– Всё очень просто, – сказала Лена, вытаскивая из-под досок лопату. – Предельно. Есть пропасть. Есть шар, который в неё катится. И есть чудо.

Лена не удержала скользкую лопату и уронила. Маргарита не успела подхватить, и на грохот выглянула надзирательница. Лена крикнула:

– Всё в порядке, Мария Ивановна! Просто лопата упала.

– Зачем вам лопата?

– Мы яблони будем сажать.

Мария Ивановна убралась обратно в каморку. Лена дождалась, пока там забормочет телевизор, поправила съехавшую косынку и продолжила:

– Чудо приходит в самый последний момент. Это классика жанра, сюжет Пасхи.

Маргарита не очень помнила, в чём сюжет Пасхи, но перебивать не хотелось. По тесному внутреннему двору гулял ветер, было зябко. Она плотней запахнула куртку, машинально проверила, на месте ли нашивка с фамилией. Лена подняла лопату и сунула ей в руки:

– Пошли.

Сама она взяла тяпку и лейку. Расстегнула куртку и вытерла лоб. Пока они тащили инструменты, Маргарита гадала, какое кино сейчас смотрит отряд. Особого смысла в этом не было: она всё равно не там, с ними, а здесь, с Леной, – прёт на себе лопату. Но она бы и не такое пёрла, лишь бы не оставаться одной. Там, в отряде, можно было оказаться одной даже среди тридцати человек. Там всё ещё могла подобраться Галя. Здесь, с Леной, безопаснее. После всего, что осталось в школе, после оглушённости первых недель в колонии знать, что ты с кем-то… ну, как когда мама в детстве прощала, переставала ругаться. Даже нет, сильнее. Быть с кем-то значило быть защищённой от себя. С кем-то, кто знал, что ты убийца, и всё равно звал сажать яблони.

Маргарита не могла представить, что Лена тоже убийца. Что она покалечила кого-то, или ограбила, или обманула. Была уверена, что Лена попала сюда случайно. Но Лена ничего не рассказывала.

Над головой, в рамке из колючей проволоки, бежали тучи. За углом хозблока Лена остановилась и посмотрела в небо.

– Надо успеть до дождя, а то потом в грязи придётся барахтаться.

– Где копать? – спросила Маргарита, прислоняя лопату к забору у курятника. Закатала брезентовые рукава – из-под правого выглянула змея. – И что насчёт чуда-то?

Лена ногой раскидала камешки, ткнула носком ботинка в четыре места.

– Тут. Тут. Вот тут и вот тут. Минимум на расстоянии метра. По поводу чуда… – Она снова задрала голову, рукой нащупала черенок лопаты. – Ну, в последний момент – в смысле, тогда, когда уже без чуда никак. То есть ты сделал всё, что мог. Вот просто всё. А зло оказалось сильней. И вот в этот момент происходит чудо. Но только с условием, что ты реально сделал всё, что мог. Совсем всё.

– Сурово, – буркнула Маргарита, отбирая у Лены лопату и втыкая остриё в землю. – Блин, как камень! Мы сто лет копать будем. Может, всё-таки дождя подождём?

– Я ж тебе только что объяснила, – с досадой сказала Лена. – Чудо – только когда ты приложил все усилия. Какое, извини, пожалуйста, чудо к тебе придёт, если ты просто дождёшься подходящих условий?

– Я дождусь дождя, и мне не надо будет чуда. Я буду просто копать.

Лена посмотрела на Маргариту, как смотрела на мелких, которые воровали диски с фильмами из комнаты отдыха. Вздохнула:

– Рита, я же не заставляю. Ни копать, ни слушать меня. Ты сама предложила. И сама спросила.

– Маргарита, – поправила она, и что-то ёкнуло: вдруг оттолкнёт Лену резкостью?

