Электронный пропуск. Дверное стекло с трещиной. Доска с расписанием и крашеные скамейки вдоль стен. Новая школа была ещё старее, чем прежняя. В холле пахло тряпками и хлоркой, в рекреации висели выцветшие фотообои с берёзами, на лестничных пролётах под ногами скрипел коричневый кафель. И всюду толпы людей. Слоняющихся, бегущих, кричащих.

Маргарита ненавидела давку в раздевалке, приходила за полчаса до первого урока – повесить куртку, пока никого нет. Уходила, когда последний урок давно заканчивался, – чтоб забрать куртку, когда в раздевалке пусто. Одевалась и медленно шла в цветочный.

Скрип кроссовок по линолеуму. Эхо и стук мяча в спортзале. Хлопанье дверей. Крики и хохот, звонки мобильных, постоянная лента клипов на чужих телефонах. Дребезжащий, ввинчивающийся в мозг звонок.

После упорядоченной колонии звуки били по ушам, всё мелькало, кружилась голова. В первые дни Маргарита шарахалась от людей, забивалась в угол на переменах. В классе устроилась за предпоследней партой у стены. Села бы за последнюю, но там обитал местный чудик, весь в перхоти и вонявший по́том.

Скрип маркера по доске. Крошки мела. Ветер, врывающийся в открытую форточку. Грязно-жёлтый тюль, встающий парусом, и облупленный подоконник. Запах макарон с подливой.

В библиотеке ей выдали учебники, которые из-за года издания сильно расходились с теми, что были у одноклассников. Маргарита смотрела в правила и параграфы и не понимала ничего. Числа двоились, мысли путались. Одну из одноклассниц звали Галя. Когда её вызывали к доске, Маргарита вздрагивала, слышала: Гляибля.

На неё почти не обращали внимания, в основном сторонились – словно её не было. Только учителя говорили «Чёрных» во время переклички. Всё. Может, им дали такое указание: не трогать её. Может, считали прокажённой, в конце концов, все в классе знали, откуда она пришла. Иногда Маргарите казалось, что на неё оглядываются, показывают пальцем, когда она не видит. Шепчутся, когда не слышит.

Ей было всё равно. Она была счастлива, что за ней не следят, не трогают. Она шла в школу – и не было конвоя.

* * *

Скрип и металлический звон входной двери. Запах затхлого и осеннего в прихожей – что-то вроде грибов и подгнивших яблок. Слабый свет из маминой комнаты, витражное стекло, бычки в пепельнице на комоде под зеркалом. Стук бело-жёлтых бусин на шторе, шаги, тёмный коридор, шкаф, похожий на гроб.

Дома было хуже. Мать почти не разговаривала, много пила, совсем как в прежние времена, засыпала иногда, пьяная, на унитазе. Отчим её бил. Попытался избить и Маргариту – за прошлое. Когда он подошёл в первый вечер, толкнув перед собой волну перегара, Маргарита оскалилась:

– Не подходи.

– Ты у меня деньги спёрла, сучка.

Надо же. До колонии он держался как-то, сучкой её не обзывал. И мать не обзывал. Что тут у них случилось за эти годы?

Маргарита ответила – хотела, чтобы звучало холодно и спокойно, но голос всё равно дрогнул:

– Я не трогала.

– Спёрла, – протянул отчим. – Спё-орла.

– Я не трогала твоих денег!

Отчим занёс руку, и Маргарита отреагировала любимым приёмом слабой и мелкой Лены: прыгнула вперёд и вцепилась в чужую ладонь зубами. Отчим стряхнул её, как тряпку. Она отлетела к стене, ударилась о стол.

Закричала мать, а отчим стоял, покачиваясь, ошарашенный: раньше она только убегала, не нападала. Маргарита вскочила. Вдохнуть получилось не сразу, но всё-таки получилось. Она вцепилась в стол и замерла, боясь дёрнуться: злоба шевелилась внутри, раскаляясь. Поднимала голову, как змея. Нельзя было выпускать её. Нельзя, чтобы снова случилось, как с Галей.

– Ты должна тише воды ниже травы быть, – говорила Мигрень, когда они ехали из колонии. – И дома, и в школе. Никаких драк, никаких скандалов. Про УДО не забывай!

Было бесполезно объяснять, что это отчим. Бесполезно пытаться вырваться или защититься. Вырваться Маргарита могла только в одно место – обратно. У УДО было четыре условия: жить дома, раз в месяц отмечаться у инспектора ПДН[5], нормально учиться и не отсвечивать.

Зато не было конвоя.

* * *

Сладковатый прохладный запах лилий. Тяжёлый, холодный – роз. Резиновый влажный звук, с которым открывается холодильник. Сломанные хризантемы. Земля в горшках. Запотевшие стёкла, контейнеры и ножи.

В цветочном было лучше, чем дома и в школе. Маргарита сметала щёткой обрезанные стебли, листья, плёнку. Мыла полы, стёкла холодильника и окна. Вытирала пыль со столов и зеркал. Раз в неделю драила с раствором флористический стол и микроволновку в комнатке за салоном. Отмывала «Кристафлором» контейнеры, ножи, секаторы и очиститель стеблей.

Магазин назывался «Цветочный дворик». Маргарита называла себя «цветочный дворник». Иногда её посылали ломать ветки лиственницы в сквере за магазином, чтобы добавлять их в букеты.

По дороге домой Маргарита стояла на светофоре, рассматривая небо. Полосы заката. Птицы. Чей-то смех, голоса, грязный кофейный запах, въевшийся в волосы. Жирная чёрная весенняя земля на ботинках. Окна квартиры. Тоска, прохладная, как запах в цветочном. Пустота, гулкая, как эхо в спортивном зале. Налёт и страх, как першение в горле, как накипь в чайнике.

На алгебре Маргарита вырвала из учебника схему с гиперболой на координатной плоскости. Закруглила верхнюю ветвь, дорисовала пряжку. Получился ошейник. Вечером она набрала Ижку, которая научила её набивать партаки, а вышла месяца за три до Маргариты, ещё когда Лена была жива.

– Привет. Сможешь набить ошейник?

Ижка согласилась. Вечером, закончив мыть пол во «Дворике», Маргарита, не заходя домой, пошла к ней. И не было конвоя.