– Дёма, пусти?

Демьян притаился. Плотная бархатная скатерть свешивалась до пола, рядом он положил диванные подушки – так, чтобы свет лампы, которую он поставил на пол, не пробивался наружу. Если Ляна не заметила его, может и отстать.

– Дёма!

Он вздохнул. «Не заметила», «может и отстать». Про кого угодно, не про Ляну.

– Ну что тебе опять, а?

Он приподнял край скатерти. Ляна просунула голову внутрь, под стол, и её лицо расплылось в широкой улыбке:

– Пусти?

– Спрячешься от тебя, – проворчал он, давая ей место. Иляна втиснулась под стол, потянулась задёрнуть скатерть. – Да не трожь… Опять опрокинешь всё.

Ляна послушно уселась на его подушку, косясь на учебники. Демьян задёрнул скатерть, под столом воцарилась розово-рыжая душноватая полутьма. Он не стал сгонять с подушки Ляну, но вытащил из стопки, на которой стояла лампа, «Ёжика в тумане».

– На. Это тебе больше понравится. Учебник отдай.

Ляна, уже успевшая завладеть литературой за пятый класс, охотно поменялась на «Ёжика». Демьян взял карандаш, продолжил читать, подчёркивая и делая на полях пометки. Минут десять «Ёжик» гарантировал. Но не более.

Снаружи, с кухни, доносился запах готовящегося супа. Мама с кем-то разговаривала по телефону, смеялась. Потом позвонили в дверь, пришёл отец. Демьян вполуха послушал их разговор – про работу, про родительское собрание, про какой-то семейный фильм, на который отец предлагал сходить всем вместе. Подумал, что, может, Ляна уже и высидит полтора часа в кинотеатре, и вернулся к фольклору и жанрам. Ненадолго: Лянка опрокинула лампу.

– Вот что с тобой будешь делать, а, Лянка…

– У вас там всё в порядке? – окликнула мама, привлечённая грохотом.

– Нормально, – ответил Демьян.

– Мы мотыльки! – весело добавила Ляна.

– Это ещё почему? – пробормотал он, ставя лампу нормально.

– Мы как будто под абажуром.

И правда, похоже. У деда в квартире стоял старый торшер, вроде как ещё бабушкин, с розово-оранжевым колпаком, бархатным, с кисточками, сшитым будто из той же ткани, что и их скатерть. Летними вечерами, если открыть форточку, мушки и комарьё налетали ровно под абажур, метались там возле лампы. По ткани скользили тени, снаружи это было почти как мультик – Лянка залипала похлеще, чем на «Ёжика».

Сейчас она улеглась на пол, устроив книгу у него на коленях, покачивала ногой в носке с дыркой.

– Кудряхами своими не щекочись.

Она засмеялась, погружённая в буквы. Он, не отвлекаясь от учебника, потрепал её по пушистой макушке. Его это забавляло: будто пружинки трогал или овечью шерсть.

– Мотыльки, борщ будете? – заглянула минут через пять мама.

– Будем, – встрепенулась Ляна.

Демьян закрыл литературу, потянулся, насколько позволяло пространство. Тоже кивнул. В этот же момент раздался звонок, отец открыл дверь, и с покашливания, с приветствия, со знакомого стука сумки об пол стало понятно, что пришёл дед.

– Мам, – напряжённо спросил Демьян, – а за хлебом сходить не надо?

Мама покачала головой, шутливо потянула его за руку из-под стола, но по глазам её Демьян видел, что она всё понимает.

– Пошли руки мыть, Лянка, – вздохнул он.

В ванной Ляне вздумалось пускать мыльные пузыри сквозь колечко из пальцев, и он поддался, навёл мыла, стал пускать вместе с ней. Не то чтобы он фанател от таких вещей, но очень уж хотелось оттянуть встречу с дедом.

– Привет, Ляночка, здоро́во, Демьян, – поздоровался тот, когда они наконец появились в кухне.

Все уже были в сборе: мама в подаренном фартуке ставила на стол тарелку с хлебом, отец у окна чистил чеснок, дед точил нож.

– Привет, деда! – бросилась к нему Ляна. – Папа, привет!

– Привет, – сдержанно, сразу со всеми поздоровался Демьян. – М‐м, как пахнет вкусно, мам!

– Очень, – поддержал отец, улыбнулся, раскладывая возле тарелки дольки чеснока. – Как дела, Дёмыч?

– Да потихоньку, – уклончиво ответил он.

– Экзамены как? – требовательно уточнил дед.

– Математику сдал, русский тоже. Литература осталась.

Дед хотел спросить что-то ещё, но Ляна вовремя принялась выплетать из его бороды косички. Будь это кто угодно другой, дед резво отбрил бы, но в Лянке он души не чаял, позволял.

Мама расставила чашки с борщом – пахло и правда так, что скручивало живот. Из приоткрытого окна веяло снежной свежестью, с горки доносились крики, скрип ледянок. Демьян сел за стол подальше от деда, потянулся за хлебом. Взял ложку.

– Осторожней, Дём, горячо!

Он подул, глотнул.

– Волшебно, мам.

Дед подмигнул:

– Оль, а можно волшебство удвоить?

– В смысле, мяса побольше? – уточнила мама.

– Тогда и мне, – попросил отец.

Ляна продолжала играть с дедовой бородой, мешая ему есть. Дед аккуратно отсадил её на соседний стул. Она совсем недавно выросла из своего детского столика, ужасно гордилась, что ест наконец-то за общим.

– Деда! Я не доплела!

– Что ж ты там такое плела?

– Ловец снов.

Дед с мамой дружно вздохнули. Вряд ли дед знал, что такое ловец снов. Промокнул бороду салфеткой, сказал:

– Потом доплетёшь, когда доем. А то не для кого будет сны ловить, растаю. Оля, Тёма, спасибо вам, что зовёте. Сам-то я себе не больно готовлю…

«Спасибо, что зовёте». Демьян хмыкнул про себя. Будь его воля, он бы деда не раз в неделю, а максимум раз в месяц звал. А может, и вообще бы не звал.

