Анчи вернулась домой. Теперь у Дуни есть сестра, которую зовут Маша. Грудничок. Грудничок как грудничок, ничего особенного. Но она здесь, и слава богу. Пипи не вернулась.

Я все еще так себе. Брожу. Пипи мне видится, как только я перестаю думать о том, что делаю. Плутаю. Слоняюсь по Дорчолу один. А мои даже не замечают, что меня нет. И правильно, Маша и минуты без них не может. Эти человеческие детеныши удивительно глупые. Если бы за мной кто так ухаживал, я бы стал чемпионом мира во всех дисциплинах. Хотя мне и так неплохо и, по сути, нет смысла становиться чемпионом мира в какой бы то ни было дисциплине.

Снега нет, хотя и холодно. Мое сердце смягчилось, и теперь я иначе смотрю на стаю, которая живет на улице. Когда на пса находят любовные муки, он становится чрезмерно чутким к чужому горю. Мне все время хочется плакать. Ужас. Если я таким и останусь, то уж лучше помереть. Вчера я согревал своим телом одного кретина, с которым мы уже сто раз сцеплялись. Он лежал у подъезда и ждал, пока кто-нибудь пустит его внутрь. Но никто его не пускал. Он выглядел плохо, злобно, а людям это не нравится. И пока я его согревал, мне все стало понятно. У него нежная душа, но жизнь научила его никому не доверять и всегда кусать первым. Он вообще ни в чем не виноват, его так научили. Он не знал ни доброго слова, ни нежности, все всегда в него кидали камни. Поэтому он и умеет только ненавидеть. Пока я его согревал, он так на меня посмотрел, что мне даже поплохело от его доброты.

Летом легко, летом всякий дурак выживет на улице. Зимой – ужасно. Зима не терпит. Зима убивает каждые пятнадцать минут. Зима медленно убивает собаку, и когда приходит ее судный час, то она, бедная, уже ждет не дождется – скорей бы пополнить ряды попавших по ту сторону жизни.

Я хочу сказать, что летом можете нас отлавливать, травить, ничего нам не давать. Но зимой, зимой наступает время перемирия, если, конечно, речь идет о нормальном мире. Да как вы можете не пускать собак в подъезд? Неужели они помешают, если одну ночь проведут на коврике у двери? Собачья жизнь – тоже жизнь, это еще одна живая душа на планете. Если у вас есть какое ненужное покрывало, то оставьте его под деревом или на углу, там, где оно не будет никому мешать, и какая-нибудь собачья душа его найдет, и оно спасет ей жизнь, чтобы вам было с кем цапаться летом. Я знаю одного типа со старого района, одного хвастуна, он живет на четвертом этаже в высотке, и он страшно ненавидит одну суку, которая живет там же между домами. Каждый день с пяти до шести утра она лает. И часто он вынужден это слушать, он представляет, как наймет снайпера, чтобы тот вышиб ей мозги, лишь бы она только замолчала. И зимой, и летом. Летом он делает вид, что не замечает ее, только иногда может обругать и сказать: «Дура». Но зимой, зимой он пускает ее в подъезд, и с тех пор, как одна соседка накормила ее до отвала, он ей и еду носит. Человек он странный, но, когда речь идет о Женевской конвенции, ему нет равных, никто так не уважает своего врага, как он.

И оставить где-то объедки – тоже не страшно. Если не хотите оставлять прям перед домом, то отнесите их подальше, туда, где нет никаких домов, пока идете из одного теплого места в другое. Оставьте, а кто-то съест и благодаря этому выживет.

А если этой зимой вы кого-нибудь спасете, если пустите его к себе в дом, если он начнет жить с вами, то вы увидите, что такое настоящая благодарность и преданность. Вы поймете, что для любви не нужны слова, достаточно взгляда, движения, вздоха или простого обнюхивания. Может быть, вы полюбите кого-то за то, как он нюхает тушеную курицу, – никогда не знаешь.

Пустите замерзшую собаку в дом, хотя бы на зиму, она поможет вам разобраться в этом бездушном мире.