– Прости. Прости, Маргарита. – Лена улыбнулась, задумчиво посмотрела, будто приглашала рассказать, что не так с кратким именем. Маргарита качнула головой, раздираемая раздражением на себя, на Лену, на эту каменную землю и тупую лопату, на орущих ворон и маленькие кривые саженцы, которые привезли Ленины родители к её дню рожденья. Жалко, что нельзя было их увидеть. Любопытно, Лена в отца или в маму такая тонкокожая, уязвимая, какая-то совершенно непроницаемая? Упёртая в свои принципы, как осёл…

– Лена, я правда не понимаю. Окей, чудо, Пасха, всё остальное. – Маргарита ещё раз ткнула лопатой в землю. – Но тут же совсем другая история. Тут просто здравый смысл.

– Ты не так смотришь. – Лена забрала лопату, снова поправила под подбородком косынку. – Ты смотришь только в сейчас. А надо в дальше.

– Я дальше конца срока не вижу. А до конца каждый день одинаково.

Лена улыбнулась:

– Чудо может прийти, когда, например, три яблони не приживутся, но четвёртая приживётся. Или если летом будет сухо, и они почти-почти засохнут, но всё-таки не засохнут. Или когда нас тут не будет, и они почти-почти погибнут, но всё-таки не погибнут, потому что кто-то решит ухаживать за ними вместо нас.

Маргарита закатила глаза, взяла лопату и со всей силы вонзила в землю. Лопата ушла едва ли на пару сантиметров. Маргарита надавила подошвой.

– Тут трава просто дикая. Сухая и цепкая. И камни.

– Надо сначала выполоть, – согласилась Лена, взяла тяпку и встала на колени. Маргарита опустилась на корточки рядом, стряхнула с Лениной спины щепки – видимо, нацепляла в каморке, где хранились лопаты. Стали полоть. Шумел ветер, из окна комнаты отдыха доносились голоса и музыка. Маргарита вспотела, под ногти забилась земля, в рот и в глаза – пыль. Лена, напевая, дёргала осот и пырей.

– Что ты там поёшь такое?

– А… – Лена смутилась. – Тебе не понравится.

– Да уж скажи, раз поёшь.

Косынка у Лены совсем съехала, узел оказался где-то под щекой. Волосы выбились, их трепал ветер. Зажёгся прожектор на вышке, и в этом свете у Лены на носу заблестели веснушки – как гречневая шелуха.

– Я потом скажу. Я спою тебе, ладно? Утром.

Они так и не выкопали ямки под саженцы, только убрали траву. Решили вернуться завтра, но на следующий день хлестал дождь, отменили даже прогулку – нечего было и пытаться отпроситься во двор в личное время. Тогда Лена предложила:

– Пойдём в библиотеку?

– Иди. Я щас.

Маргарита взяла у дежурной иголку с ниткой – надо было зашить штаны. Когда вошла в библиотеку, Лена уже сидела у окна со старой гитарой.

– Я спою. – Услышав, как хлопнула дверь, Лена подняла голову. – Но ты, пожалуйста, не смейся.

– Твоя, что ли, песня? – устраиваясь поближе к лампе, спросила Маргарита.

– Нет. Но всё равно. – Лена погладила деку, всю в отпечатках пальцев. – Ну… слушай.

Какое-то время она перебирала струны. В библиотеке пахло старыми книгами, трещала лампа. Лена начала наконец тонким срывающимся голосом:

Маргарита прислушивалась из вежливости, вычленяя из гула на улице стук дождя и карканье ворон. Зашила штаны, покосилась на кое-как державшуюся нашивку у Лены. Отложила нитки и сама не заметила, как начала слушать по-настоящему, ловя слова, чего-то смущаясь. Что-то задевало в этой песне: то ли Ленин голос, то ли безнадёжное одиночество, от которого внутри самой мелодии был впаян какой-то медикамент. Маргарита слушала и вспоминала, как однажды разодрала кожу на коленках в клочья, а потом бабушка меняла пластырь, и было сначала больно, дёргало по колену, по всей ноге до кончиков пальцев, а потом, с новым пластырем, приходила прохлада и немножечко утихала боль.