Некоторое время ложки в тишине звякали о тарелки. Потом Ляна подняла голову:

– А со сладким у нас сегодня как?

– Доешь – узнаешь, – ответил отец. – Лянка! Ну что ты ногами болтаешь опять! По коленке мне заехала!

– Не мотылькайся, – велела мама. – Дём, дай-ка сметану, пожалуйста.

– А мне мяса! Как деду с папой! – потребовала Ляна.

– Тебе салфетку под подбородок, Лянка, – пробормотал Демьян. – Вся в сметане. Белая, как…

– …ангел, – предположил отец.

– Я ангел, – тут же гордо согласилась Ляна.

– Ангел – крылья в борще, – хмыкнула мама. – Ляночка, аккуратней ешь.

– А со сладким-то что? – настаивала она.

– Сначала поешь как человек…

– Я ангел, мне можно с конца начинать…

– Если с конца, то это с мытья посуды, – хихикнул отец.

– Я помою, – влез Демьян. Мама потянулась через стол, провела ладонью по его волосам. Он внутренне зажмурился от удовольствия, но сделал вид, что пытается увернуться. Мама хлопнула его по загривку в шутку.

– Спасибо, Дём.

– Только не разбей смотри, как в тот раз, – проворчал дед, который уже полгода припоминал разбитую конфетницу из синего хрусталя. Мама говорила, что это важно ему как память о бабушке, а Демьян считал, что дед просто подковыривает его при всяком удобном случае.

Паршивая овца. Не наш. Дед никогда так не говорил вслух, но всё равно было слышно.

* * *

– Я боюсь, что от отдачи будет больно.

– Один раз выстрелишь, почувствуешь, как это, и потом будет уже не страшно.

– А ты боялся?

– Конечно.

– А сейчас не боишься? Отдачи?

– Сейчас не боюсь.

– А чего боишься?

– Длинный список, Лянка. Стреляй давай.

* * *

Лянке исполнилось пять, и её стали отпускать во двор под его присмотром. Мама напутствовала:

– Чтобы я в любой момент могла выглянуть в окно и вас увидеть, понятно?

«Понятно» относилось к Демьяну. Лянка могла сколько угодно перемножать трёхзначные числа в уме, рассуждать о чёрных дырах и цитировать «Муми-троллей», но при этом не понимала порой простейших вещей. Вот и теперь, вопреки его просьбам не носиться со скоростью урагана, её лохматая голова мелькала то в одном, то в другом конце двора: то на качелях, то в песочнице, то возле баскетбольной площадки, где парни-старшеклассники запросто могли попасть мячом, задеть или просто споткнуться о худую, мелкую Лянку.

Обязанность присматривать за ней на прогулке не приводила Демьяна в восторг, но и досады не вызывала. Было в этом что-то уютное, что-то книжно-братское, почти крапивинское: ловить её из песочницы, перемазанную, хохочущую, или вытаскивать из дворовой кучи-малы растрёпанную, яростно спорящую с кем-нибудь. Демьян, конечно, ворчал на неё, но ещё чувствовал что-то тёплое, тихое, как когда мама подходила сзади, клала ладони на плечи, качала легонько туда-сюда: Дёма-Дёма.

Он одёргивал на Лянке платьица, вытирал испачканные в песке щёки, снимал с качелей, искал по детской площадке её ленты, крабики, какую-то мелочёвку… По субботам, когда можно было лечь попозже, они оставались во дворе допоздна. Уходили другие дети, спускались сумерки, Ляна копошилась возле клумб, рассматривая цветы, сооружая себе венки, браслеты, песочные пирожки. Иногда он играл вместе с ней, и она повизгивала от восторга, глядя, как он строит дома из песка, или наряжает её кукол, или учит делать многоэтажные секретики, как в старых книгах. Иногда она возилась одна, время от времени вскидывая голову, находила его взглядом и возвращалась, успокоенная, к своим делам. Он сидел на лавочке на краю площадки, читал что-нибудь вполглаза, смотрел вверх, на зажигающиеся окна. Дома́ стояли по сторонам двора, образуя просторный квадрат, и в центре, в темноте, сидя на лавочке на его дне, Демьян чувствовал себя на краю вселенной. Горели фонари, тускло пробивались сквозь зелень Лянкины любимые Близнецы, и окна, окна зажигались близкими звёздами, цветными, крупными, и светилось их собственное кухонное окно, в котором показывался иногда силуэт мамы.

Демьян окликал сестру, они вытряхивали песок, землю и листья из босоножек, выкидывали из карманов пластилиновые шарики, бумажки и лепестки и шагали домой. Отец наливал чай, были бутерброды с холодными котлетами, мама смеялась своим мягким, заразительным смехом, и Лянка подтягивала хриплым высоким колокольчиком.

В тот вечер они тоже уже возвращались, были на полпути к подъезду, когда Ляна сунула руку в карман, порылась, остановилась и охнула:

– Дёма, я динозавра забыла!

У неё были пластмассовые формочки-динозавры – три красных монстра, нежно любимых, исцарапанных, поломанных и склеенных. Как она умудрилась забыть одного из них в песочнице – уму непостижимо.

– Шуруй. Я тут подожду.

Ляна побежала раскапывать в песке потерянного динозавра, а Демьян прислонился к фонарю, глядя на неё, думая про завтрашний доклад по биологии. Что-то громко хлопнуло, полыхнуло и толкнуло в спину. Он упал, прокатился кубарем, бросился к Лянке, перехватил её, с глазами по пять копеек, и только тогда оглянулся. Не нашёл их окна́, и их этажа тоже не было. Целого подъезда не стало. В ушах запоздало зазвенели стёкла, которые вынесло взрывом. По стенам соседних подъездов разбежались трещины. «Когда успели? Газ же, да?» – заторможенно подумал Демьян, прижимая к себе Ляну. Она царапалась, просила что-то, потом заплакала. Он только тогда понял, как сильно её сжимал.

