фрицы на миг застыли. Офицер же испуганным тушканом метнулся назад. Смекнул, падла, раньше всех и на рожон не полез. А потом застрекотало с наших фронтальных точек — в дело пошли трофейные пулемёты MG-34, три штуки разом. Чертовски скорострельные они для этого времени.

Фрицы мигом попадали, кто-то пытался укрыться за обломками и грудами хлама. Некоторые кучи, за которыми прятались фрицы, оказались ненадежными и пулемётам вполне по зубам, тем более обстрел вели с трех точек, взяли в клещи. Кинжальный огонь с близкой дистанции, это что-то!

Бойцы ещё добавили из винтовок и автоматов, и так за полминуты шквальным огнем мы выкосили половину группы противника разом.

Офицер заячьими скачками уходил все дальше через развалины, вот он уже почти добрался до своих укрытий.

— Куда ж ты, родной, погоди… — зло процедил я сквозь зубы и повёл за его тушкой стволом маузера.

А лейтенант уже почти добежал до развалин. Еще буквально пара секунд — и бетонная плита его надежно скроет. Вот он делает последний прыжок и в душе, наверное, испытывает радость спасения, но не судьба. Мой палец неторопливо и плавно дожимает спуск.

Бах!

Офицер кувыркается через голову, распластывается серой звездой на плите и больше не шевелится. Пуля вошла точно между лопаток, перебив позвонки.

Гори в аду, херр официр.

Передергиваю затвор, выискивая следующую цель, а самого охватывает холодный снайперский азарт.

Наши бойцы тоже дают противнику прикурить. Расстреляв диск ППШ, Ванька, недолго думая, схватил гранату, выдернул чеку, размахнулся и метнул из окна. Разрывом накрыло сразу двоих, засевших за толстой балкой. Третий чудом уцелел, но тоже ненадолго. Вжавшись червем в землю, укрылся от осколков, но видно было, что здорово оглушило. Он пытался отползти, греб локтями, от стараний приподнялся чуть выше, чем стоило, и его скосила пулеметная очередь. Молодой фриц зарылся носом в грунт. Не дождется его какя-нибудь Хельга или Эмма.

Не нам о том горевать. Вас сюда не звали, «освободители от большевизьма».

С немецких позиций чуть с запозданием в ответ застрекотали пулеметы, но толку было чуть. Били неэффективно, потому как их группа как раз оказалась под перекрестным огнем — нашим и «дружественным».

Я же методично, как в тире, выбивал тех, кто высовывался и пытался еще отстреливаться.

Раз — каска пробита вместе с головой. Два — пуля вошла лежащему за бревном в ключицу и прошла куда-то дальше, пробив все нутро. Смертельная рана, если сразу не сдох, то скоро все равно окочурится. Три — один высунулся слишком сильно, вот и махом словил свинец в грудь.

За пару минут боя мы выкосили почти всех. Трое уцелевших не стали ждать участи сотоварищей, не выдержав, вскочили и, пригибаясь, рванули к своим. Двоих догнала очередь из MG-34 — срезала по ногам и спинам. Один с перебитыми ногами пополз дальше, цепляясь за камни, и я закончил его попытки выстрелом в затылок. Третий успел укрыться за покореженным, ржавым щитом листового железа. Я примерно прикинул его положение. Прицелился и выстрелил.

Продырявленная тушка немца вывалилась из-за щита. С такого расстояния мой карабин прошил эту листовую сталь без особого труда даже обычной пулей, не бронебойной.

— Победа! — заорал Ванька, когда всё стихло. — Что, выкусили? Вот вам!

Он смачно плюнул и сунул кукиш в проём.

— Уйди, дурак!

Я успел толкнуть его. Но грязная пилотка слетела с Ванькиной головы сбитая пулей. А потом с немецкой стороны с секундным запозданием щелкнул звук винтовочного выстрела, явно палили откуда-то с дальней позиции, потому как пуля обогнала звук. Морячок носил свой головной убор залихватски, набок, и теперь пуля его сбила, будто хотела поубавить спеси.