Лена пела как-то так, что это было невыносимо и притягивало одновременно. Маргарита не понимала, хочется ей подпевать, или спрятаться, или отвернуться, или, наоборот, запомнить и слова, и голос. Она подалась вперёд, что-то упало, и она вспомнила, что держала на коленях штаны.

– Может быть, тебе покажется, что она странная, – сказала Лена, не прекращая перебирать струны. – Но, я думаю, эта песня – как будто вслух признаться, как мне страшно и одиноко. Никто в мире не может сказать, кончится ли это, права ли я. Но вот песня может. И говорит. Здорово, да?

Маргарита кивнула, прислушиваясь к эху. Попросила взглядом: дальше.

* * *

Всю неделю лил дождь, двор превратился в месиво. Потом ударили холода, земля замёрзла и затвердела. Никто не сажает яблони в холода – и Маргарита с Леной тоже не стали.

К тому же Лена решила поучиться на пекаря. Она, наверное, пошла бы и в местную самодеятельность, от принудительных концертов которой у Маргариты раскалывалась голова, и в токарную мастерскую, если бы такая была. Но в женской ВК[3] были только кексики – учёба на пекаря. А в самодеятельности были одни активистки[4], которых Лена обходила по дуге, морщась. Оставались только кексики.

– Какие ещё кексики? – шёпотом возмущалась Маргарита перед построением. – Тебе школы мало? Тебе библиотеки мало? Ты лучше нашивку нормально пришей, оторвётся, опять выговор получишь! Кексики ей!

И всё-таки она пошла следом за Леной, и после школы, перед швейкой, они стояли в фартуках и косынках и раскладывали тесто по формам. Лена напевала:

И Маргарита опять чувствовала то самое: разрывалась между желанием вслушаться и спрятаться, словно это был очень яркий, очень чистый свет. Она и не думала раньше, что так может быть с музыкой, да ещё в кухонном грохоте, звоне, когда руки в тесте.

– Я иногда думаю, – чуть покачиваясь в такт мелодии, шепнула Лена, – что эта песня как переданное вперёд добро. Ну, как мы яблони посадим, а яблоки будет есть кто-то другой, позже. Я её услышала ещё до всего, до колонии… Я тогда просто слушала, ещё не знала, что она вот такой станет для меня, будет вытягивать. Как чья-то рука из будущего.

– Лен, за что ты тут? – Вопрос прозвучал резко, не к месту, но Маргарита не выдержала, зацепилась за Ленино «до колонии». Она уже не раз спрашивала, но Лена так ловко уходила от темы, что Маргарита и не настаивала: в конце концов, у каждой свои татуировки. Но вот, не выдержала.

Лена залила остатки теста в последнюю форму. Ответила следующей строчкой:

– А в промежутках становится жутко – прости, дорогая, мне некуда больше идти.

И снова Маргарита ничего не узнала.

* * *

Чем дольше она смотрела на Лену, тем отчётливей видела лезвие, по которому та бежит.

Лена, сверкая глазами, обличала мелких, которые после дежурства швыряли консервные банки за стену:

– Что, свинья, да? Свинья? Иди ещё одну банку брось и хрюкнуть не забудь!

Лена отговаривала Аню из десятого лезть на стену. Это расценивалось как попытка побега, за такое прибавляли срок. Если бы прибавили Ане – по возрасту увезли бы во взрослую колонию. Туда её родителям было ближе ездить на свидания.

– Аня, ты между небом и землёй выбираешь. Либо терпишь ещё полгода без свиданий и выходишь, либо ещё три года на взрослой зоне со свиданиями. Ты дура? Ань, ты реально дура?

Лена шла стыдить девятиклассниц во главе с Ижкой за то, что издевались над котом, рождённым на зоне:

– Вы забыли три вещи, дамы. Первое: тут камеры. Второе: то, что вы ему уши прокололи степлером, стоит от пяти до пятнадцати тысяч. Это не я придумала, это в КоАПе написано. За сколько вы столько зарабатываете? За полгода? Вот и будете расплачиваться полгода, заодно в ШИЗО поскучаете за то, что степлер свистнули. Третье: я умею писать и помню, где стоит ящик для обращений. Так что не надо думать, что это блеф.