* * *

– Всё, устала. Не могу больше.

– Можешь.

– Не могу.

– Тогда давай я подержу. А ты просто целься.

* * *

Дед скрипел стулом, Демьян устроился на краю дивана. Чужие, всегда холодно-вежливые друг с другом, терпеть не могшие сидеть за одним столом, а теперь вынужденные не только за одним, но и без всякой компании. Больше не было отца, не было мамы, а Ляна ковырялась в соседней комнате с лоскутками в бабушкиной шкатулке. Мурлыкала что-то себе под нос.

Ни она, ни Демьян почти не помнили бабушку, но оттого, что это была мамина мама, Демьяну казалось, что мама тоже играла когда-то с этими лоскутками, шёлковыми обрезками, блестящими лепестками. Захочешь – сложишь цветик-семицветик, загадаешь желание, пустишь лепесток по ветру, и всё вернётся.

– Будете жить со мной, – сказал дед, глядя на Демьяна. Его сухие, в старческих пятнах, сильные и крепкие ещё руки лежали на столе, не дрожали. Демьян стиснул свои кулаки в карманах. – Оформлю опеку. Лянке шесть, тебе тринадцать… Тебя точно вытяну до восемнадцати, а там, если что, подхватишь.

Демьян смотрел в прозрачные сероватые глаза деда – цвет был такой, будто его, Лянину и мамину густую серую краску размыли водой, разбавили. Смотрел и пытался представить, каково это: жить с ним. Если бы ещё в их доме… Но их квартиру снесло взрывом, дом вообще разломило напополам, только боковые подъезды уцелели. Жить теперь можно было только здесь, в квартире бабушки с дедушкой. Демьян засыпал тут и думал: будто коробочку с прошлым открыли. Старые обои, портновский мел, газеты по стенам, залежавшийся ситец. Поплин, кримплен из того века, воспоминания с того света. Пыльный сервант, а за стёклами – осколки синей конфетницы.

В каждой комнате на стене висел тяжёлый ковёр, и Демьяну казалось, что его заматывают в этот ковёр, затыкают рот, и нечем дышать от пыли и памяти. Он входил в квартиру, и скрип двери был первым звуком тоски, гудевшей здесь постоянно, в каждом углу. Наверное, его должно было хоть немного примирять со всем этим то, что в детстве тут жила мама… Но теперь от мамы не было и следа. Если только старые книги, которые листала сейчас Лянка…

Ящики для рассады – пустые, с крупинками земли, засохшими с давнишних времён, со стручками семян, рыжими лепестками ноготков. Едкий запах проявителя из кладовки. Счётчик, обмотанный изолентой. Распотрошённое радио на клеёнке. Пожелтевшие кружевные чехлы на подушках и холодильник с сильным запахом мазей. Комок ваты, окаменевший, прилипший к этажерке рядом с тёмной баночкой с застывшим йодом.

– Не хочу тут, – хрипло сказал Демьян.

Не думал так говорить: глупо было и бесполезно, больше-то негде. Но при мысли остаться с дедом, который его не признавал никогда, корил шёпотом маму, что связалась с его отцом, ругался втихаря, что у неё чуть жизнь под откос не пошла из-за первого брака, из-за случайного ребёнка… В лицо Демьяну никогда такого не бросал, но всё было ясно.

«Не хочу тут». Он ждал, что дед станет стыдить, фыркнет, ответит что-нибудь колкое, как обычно. Но дед сказал:

– И я не хочу, Демьян. Мы не сживёмся и Лянке всё к тому же испортим. – Взял с дивана папку с его документами, подготовленными для опеки. – В кадетское училище наше не думал? По возрасту проходишь.

– Только с Ляной… – Вышло хрипло, Демьян прочистил горло. – Только с Ляной не запрещайте видеться.

Деду это не очень нравилось. Но он кивнул. Ещё бы он не кивнул. И Демьян тоже кивнул.

В будущем их встречи втроём никому удовольствия не приносили: дед нервничал, Демьян злился, Лянка подросла, стала чувствовать напряжение. Но у них всё равно оставались дни, украденные часы, когда она убегала к нему из школы, и они гуляли по городу, Лянка рассказывала про какие-то свои горести. Иногда заходили в тир, а иногда забредали в их старый двор, стояли, глядя на чужие окна, и раскапывали секретики. Земля, фольга, сухие жучки, маргаритки и ноготки. Цветик-семицветик, пух, кленовые самолётики. Оторвёшь лепесток, пустишь по ветру, загадаешь желание, и всё сбудется.

* * *

– А если бы по правде надо было в кого-то выстрелить, ты бы выстрелил?

– Не знаю, Лянка. Суть же не в том, чтобы непременно стрелять, если есть пушка. Суть в том, чтобы все вокруг думали, что я умею стрелять.

* * *

Демьяна тревожило, что Лянка никогда не заговаривала о родителях. Даже не вспоминала, как будто и не было. Дом помнила. Книги помнила. А маму с папой – как будто нет. Он и хотел напомнить, спросить нарочно, и страшно было тревожить. Даже не замечал ни разу, чтоб она плакала, – хотя с тех пор, как он поступил в кадетское, они и видеться-то стали раз в пару месяцев.

И всё-таки однажды не выдержал, спросил деда. Они втроём собрались в кафе: Демьян в увольнительной, у Лянки каникулы, дед пенсию получил – гуляли. Сидели за круглым столом в красивом месте, уже принесли пирожные и салаты, дед попивал, мурлыча от удовольствия, кофе, а Лянка ушла мыть руки. И Демьян выпалил:

– Она хоть про родителей вспоминает?

Дед скосил на него глаза:

– Нет.

– Это нормально вообще? – вырвалось у Демьяна. – Что она вот так… будто в коробочку всё спрятала и выкинула.

«Коробочка» неприятно резанула, вспомнилось, как заполнял бумажки на коробки на складе в училище. Как Колька, подмигнув, попросил уронить пару бланков.

