В последнее время Жиле стал странно себя вести в отношении алкоголя. Мне кажется, он вообще бросил пить. Я бы не сказал, что он перестал сидеть в ресторанах, но я не вижу его с ракией[5] или пивом в руках. Его поведение сильно изменилось, например, теперь он сидит в ресторанах всего по полчаса, вместо пяти. Он стал гладить меня каждый день. Он чешет мне шею, скребет по ребрам, а иногда проходится указательным пальцем между глаз. Мне это показалось необычным, мы ведь друзья, для меня наше общение всегда было чисто мужским, без излишней нежности. А к такому я не привык. Хотя очень неплохо, когда он гладит меня указательным пальцем между глаз.

Кроме всего прочего, Жиле гораздо спокойнее, когда не пьет. Он меньше злится, меньше и тише говорит и гораздо больше времени проводит дома. Я не знаю, как мне больше нравится: как сейчас или как раньше. Я его люблю – а значит, люблю любым, так я решил на всю жизнь. Что касается меня, Жиле может делать или не делать что хочет, он моя пара. Его заслуга и вина есть во всем, что случилось в моей вселенской собачьей жизни.

С другой стороны, мне кажется, что Анчи обожает Жиле с тех пор, как он бросил пить. Она постоянно сидит у него на коленях, прыгает вокруг него и вся такая: любимый то, любимый это. Вдруг перестало быть проблемой то, что он ходит по дому в кроссовках, и то, что он раскидывает грязные салфетки, и то, что он никогда не отвечает на звонок домашнего телефона или, не дай боже, домофона. И если он устроил бедлам на кухне, пока готовил обед, то это уже не хаос, а творческий беспорядок. Его автомобиль больше не похож на бункер, теперь это симпатичная машина какого-то художника. Если бы я был больным занудой, то сделал бы вывод, что любовь Анчи к Жиле обратно пропорциональна количеству алкоголя, которое он выпивает за день.

А сегодня он принес корм для пожилых собак. Думаю, ладно, если я должен есть корм для пожилых, то для Жиле вообще нужна новая категория. Посмертная. Он насыпал этот новый корм мне в миску и сел на диван, чтобы поработать. Естественно, я даже не посмотрел на миску, а вместо этого сел перед Жиле, уставился на него и тихо зарычал. Так, полуопасно. А он пошел и насыпал мне еще корма для стариков и тем самым подлил масла в огонь.

Спокойно и по-хозяйски, как мне и следует, демонстрируя гибкость и молодость, я выскочил из окна, сел перед домом, чтобы немного остыть и не укусить его до крови в состоянии аффекта. Спустя какое-то время вышла Анчи и позвала меня назад в квартиру, дала мне рис с морковкой и каким-то мясом. Я ел медленно, глядя на Жиле более чем укоризненно.

Анчи все это время гладила меня по голове и говорила, что я еще очень молод. В итоге, наевшись, я заснул. И последнее, что я помню, пока засыпал, – это ужасающее осознание того, что я стал жертвой человеческого культа молодости и панического страха старости и смерти.

Если бы мой живот не был так набит, если бы все мое тело не занималось перевариванием, я бы точно принял революционные решения по некоторым вопросам. Но я этого не сделал, я провалился в сон, чтобы проснуться и стать еще глупее, чем когда засыпал.