Ванька отшатнулся, присел под стену. Пощупал голову, встал и подобрал пилотку, покрутил в пальцах, пощупал дырки в ткани. Просунул в одну из них палец и ошарашенно пробормотал:

— Вот суки. Это как? Это кто?

— Снайпер, Ваня. Снайпер. По наши души прислали, хорошо хоть не с начала боя.

— Это ж дырка могла быть в моём котелке!

— Только не говори, что тебя бабкин заговор спас, — поморщился я.

— Нет, Скрипач… — Белый, как новая портянка, Ванька с трудом сглотнул. — Это ты меня спас… Век не забуду.

— Век не надо, ты лучше шайбой своей флотской не свети лишний раз, ладно? А то ведь могу и не успеть.

* * *

Пленного фрица, того, что оказался трусливее убитого унтера и просидел в углу весь бой, вжавшись в стену, мы снова связали. Всё, конец нашей маскировке.

После короткого, но крайне удачного боя у всех было приподнятое настроение. У нас ни одного убитого или раненого, а немцев положили больше двух десятков, да ещё и офицера в придачу.

— Рано радуетесь, ребятушки, — явно озабоченный старшина Коровин ходил с кислой миной. — Рано… Вон, Ваньку чуть снайпер не продырявил. Теперь фриц злой.

— Вот ты, Степаныч, как всегда, — Ванька махнул рукой. — Вечно всем настроение изгадишь.

— А я что? Я предупреждаю, — развёл руками-лопатами старшина. — Теперь они знают, что дом захвачен. Сейчас начнётся.

Но, вопреки пророчествам Степаныча, пока не начиналось. Стены у дома были толстые, миномётной батареей такой не возьмёшь. Нужны орудия покрупнее, а с этим у немцев на ближних позициях было туго: город разбомблён, завалы перегородили улицы, и подкатить к нам тяжёлую артиллерию поближе они не могли. Самим себе насолили.

— Шо, Танюша, испугалась? — Ванька повернулся к девушке. — У меня вон пилотку прострелили. Чуть не погиб геройски.

Он снова просунул палец в дырку и пошевелил им.

— Не испугалась, — спокойно ответила Таня. — Пуганая уже.

— О, таких смелых я люблю! — наконец, улыбнулся Морячок.

— Ну и люби себе дальше, — отрезала она.

Ванька насупился и отошёл. Я его тихо поддел:

— Что, моряк? А как же Нюрка? Ты же Нюрку выбрал.

— Нюрка — это на будущее, почти что жена, — нашёлся Ванька. — А это, так сказать, боевая подруга дней суровых. А на Нюрке женюсь, помяни мое слово.

— Ну да, — улыбнулся я. — Главное — в окна не высовывайся. Наш дом теперь снайпер пасёт.

Ванька сразу подобрался и на всякий случай отошел еще глубже в помещении.

— Ты откуда знаешь? Может, шальная была.

Я серьёзно покачал головой. Такими вещами не шутят.

— Шальная так точно не бьет. А эта пришла аккурат в твою башку. Стрелок бил наверняка. Просто смазал самую малость, и то потому, что я тебя успел толкнуть.

Сам я устроился в глубине комнаты, подальше от света, и стал смотреть в ту сторону, откуда прилетела пуля. Где-то там, в развалинах напротив, сидел такой же, как я — терпеливый и глазастый стрелок. И теперь у нас с ним была своя война на двоих. Личная…

* * *

Не прошло и получаса после боя, как телефон снова зазвонил.

— О, — Кузьма почесал затылок. — Неймётся им.

— Что делать будем, командир? — обернулся старшина Коровин к Потапову.

Тот задумался.

— Это уже нам звонят, — сказал я вместо лейтенанта. — Надо ответить. Танюш, давай.

Таня взяла трубку, спокойно и серьёзно ответила что-то по-немецки. На той стороне немец на секунду осёкся — видно, не ждал услышать женского голоса. Потом снова заговорил, размеренно и с важной расстановкой. Таня слушала, хмурилась, сразу же и переводила:

— Просят передать трубку старшему.

— Я не ферштейн. Пусть через тебя, — распорядился Потапов.

— Предлагают сдаться, — продолжала переводить девушка. — Обещают жизнь и горячее питание. Говорят, сопротивление бессмысленно.