– Или сама спряталась от всего, – тяжело сказал дед. Оглянулся на дверь, за которой скрылась Ляна, подался к Демьяну ближе: – У всех по-разному. У неё вот так. Не лезь!

– Но как-то… неправильно это.

Ему и за Ляну было страшно, и за маму с папой обидно, и завидно: он бы тоже хотел отключиться от всего этого, не думать, позабыть. Не было его жизни до взрыва, до училища. Только сейчас всё началось. А там, сзади, ни тоски, ни горя. Очень хотелось просто жить, не волочь всю эту боль из прошлого за собой.

– У всех по-разному, – строго повторил дед. – Она умная, Лянка, она душу свою бережёт. Не то что мы с тобой.

«Мы с тобой»? Демьян до этого и не думал, что дед чего-то там страдает. Молчит, ворчит, указания раздаёт.

– Алина уж пять лет как ушла. А всё больно. А тоска какая… Нет, нет, пусть уж лучше Иляна ни о чём об этом и не думает даже.

А, так он не о родителях вовсе! И в голову не пришло бы, что он по бабушке скучает… Демьян вздохнул. Дед вздохнул. Демьян хотел было спросить, но вспомнилось Колькино: «Просто поставь вот сюда и не задавай вопросов. Тебе пара тысяч лишняя?» Пара тысяч была не лишняя: сводить Лянку в книжный в очередную увольнительную, да и копить потихоньку. Понятно, по тыще не скопишь, но ещё оклад в училище, кое-какие мелкие заработки – глядишь, к восемнадцати что-то накопится. Лишним не будет.

Хлопнула дверь, и к столу с криком «Вспомнила!» подлетела Ляна.

– Что ты вспомнила? – усмехнулся дед, помогая ей взобраться на стул.

Демьян его по-прежнему недолюбливал, но, глядя, как Лянка к нему ластится, как смеётся, как он нарезает ей медовик на кусочки, оттаивал понемногу, встреча за встречей. Взглядом говорил на прощанье: спасибо за Лянку. Дед, кажется, понимал. Как будто отвечал, тоже взглядом: не подведи смотри.

– Девятнадцать! Девятнадцатилетний Антон Иванов придумал рецепт современного мыла!

– Ох, врёшь, Лянка, ох, выдумываешь! Не было никакого Антона Иванова, а мыло придумали ещё шумеры.

– Ну вот откуда ты всё знаешь, деда…

* * *

– Я не удержу.

– Удержишь. Вот здесь берись. И вот так держи.

* * *

Сначала это было просто подработкой на училищном складе, потом его пару раз просили доставить кое-что по конкретному адресу в увольнительную. Потом ещё раз, ещё. Он не знал, что внутри, заставлял себя не задумываться и делал то, что просили, тем более что за это неплохо платили.

Деньги копились медленно, страх – быстро.

Лянка росла, перепрыгивала через классы. Провал в доме оставался всё дальше, трещины зарастали заботами и вопросами. Они перестали ходить в старый двор, зато при всякой возможности шли пострелять или в компьютерный клуб. Демьян гонял в головоломки и бродилки, Лянка выписывала какие-то символы, знаки – программировала. Иногда он стоял у неё за спиной, смотрел в экран. Хотелось положить руки на плечи, качнуть туда-сюда: Ляна-Ляна. Почему-то не делал этого.

А потом узнал, что дед умер. Что Лянку забрала мамина родня, увезла в другой город. И самое жуткое – что это случилось уже месяц назад. А он сидел в своём училище, за всеми своими делами, и не знал.

– Как так оно шло так долго? Как так оно шло так долго?!

Он с криком швырнул письмо на пол, ударил кулаком в диванную подушку в приёмной директора. Страшно было не то, что дед умер. Страшно было, что Лянка, так к нему привязанная, уже целый месяц была… где? И он, брат, не пришёл к ней, не защитил, не утешил!

– Неужели даже позвонить нельзя было? – спросил он, слыша, как в голосе звенят слёзы.

Они все думали, что он плачет по деду, последнему родному человеку из взрослых. А он из-за Лянки плакал, маленькой, хрупкой, она могла на дерево влезть, не труся, в подвал пойти ночью без фонаря, могла вступиться за слабых перед кем угодно, но она совсем не умела защитить себя… Только спрятать всё чёрное в коробку, переложить лоскутками и убрать на полку, в чулан поглубже. Но её потом вывести надо было из чулана, в прошлый раз они вдвоём с дедом кое-как справились, но теперь она была одна, никто не вывел, не протянул руку…

До выпуска оставался месяц. Директор убеждал его, говорил, дядя с тётей его не ждут, его вообще ничего не ждёт в чужом городе, всё заново… Сестра – другое дело, она ещё совсем маленькая, а ему ещё месяц – и солидное образование за плечами. Так стоит ли срываться, тревожить сестру, устраиваться на новом месте, если можно подождать, потерпеть немного…

И Демьян поддался. Потому что, кроме училища, тут были Коля и Конс, уже выпустившиеся и обещавшие – как только закончит – работу за уже совсем другие деньги. А деньги теперь точно были нужны, на оклад с сестрой не проживёшь.

– Мне нужно хотя бы на пару дней к ней съездить. Просто проверить, как она там.

Его отпустили.

* * *

– Дём, а что делать, если промазываешь раз за разом?

– По мишени?

– По жизни.

– Ну… мне нравится думать, что главное тут выносливость. Терпение.

– Найдётся ли кто-то, кто, бросая целый день дротик, не попадёт однажды в цель?

– Вот-вот. Это откуда?

– Из Цицерона. Деда так постоянно говорил.

– Во-от, мы с Цицероном сходимся. А ты слишком заморачиваешься всем, Лянка. Промазала и промазала, с кем не бывает. Попала – хорошо. Промазала – живи дальше.

* * *

Иногда Демьяну казалось, что страницу перевернули, не дав ему дочитать. После училища жизнь опять поменялась слишком резко: новый город, новые люди, ещё один новый дом, который и не был домом. И только Лянка во всём этом оставалась неизменной, последней ниточкой, ведшей в прошлое, к их подъезду.