Маргарита, когда могла, ходила за Леной тенью, чтобы вовремя оттащить, прикрыть. В гневе у Лены отказывали тормоза. Маргарита уверяла себя, что просто не хочет, чтобы однажды Лена тоже вытолкнула кого-нибудь из окна.

Весной она следом за Леной написала заявление на сдачу экзаменов. Русский, математика, обществознание – Лена собиралась на юридический.

…Такая яркая, такая зелёная получилась весна, даже здесь, в рамке из колючки. И за всеми делами – школа, швейка, кексики, Ленины стычки с несправедливостями – было почти некогда думать о себе и о прошлом.

Временами Маргарите казалось, что Лена – пришелец из другого мира. Всеми этими песнями, кексиками, яблонями она держится, но скоро оторвётся и улетит. От этой мысли окатывало холодом, очень страшно было снова остаться одной. Без Ленкиного птичьего голоса, без руки из будущего, из которого едет эта запаздывающая маршрутка.

* * *

Экзамены они не сдали, как и не посадили яблони. Маргарита завалила, а Лену в гипсе – снова схлестнулась с активистками – никуда не пустили. Лена видела, как они били стёкла в подвале. На угрозы, попытки подкупить и заткнуть не реагировала, заявила, что обо всём расскажет надзирателям. И рассказала. Но активистки, перед тем как отправились в ШИЗО, подкараулили её у хозблока и набросились.

Маргарита услышала шум ещё от дверей. Ругая себя – нельзя было Ленку отпускать, дура, вот дура, она пять метров спокойно пройти не могла, а? – пошла, потом побежала на голоса.

Их окружили кольцом между сараями и помойкой: Лену и трёх девок-стукачек из активисток, которые сотрудничали с администрацией – следили за порядком и били за всё подряд. Проталкиваясь, в щели между спинами Маргарита разглядела, как мелькают чужие ноги, молотят воздух и что-то внизу на мёрзлом асфальте. Аня сказала:

– За подвал бьют. – Хотя было и так понятно.

– Не. За то, что в каждой бочке затычка.

– Лезет поперёк всех, вот и огребла.

– Да она тут сама главная активистка, блин.

Никто не кричал: активистки работали молча, а Лена только охала при каждом ударе. Маргарита, тяжело дыша, прорвалась наконец вперёд и застыла. Картина была не новой: тело на асфальте и кровь.

Лене с размаху заехали ботинком в бок. Что-то хрустнуло. Кто-то сплюнул:

– Ёб твою мать!

Кто-то советовал:

– По голове не бей.

Лена попробовала подняться и получила кулаком в лицо. Маргарита дёрнулась вперёд, чья-то рука ухватила её за локоть:

– Куда лезешь? Это их разборки!

Маргарита вырвала локоть, но ноги стали свинцовыми. Не получалось шагнуть.

– Сдохнешь! – зашипела Лене одна из активисток. – Думаешь, умная? Думаешь, умная, блядь?

Маргарита стояла не двигаясь, а внутри вскипало прошлое, она видела перед собой Галю, её подпевалы галдели вокруг. Маргарита задыхалась, будто её саму пнули в бок.

– Застремалась, Ритка? – бросила Галя и рассмеялась прокуренным резким смехом. – Зассала? Боишься, что УДО не дадут?

Всё снова было как в толще воды, в мутном пузыре, а та девка, которая вроде была поспокойнее остальных, поднимала теперь кирпич. Откуда он тут? Ровный какой, мелькнуло в мыслях.

– Она ж убьёт её! – ахнул кто-то.

Маргарита, преодолевая себя, не шагнула – почти толкнула себя вперёд. И поняла, что стоит на месте. Ещё одна Галя. Ещё раз там, в тупике коридора возле окна. Лена перешагнула черту, а Маргарита застыла.

Заорали, засвистели сзади, все бросились врассыпную, только Лена осталась на асфальте, лицо в крови, с налипшими волосами. У неё были раскинуты руки, как будто она даже не пыталась закрыться, а собиралась прыгать куда-то в другой плоскости.