— Ага, сейчас, разбежались, — фыркнул лейтенант. — Скажи им, Таня, что мы им покажем кузькину мать.

— А… как мне это перевести? — Таня растерялась.

— Ну… скажи, что сдадимся, когда рак на горе свистнет.

— Они и этого не поймут.

— Тьфу ты, — Командир хлопнул себя по колену. — Правильно Семибородов говорил — тупые они, фрицы.

— Так что сказать?

— А ты матерные слова по-ихнему знаешь? — встрял неугомонный Ванька.

Таня поджала губы. Мол, ни за что такого не произнесу.

— Передай им, — сказал Потапов негромко, — что русские не сдаются. И больше ничего.

— Die Russen geben nicht auf, — коротко и твёрдо проговорила Таня.

В трубке помолчали. Потом раздался щелчок, и связь прервалась.

— Ну всё, — буркнул Коровин. — Ждём гостей. Опять черти полезут.

— Да не каркай ты, Степаныч, — поморщился сибиряк. — Чай не ворона.

— А чего я, — не унимался старшина. — Дважды мы их по носу щёлкнули, в третий раз они умнее будут. С пушкой придут или с огнемётом. Помяните моё слово.

Я молчал. Степаныч был, допустим, в целом прав, хоть и зануда. Немцы теперь знают, что дом наш, знают, посчитали, сколько нас примерно, и в лоб больше не сунутся. Будут думать. А думающий враг опаснее храброго.

— Таня, — сказал я. — А голос в трубке — это кто был? Тот же, что утром, или другой?

Таня задумалась.

— Другой. Утром был помоложе, с этаким южным выговором, баварским, что ли. А сейчас — постарше, говорил чисто и спокойно так.

— Штабной, — сказал я. — Не из окопников. Звонил кто-то посерьёзнее. Значит, дом им нужен позарез.

— А чего он им так сдался, дом этот? — спросил Ванька.

— А ты в окно глянь. Только осторожно, из глубины. Видишь, как отсюда Волга просматривается? И переправа на левом в бинокль видна, как на ладони. С этой точки можно всю реку под контролем держать. Потому фрицы за него и цепляются. И потому мы его не отдадим.

Ванька послушно выглянул, держась в тени, и присвистнул.

— И правда. Вон катерок наш пошёл… как на ладошке.

— Вот именно, — сказал я. — Так что отсюда мы никуда.

* * *

Наступило затишье, но все знали, что немцы готовят что-то пакостное. Наши бойцы по очереди чистили оружие, снаряжали магазины.

Я продолжал досконально обследовать здание и вскоре взобрался на крышу, где быстро устроил себе удобную позицию на будущее. С крыши было видно воздушные бои за нашими окопами над краем Волги, в районе обрыва левого берега, к которому так рвался немец. Я наблюдал за происходящим в бинокль.

Накрыть переправу немцы пытались всеми силами, совершая днём один авианалёт за другим. Под правым обрывистым берегом ютилась не только точка переправы — там же стояли полевой госпиталь, командный пункт, блиндажи, врытые под самую кручу. Раненые, ожидавшие отправки на другой берег, в блиндажи не помещались и лежали прямо под открытым небом. Когда в небе появлялись немецкие самолёты, им только и оставалось ждать своей участи и надеяться, что в этот раз пронесёт. Иногда и правда проносило, а иногда нет.

Вот и теперь я увидел, как из-за облака вывалилась тройка «Юнкерсов-87», горбатые бомбардировщики с неубирающимися лапами в обтекателях, за то и прозванные «лаптёжниками». Машины перестроились, первый из них завалился в пике. Над рекой потянулся его душераздирающий вой. Пикировщик сбросил бомбу под самый берег, как раз туда, где был наш госпиталь. Кого и сколько накрыло, оставалось только гадать.

— Держитесь, ребята, — прошептал я одними губами, ведь здесь некому было меня услышать.

А «юнкерсы», по своей подлой привычке, выстроились в карусель, чтобы заходить на бомбометание по очереди.

Достать бы тебя, гад. Только из карабина самолёт никак не возьмёшь. Тем более «Юнкерс» — не фанерная этажерка, броня у него имелась, и тут стрелять, только душу травить. Я лежал, смотрел, стиснув зубы, и ничем не мог помочь.