– А‐а, – сказал дядя без всякого выражения, когда он впервые постучал в дверь на верхней площадке трёхэтажки-развалюхи. – Явился.

Может, узнал его – многие говорили, что Демьян и Ляна похожи. Может, директор училища позвонил предупредить. Да какая была разница?

– Здрасте. Где Иляна?

– На комиссии какой-то с Надькой. К школе готовятся.

Демьян даже не знал, в какой класс должна была пойти здесь Ляна. Помнил только, что ей двенадцать.

– Ну надо, дак жди.

Дядя харкнул, скрылся в соседней комнате, и Демьян наконец огляделся. Уж как тухло было у деда, здесь было тухлей. У деда, по сравнению с этим, практически хоромы…

Надо проверить, кстати, что там с его квартирой, кому она. Наверняка дядя с тётей подсуетились уже, но всё же…

Под потолком моргала голая лампа, линолеум под ногами лип, как будто похрустывал немного. Пахло то ли землёй, то ли кошачьим лотком. В открытую дверь кухни виднелись банки с крупами вразнобой, вились какие-то мушки. Демьян не заметил, как задремал после бешеной дороги в этой душной комнате. Слышал сквозь сон, как хлопала дверь, как кто-то препирался за стеной, что-то звенело. Открыл глаза, когда его потрясли за плечо.

– Лянка!

Ляна, нечёсаная, в безразмерной кофте, которую сваял ей дед, улыбнулась тенью прежней улыбки:

– Привет, Дём.

Он растерялся, хотел сказать что-то, но вышел какой-то сип. Он прокашлялся, но всё равно не знал, что сказать, как её утешить, как объяснить, почему он не пришёл раньше. Лянка забралась к нему на колени, уткнулась лицом в рубашку и промочила насквозь. Он осторожно гладил её по волосам, пытался говорить что-то, какие-то «ну всё, всё», «хватит», «ох, Лянка…», а потом поймал вдруг старое-старое ощущение: гладить её по макушке было как трогать пружинки или овечью шерсть.

– Эй… ну не плачь… Я тебя не оставлю больше. Через месяц закончу училище и буду жить с тобой. А пока буду приезжать. Смотри, я тебе тут привёз кое-что…

* * *

Дядя с тётей давно уснули, они сидели вдвоём в Лянкиной комнате. Демьян отмыл тут всё, как мог, и стало возможно дышать по крайней мере. Все Лянкины растения – он сначала подумал, что она, сумасшедшая, дедову рассаду перевезла, но нет, оказалось, её собственные, – выстроились на подоконнике, а стёкла стали почище, хоть и в разводах.

Устроились на кровати, свет погасили. Демьян подоткнул одеяло вокруг Лянки, чтоб не дуло. Посмотрел в окно и подумал, что, если забыть, что прошло столько лет, можно представить, что они дома. Что ничего не было.

Лянка, видимо, представила то же. Прерывисто вздохнула, но не сказала ни слова.

– Ну… как ты тут?..

– Живу, как видишь. – Она пожала плечами, свернулась клубком. Пробормотала из-под одеяла: – Я писала тебе… Ты не отвечал.

– Мне не пересылали. До меня ни одно письмо твоё не дошло! – Он яростно помянул директора, но потом подумал, что дело могло быть не в нём, а в дяде с тётей, которым вовсе не улыбалось, чтоб Лянка ему писала.

За окном кто-то засвистел, крикнул, шлёпнулся – поскользнулся, наверное. За стеной храпел дядя.

– Я только вчера узнал. Правда. Я сразу помчался к тебе, Лянка… Электричкой с тремя пересадками…

– Ты был дома?

Дома?.. Он не сразу сообразил, что она говорит о квартире деда.

– Нет. Не был пока.

Ляна ничего не ответила. Так непохоже на его сестру, которую обычно было не заставить молчать. Он сказал, лишь бы нарушить неуютную тишину:

– А что дальше? В смысле, какие планы? Чего тебе хотелось бы?..

Как же глупо это прозвучало, просто идиотски. Это он должен решать, что дальше, а не у неё спрашивать. Но Ляна ответила спокойно и без раздумий:

– Я в универ хочу.

– В универ?..

– Ну, может, в какой-то институт, в образовательный центр, неважно. Важно, чтобы там были компьютеры и чтоб никто не мешал.

– И что бы ты делала там?

– Мало ли! – Ляна выбралась из-под одеяла, глаза сверкнули. – Вообще, в идеале – решала бы проблемы тысячелетия, но…

– Чего?..

– Это список такой, – объяснила она. – Математические проблемы, которые никто не может решить уже много лет. Если решаешь хоть одну, дают миллион долларов… Это круто, но, честно говоря, я бы хотела просто так этим заниматься. – Ляна слезла с кровати, потащив за собой одеяло. – Например, есть проблема перебора, это из теории алгоритмов. Если её решить, это перевернёт криптографию! Представляешь?

– Не очень, – улыбнулся Демьян. Смотрел, как она ходит от стола к окну, жестикулирует, что-то объясняет ему про вычислительную сложность, про какое-то полиномиальное время. Она теперь наконец-то походила на прежнюю Лянку.

– Ну вот… Но чтобы к этому всему подступиться, нужно много чего изучить. Не науке, а мне, конечно. – Она засмеялась, и он попытался вспомнить, когда слышал это в последний раз. – Проблема в том, что я не понимаю, с какого конца взяться. Слишком много областей, одна торчит из другой, они все связаны. Я иногда читаю что-нибудь, и там один термин, другой… Лезешь их разбирать и падаешь в дебри. – Лянка сдула со лба чёлку, упёрла руки в боки. – Мне нужна карта. Я в лесу брожу без карты, понимаешь? Как дурак какой-то. Но в школе учителя как будто слыхом не слыхивали о таких вещах… Даже деда не мог помочь особо.