Кто-то рывком отодвинул Маргариту, Лену окружили, потащили куда-то. Маргарита смотрела на тёмное пятно на асфальте. Прошлое наплывало, нагибало к земле.

Она всё пыталась спасти Лену от чего-то, что бродило рядом, – сама не понимала от чего. Какое-то чудовище, оно дышало в потёмках, рыскало по колонии, по всему миру. Против него, во всех его лицах, как будто была одна Лена. И Лена не испугалась, не спряталась, когда оно вышло на свет тремя активистками. А Маргарита застремалась. Зассала. Потому что УДО обещали. Потому что Лена простит. Потому что она трусливая Рита, мразота, чмо.

Все уже разошлись, а её выворачивало раз за разом на то место, где Лену били.

* * *

Когда Лене стало лучше, её перевели в общий лазарет. В первый же день Маргарита зашла к ней вечером, сразу как отдежурила по кухне. Лена лежала, глядя в окно. За решёткой качались ветки и сгущались сумерки. Она была вся в бинтах, левая рука в гипсе, полголовы острижено. Царапины на лице схватились коркой, и выглядело это жутко.

– Э‐эй. Лен.

Лена повернула голову. Маргарита осторожно присела рядом, стараясь, чтобы матрас не дёрнулся. Ей сказали, Лене до сих под колют обезболивающее: сломаны три ребра, рука, челюсть, повреждены коленные чашечки. Лена рвалась на экзамен даже в таком состоянии, но из-за лекарств в голове стоял туман – так она написала Маргарите, когда смогла держать ручку.

– Приветик.

Где-то высоко была приоткрыта форточка. В лазарет доносились запах дождя и шум с дороги. Ветки мотало ветром, по стенам прыгали тени.

«Ты тут как?» – хотела спросить Маргарита, но сказала совсем другое:

– Ты мне так и не рассказала, чем песня закончилась. Про маршрутку.

Лена пошарила глазами по потолку, будто искала там текст. Пообещала:

– Я тебе напишу потом. Завтра.

– Завтра, – кивнула Маргарита. Слово было как заклинание, что Лена точно напишет. А ещё как камушек во рту. Ещё пятьдесят четыре «завтра», всего пятьдесят четыре дня, и…

Ей все говорили: не считай. Но оно как-то само считалось с тех пор, как сказали, что получилось с УДО. Несмотря на то что экзамен завалила. Кексики помогли – адаптация, позитивная деятельность. И ещё Мирра вроде как поспособствовала, собирала какие-то документы.

Маргарита пыталась оправдываться перед собой: влезла бы тогда, вступилась – ничего не изменилось бы, обе бы огребли, а об УДО и речи б не было, и Миррины усилия бы тоже пошли прахом. Мысленно огрызалась, спорила с внутренним голосом, который оказывался иногда голосом Лены. Бесилась. Шла в ларёк, покупала на деньги со швейки конфеты, передавала в лазарет. Не знала, что ещё может сделать.

Она и теперь не знала. Нащупала Ленину руку под одеялом:

– Спи давай. Выздоравливай.

– Ага.

– Ну… пойду, что ли. – Поднялась. Сглотнула. Снова села. – Лен. Лен, прости.

Лена вздохнула. Тихо спросила:

– Ты из-за драки, что ли?

Маргарита не ответила. Не смогла ответить: было стыдно и грязно.

– Это же механизм жестокости. – Лена шевельнулась, пробуя достать руку из-под одеяла. – Он показывает, как бывает, когда все просто стоят и смотрят. Ты одна бы ничего не сделала.

– Но ты же пыталась сделать. Одна, – выдавила Маргарита.

Лена усмехнулась, скривилась от боли и ответила так же, как тогда в кухне:

– Прости, дорогая, мне некуда больше идти.

Она продолжала упорно вытаскивать руку из-под одеяла. Побледнела, на лбу заблестел пот. Маргарита хотела помочь – и не стала: не было у неё на это права после того, как она не помогла там. Лена сама вытащила наконец руку и потянула к ней.