И тут откуда-то сверху на «лаптежников» свалился одиночный советский истребитель. Его тусклый пушечный трассер на мгновение коснулся переднего Юнкерса, этого хватило. Оставляя за собой жирный шлейф черного дыма, немец со снижением ушел в сторону левого берега Волги и быстро скрылся за руинами прибрежных домов.

— Так его! Бей гадов!

Восторгу наблюдавшей за воздушным боем пехоты не было предела. Только что неуязвимый, несущий им смерть охотник, сам превратился в жертву. Оба оставшихся Юнкерса, как по команде, сбросили оставшиеся бомбы и, развернувшись, попытались удрать. Тем временем, истребитель вышел из пикирования, набрал высоту и и развернувшись зашел в хвост одному из «лаптежников». Немец пытался маневрировать, сбивая прицел, стрелок-радист активно огрызался из своего пулемета. Не помогло. Подойдя вплотную, истребитель со второй-третьей очереди таки сбил его. На этот раз дыма не было, бомбардировщик свалился в штопор, видимо был убит пилот, и на четвертом витке упал где-то в районе Мамаева кургана.

Пока Як разбирался со вторым, третий Юнкерс со снижением успел уйти на запад. Убедившись в отсутствии других целей, наш истребитель, судя по силуэту Як, качнул над городом крыльями и ушел на восток.

— Молодец, сокол, — пробормотал я. — Ну, спасибо тебе.

Поблагодарил, пусть он меня и не услышит.

* * *

Закончив с обследованием крыши, я спустился в подвал — осмотреться при свете коптилки, а не впопыхах, как раньше. В дальнем углу взгляд зацепился за нагромождение камней и битого кирпича, наваленных рядком. Не похоже было на случайный завал — кто-то складывал это нарочно, подперев крупными обломками с боков. Да и не было этого «бруствера» раньше.

— Ванька, — позвал я. — Это что у вас тут навалено?

— А, это, — Морячок сунулся следом. — Это, пока мы в норе сидели, командир велел бруствер накидать. Из чего было, из того и сложили — камни, кирпич. Мало ли, думали, найдут нас, так чтоб не перестреляли, как котят, да и от гранаты хоть какое прикрытие.

Я провёл ладонью по навалу — за ним, в самом углу, что-то темнело. Ночью на эту непонятку никто и внимания не обратил. Похоже наши ребята что-то откопали случайно, пока складывали стенку. Я отвалил пару камней и нащупал под ними холодную, явно ржавую поверхность.

— А ну-ка свету дай.

Ванька хмыкнул, запалил намотанный на палку лоскут трофейной шинели и поднёс. В неверном свете проступила широкая на вид старая труба. Уходила она под стену подвала и дальше, в землю.

— Коллектор, — сказал я. — Старый ливневый или еще какой. До войны дождевую воду с улиц отводил, не иначе.

— А может, заводской сток, — хмыкнул Ванька. — Аккурат к разрушенному предприятию направлено.

— Вань! Ну вы кроты! Ну вы молодцы!

— И чего? — Ванька почесал нос. — Труба и труба.

— А того, моряк, что идёт она от центра к реке, а значит, тянется как раз в сторону немецких позиций. Если не вся обвалилась, по ней можно пролезть фрицам в тыл и выйти за их спинами. Соображаешь, чем пахнет?

Ванька даже принюхался, а потом, шустро сообразив, присвистнул и уставился на трубу уже совсем другими глазами.

До Потапова я добрался через минуту. Лейтенант выслушал, спустился сам, осмотрел горловину, постучал, посветил внутрь немецким фонариком.

— Если она и впрямь выводит за их позиции, то это нам царский подарок, — проговорил он медленно. — Командарм Чуйков что велел? Бить малыми группами, по ночам. А тут готовый ход, подземный, и ни ракет тебе, ни пулемётов, ни простреливаемой нейтралки. Вылез за спиной у фрица, нашумел и нырнул обратно.

— Вот и я о том, — сказал я. — Только надо ее откопать. От бомб она местами наверняка завалилась.