Голос дрогнул, Лянка замолчала.

– Иди на кровать, – позвал Демьян. – Пол холодный.

Она вернулась, и он снова укрыл её одеялом.

– Хочется, чтобы рядом были люди, которые могут тебя направить, – грустно вздохнула Ляна. – Книг недостаточно. Книг никогда не достаточно. Нужны люди…

В окно заглянул месяц, в комнате стало светлей, засеребрились углы стола и шкафа.

– Жаль, что я не могу тебе дать всё это. Прямо сейчас.

– Никто не может, наверное, – откликнулась Ляна, но без обиды или упрёка. – Да и какие тут профессора… – Она обвела комнату взглядом. – Дядя с тётей меня даже в лицей не пустили. Хотя меня звали… Так что только школьная библиотека. – Лянка усмехнулась. Вдруг прижалась к нему. – Дём. Дём, не пропадай так больше?

* * *

– У меня руки дрожат.

– Подними локоть повыше.

– Это поможет?

– Нет. Но будет выглядеть мощно. Может, подумают, что ты профи. А пока думают, у тебя будет время прицелиться.

* * *

Он попытался оформить над Ляной опеку сразу же, как исполнилось восемнадцать, но в опечке отказали: мол, слишком молодой, начнёшь гулять с девочками, забудешь про сестру. Он не знал, как сдержался, не вмазал этим тёткам.

Нужны были положительные характеристики, работа. Он устроился в ТЦ охранником и восстановил связь с Консом, чтобы была и настоящая, прибыльная работа. Дядя с тётей к себе не звали, но пришлось им потесниться: денег на съём было жаль, да и не так уж часто он ночевал у них – раз-два в неделю. Зато мог теперь чаще бывать с Лянкой, мог, совсем как раньше, читать ей что-нибудь на ночь. Засыпать самому всё чаще не получалось, лезли мысли, душила эта квартира и серость на горизонте – как дедов взгляд. Дед будто выплывал из небытия, махал на него – мол, не подхватил, не дотягиваешь, не можешь. Чем занимаешься, Демьян, вместо того чтобы нормально выучиться и работать? Щенок. Приблудыш.

А чем он занимался вместо того, чтобы выучиться и работать? Перевозил БАДы и антидепрессанты, произведённые без лицензии, – чаще всего в соседние города, но пару раз пришлось метнуться в Москву и в Питер, – администрировал платформу, через которую можно было заказывать их без лишних вопросов. Иногда ловил себя на желании оставить пачку-другую антидепрессантов себе.

Обычно он получал адрес, пароль от ячейки и наличные на дорогу. Иногда выдавали сменные симки, иногда – левые телефоны. Иногда катался по банкам, возил документы, оформлял ИП, открывал счета – это была «видимая», «физическая» часть схем Конса, который занимался обналом и офшорами для небольших бизнесов. Демьян не совсем понимал, как это работает, но Конс обещал помочь с документами на Иляну, как только понадобится, – в обмен на это Демьян не пытался вникать, не задавал вопросов. Насчёт документов решили, что сделают поддельные: мол, она сирота, и вообще нет никого, кроме брата. В целом можно было устроить всё хоть сейчас, но Демьян хотел подкопить ещё, прежде чем уезжать. Ну и опеку хотел оформить легально, если получится. Хотя бы опеку.

* * *

В мерзопакостный день в середине марта он пришёл к вечерней школе сильно заранее. Пришлось навернуть с десяток кругов, коротая время. В какой-то момент ему стало скучно, он свернул на соседнюю улицу, пошёл по мокрому тротуару, поглядывая на часы. В выбоинах рябили грязные лужи, тротуары превратились в чавкающую дрянь. В такую погоду казалось, что та же дрянь покрывает его самого снаружи и внутри тоже.

Что дальше? Кроме того, что он должен вытащить отсюда Ляну, не было ни идей, ни желаний. Жизнь за спиной казалась скомканной и сумбурной. Помнились вечера дома, до взрыва, но это было уже так давно, так радостно, что будто и вовсе нереально. Единственным доказательством была Лянка… Ради которой он и тащил всё это теперь. Демьян покосился на тёмную спортивную сумку через плечо, вздохнул и наступил прямо в грязь. Вспомнил, что вечером должен встретиться с Консом. Вряд ли успеет зайти домой – да и не было у него особого желания лишний раз туда заходить. И сил особенно не было: ни ждать, ни думать. Хотелось вывалиться из собственной жизни. Лечь где-нибудь на остановке, закрыть глаза и исчезнуть.

Шёл ледяной дождь, грохотали карнизы, и с водосточных труб срывались трескучие водопады. Под козырьками подъездов жались прохожие и кошки. Демьян подумал, что и ему хорошо бы нырнуть куда-то, чтоб не промокнуть совсем. Он присоседился рядом с мелкими пацанами под грибком песочницы, потёр глаза, заметил формочки, забытые, наверно, ещё с прошлого лета. Вспомнились несчастные Лянкины динозавры. Или, наоборот, счастливые: если б она не оставила их тогда, они бы зашли в подъезд…

Кто знает, как было бы. Он опустил голову. Подумал, что, может, стоило бы зайти.

Но тогда и Лянки бы тоже не было…

Демьян представил, что её нет. Вообще нет, никогда. Что он один – сначала с родителями, потом с дедом. Потом – совсем. За шиворот упала капля, прокатилась под толстовкой вдоль хребта до копчика. Демьян дёрнулся, повёл лопатками, прогоняя холод. Нет, нет. Как же это неправильно – мир без Лянки. Он взглянул на мокрую ярко-зелёную афишку, принесённую ветром и прилипшую к бортику. Вчитался, чтобы прогнать жуткие мысли. Какая-то тётка. Какая-то лекция…

Дождь утихал. Демьян поднялся, повертел головой, разминая шею. Голодный, невыспавшийся, растревоженный мыслями, лабиринтом узких и мелких улиц он побрёл обратно к вечерней школе. От школы в ней осталось одно название: раньше там вроде как правда было что-то вроде ПТУ, а теперь гнездились псевдоколледжи, бизнес-инкубаторы, инфоцыганщина и парикмахерская для собак.