– В смысле – некуда? – пробормотала Маргарита. – Лен, ну ты чего? Выздоровеешь. Вернёшься. Что за упаднические настроения? Освободишься, потом домой…

Лена не спорила. А Маргарита подумала, что так и не знает, за что Лена сидит. Сколько ещё ей. Может, она не домой поедет отсюда, а во взрослую колонию. Может, она вообще говорила не об этом – «некуда больше идти». Стало страшно, когда Маргарита представила, о чём это может быть. Это было как будто признать вслух беду.

– Я тебе нашивку нормально пришила. Теперь не отвалится.

– Спасибо.

Через неделю Лену навестили отсидевшие в ШИЗО активистки. После их визита её быстро перевели в вольную больничку. Маргарита получила письмо.

«Я тебе не дообъяснила про пропасть и шар. Шар – это всё вокруг, все мы, весь мир. Он катится в пропасть. Мы не можем остановить это – остановить это может только чудо. Но мы можем попробовать задержать падение, чтобы чуда дождаться».

Дальше шёл список учебников, которые Маргарита должна достать, если хочет пересдавать общагу. В конце была приписка:

Маргарита сначала подумала, что это какие-то Ленины стихи. А потом поняла, что это окончание песни про маршрутку. Она называлась «Десятый вальс». Маргарита дочитывала, а в голове Ленин голос напевал негромко, долетая из лазарета:

Маргарита слушала и думала: к кому обращалась Лена? За что она села? Почему одиночество и страх такие огромные, почему люди такие крохотные по сравнению с ними? И никто в мире не мог сказать, кончится ли это хоть когда-нибудь.

* * *

Как только установилась погода, Маргарита пошла раскапывать лунки у хозблока. Приходилось то и дело отгонять кота – он всё норовил прыгнуть на лопату. Пот катил градом, Маргарита не столько копала, сколько разбивала мёрзлую землю. Только идиот сажает яблони зимой – но очень важно было сделать это быстрей, чтобы Лена выздоровела.

Маргарита искала в библиотеке что-то по садоводству, но нашла лишь, что сажать надо весной или осенью, в остальное время для саженцев это стресс, меньше шансов прижиться. Подробных инструкций тоже не было, поэтому сажала так, как казалось верным. Воткнула в ямы деревянные палки, поставила рядом саженцы, расправила корни. Это были уже не те, что они не посадили в прошлый раз. Ленины родители привезли новые, когда приезжали к Лене в больницу. Тоже, блин, придумали: притащили зимой.

Маргарита привязала саженцы к палкам, присыпала землёй и полила. Закончив, постояла, разглядывая берёзы над проволокой и грязь под ногтями.

Вечером тридцатого «завтра» она говорила по телефону с Леной. Лена была бодра, рассказывала, что познакомилась с соседкой по палате – криминалистом. Говорила, что будет пересдавать обществознание на следующий год. Спрашивала, как кот. Маргарита сказала, что кот в порядке и что она посадила яблони.

Сорок третьего «завтра» ей передали, что Лена умерла в больнице: что-то с почками, осложнения после травмы. Это было так резко, так нереально, что Маргарита не могла взять в толк: как так? Лены нет. Лены больше нет. Да не может такого быть. Перепутали что-то. Срок кончился, и родители забрали. Или сбежала – Лена терпеть не могла больницы, она сама говорила. Не может такого быть, что Ленки нет. Голос же есть.

Утром пятьдесят четвёртого «завтра» Маргарита пошла к хозблоку. Три яблони подсохли, но вроде держались. Она положила ладонь на ствол четвёртой, стараясь не нажимать сильно. Ствол был шершавый, к нему прилипли какие-то крошки, под корой ворочались соки.

– Чёрных? Остаться решила? – окликнула воспитательница.

Уйти означало окончательно согласиться, что Лены нет. У Маргариты как будто кусок выдирали из сердца при этой мысли. Но что она могла сделать?

Она внимательно посмотрела на яблоню, запоминая. Пошла за вещами.