Его, как обычно, ждали в подвальчике у спортивного зала. Демьян кивком поздоровался, скинул сумку, расстегнул молнию и вытащил коробки из плотного картона без этикеток. Получил плату, вышел, пятернёй стряхивая с волос капли. На доске объявлений у дверей заметил ту же афишку – видать, разбросали по всему району. Тётка на фотографии сначала напомнила мымру из опечки, но потом показалась поприятней: немного седая, спокойная. Скорее на маму похожа… была бы, если бы мама дожила до этого возраста. Привычно скребануло внутри, как будто кто-то залез железной перчаткой под рёбра, шевельнул там пальцами. Рука убралась, несколько секунд понадобилось, чтобы выровнять дыхание. Демьян смотрел в эти секунды на женщину и думал о маме, машинально пробегая глазами: «Школа-интернат для одарённых детей». Ого. Неужто в этой дыре какая-то школа открывается?

Оказалось, нет. Школа была в Новосибирске. Какой-то тамошний лектор приезжал, анонсировал набор на новый учебный год. «У них там своих детей не хватает?» – на автомате подумал Демьян, но вчитался уже куда внимательней: «Доцент НГУ, куратор программы “Шанс” Викторова Л. А. расскажет о траекториях обучения и условиях поступления. Актовый зал гимназии № 1, вход свободный».

Когда? Сегодня? Да ладно.

Он усмехнулся. Всё равно делать до встречи с Консом было нечего.

Он пошёл через весь город. Добрался до гимназии. У калитки толпилась очередь, так что он перешёл раскисшее футбольное поле, перемахнул через забор на территорию и вошёл в холл. Ого тут у них… Шикарная доска с расписанием, пуфики, какие-то кубки. Лянке понравилось бы.

Демьян хотел оглядеться, но мрачный охранник в форме уточнил, что он тут забыл. Пришлось сказать, что на лекцию, и под подозрительным взглядом пройти в актовый зал. Зал оказался полупустым, хотя лекция, кажется, шла давно. Парни и девушки, в основном старшеклассники, несколько школьников помельче, кое-кто даже не взрослей Лянки. И та женщина с фотографии на сцене. В жизни она выглядела хуже, старше, но всё равно опять прожгло, опять заскребли внутри железные пальцы – похожа на маму.

– …Проработала здесь почти десять лет, но о гимназии вам расскажет куратор, а я подробней остановлюсь на том, какие предметы нужны для поступления в нашу школу.

В зале поднялась рука.

– А гимназия не переживает, что вы переманите учеников у них?

– Сомневаюсь, что кто-то захочет покинуть это место. Я сама до сих пор очень скучаю. Но наша школа – про другое. Это касается и тех, кто учится, и тех, кто учит. Мы ищем тех, кто сбивается, взрывается, путается. Тех, кто, может быть, остался один, кто боится, но продолжает думать. Мы принимаем не только тех, кого принято называть благополучными, но и подростков из сложных семей, без семей, с перерывами в обучении.

Женщина называла цифры, упомянула сайт, рассказала про условия. Демьян просмотрел сайт, глянул фотографии. Чем-то это напоминало его училище: стипендия, общежитие, вступительное собеседование и психологические тесты помимо экзаменов по русскому-математике.

– А почему вы с лекциями ездите, а не просто, не знаю, объявления помещаете в сети? У вас учеников не хватает?

Вопрос повторил его недавние мысли. Он вскинул глаза.

– Во-первых, я куратор и автор программы «Шанс» – плату за обучение в рамках этой программы покрывает сама школа, и я участвую в отборе учеников. А во‐вторых… Вы слышали когда-нибудь о вагантах? В Средневековье так называли странствующих людей-песенников: поэтов, учителей, студентов-бродяг. Они ходили по всей Европе, сочиняли стихи на латыни, но это были не религиозные песнопения, а светские, жизнерадостные истории. Среди тьмы, опасностей и трудностей Средневековья это было что-то вроде ярких вспышек в жизни городов или деревень. Вспышки появлялись на короткое время и иногда увлекали за собой тех, кому были созвучны. – Лидия замолчала, потом улыбнулась: – Вот и я такой вагант. И если вы сейчас здесь, то в лице меня видите тропинку, о которой, возможно, не задумывались.

…Демьян шёл домой, рассчитывая сегодня же рассказать обо всём Лянке. Эта случайная встреча выглядела ответом на его вопросы и исполнением её желаний одновременно. Так не бывает в жизни, вся его жизнь доказывала, что не бывает. Совпадения складываются только в худшую сторону. Но возможно… возможно…

Он не заметил дороги за мыслями. Взлетел по лестнице, отпер дверь. В квартире кто-то был. Кто-то, кроме Лянки. Чужой голос. Сердце резко подпрыгнуло, заколотилось. Мысли о том, что кто-то от Конса придёт, когда его нет, и застанет Лянку одну… или, ещё хуже, что придёт кто-то не от Конса, преследовали его, но сделать он ничего не мог: квартиру уже засветил, а забрать Лянку от дяди с тётей было нельзя, чтоб эту долбаную опечку. Лянке даже телефон купить было нельзя: дядя орал, брызгал слюной, мол, попортит ребёнка. Демьян застонал сквозь зубы. Жалко было того телефона, что он всё-таки купил, да тётя заметила, толкнули потом в скупку техники.

Голос в кухне оказался девичий. У дверей стояли чужие кроссовки – явно женские, притулились рядом с Лянкиными железками на продажу. Неугомонная, она ещё и для студентов организовала какие-то доставки… Хотела зарабатывать. Он ничего не говорил ей, не запрещал, но самого брала оторопь. Он спешил изо всех сил. Только бы она не успела вляпаться ни во что. Ещё два-три месяца, и он накопит достаточно. Снова попытает счастья насчёт опеки, если не выйдет – через Конса сделает фальшивые документы, а потом они смотают отсюда удочки как можно быстрей… Очень страшно было за Лянку. Когда она была мелкая, она рассказывала всё-всё. Теперь ей в голову было уже не залезть. Не запретить. Ни железки, ни доставки.

Демьян вздохнул. Понадеялся только, что она не компаньонку по продаже запчастей привела, и вошёл в квартиру, привычно задержав дыхание. Гостья – кем бы она ни была – вскоре показалась в прихожей. Высокая, темноволосая, взъерошенная, горькая какая-то. Он шагнул вперёд, просто чтобы её разглядеть, но девушка резко отступила спиной в вешалку.

– А вы, мадемуазель, кто и откуда? – прищурившись, как, бывало, щурился на него дед, спросил он.

– Это моя одноклассница, Дём, – выскочила из-под её руки Лянка. – Она уходит уже.

– Одноклассница? – Он вгляделся в девушку. – А, точно, ты ж у нас вундер-киндер, Лянка… Демьян. – Он протянул ладонь.

– Маргарита.

Он не очень-то верил в чудо, но именно эта самая Маргарита, в потрёпанных джинсах и толстовке, мрачная, подозрительная и едкая, невесть чем приглянувшаяся Ляне, их чудом и оказалась. Перепачканная всякой дрянью, несильно младше него, практически такая же бесхозная, как они с Лянкой, она оказалась в состоянии устроить внеплановую проверку и подкинула идею, с которой всё это уже не выглядело таким бесполезным, хоть и оказывалось совершенно безумным. Но попробовать стоило.

Конс подтянул местных парней – не бесплатно, конечно, – и они с Маргаритой тоже отлично вписались в общество, а Лянка вообще сыграла как по нотам. Демьян ждал, что акт наконец-то будет не в пользу опекунов, но и не представлял, что он окажется таким разгромным, да ещё и появится так быстро. Лянку передавали в кризисный центр – это было, конечно, плохо. Но дядя с тётей наконец выбывали из игры – и это было отлично. Он той же ночью перебрал Лянкины документы и утром, удостоверившись, что Ляна и Рита ушли в школу, собирался идти в соцотдел – держать новый бой с тётками из опечки. Проверка решала многие проблемы, повышала вероятность того, что Лянку наконец-то дадут ему, и одновременно ребром ставила вопрос «Что дальше?».

Да, Новосибирск. Да, у Лянки загорелись глаза, когда он рассказал ей об этой школе. Да, накоплений хватит на дорогу и на первое время, но что потом? Новосибирск – это три тысячи километров отсюда, это не два часа дневной электричкой между соседними городками. Там не будет Конса, его заданий и связей. Там ничего не будет. То, что в первую минуту выглядело панацеей, оказывалось просто одним из вариантов – со своими вопросами, сложностями и сроками.

Он хотел, чтобы Лянка закончила тут учебный год. Думал, у него ещё есть время подкопить и решиться. Но случай, лепесток цветика-семицветика в лице Ритки-Маргаритки решил за него. Оставаться в городе после случившегося было опасно: мало ли, дядя с тётей совсем взбеленятся. Всё-таки очень хорошо, что Лянка пока будет в кризисном центре, там они до неё не дотянутся… И выходит, нужно как можно скорей оформлять опеку, собирать вещи и уезжать.

Утром он тихонько вышел следом за дядей – тот мучился похмельем, и Демьян думал, что дядя пойдёт до круглосуточного за пивом. Но дядя свернул в противоположную сторону и целенаправленно, хоть и пошатываясь, побрёл куда-то. Демьян очень быстро понял куда. К школе. Вот мудила, хочет подкараулить Лянку… И всё-таки он не был уверен в этом, не мог наброситься посреди улицы, увести… Оставалось аккуратно идти сзади, прячась под капюшоном от снега.

Вскоре впереди мелькнули знакомые фигуры: Лянка и Маргарита. Дядя взрыкнул что-то победное и ускорился. Демьян тоже прибавил ходу. Дядя – откуда такая прыть с перепоя? – бросился наискосок по гравийке, по лужам и грязи и заорал что-то. Демьян понадеялся, что у девчонок хватит ума пуститься во все лопатки, и Маргарита действительно потащила Иляну вперёд, но Лянка словно одеревенела, еле шевелилась… Дядя догнал их, Демьян крикнул, но никто из троих не услышал его в Лянином визге. Не слишком разбирая, что там происходит, кто кого тащит, понимая только, что нужно разгребать эту кучу-малу как можно скорей, Демьян помчался вперёд. Кед скользнул по грязи, мокрая трава легла под ноги скользкой лентой, его словно вздёрнуло вверх за щиколотки, и небо съехало вбок. Он мощно приложился о землю спиной, выбило воздух. Несколько секунд он видел только вспышки и пятна и слышал яростное дыхание, звуки борьбы, то, как орёт Маргарита и пищит Лянка. Рывком, сжав зубы, перекатился на бок, оттолкнулся от земли. Шатаясь не хуже дяди, пошёл к ним, но с каждым шагом в глазах прояснялось, боль отходила на задний план. Рита каким-то образом повалила дядю и теперь времени зря не теряла: обхаживала его кроссовками, продолжала что-то орать. Ого, он и не подозревал, что она вот так умеет, хотя колония же…

– Рита, не надо! – ультразвуком завизжала Иляна.

Он был уже достаточно близко, чтобы разглядеть лицо Маргариты, и сам отшатнулся от скривившего её остервенения, почти озверения. Он хотел уже броситься тараном, оттеснить её, когда она сама замерла вдруг, прижала руки ко рту и как-то осунулась вмиг, опустились плечи, вся съёжилась, ссутулилась, Лянка дёргала её за рукав… Когда, прихрамывая – ногу подвернул, что ли? – он наконец добрался до них, вокруг лежащего на траве дяди уже начали собираться люди. Где ж вы раньше были, доблестные, блин, граждане? Оглядел Лянку: цела. Схватил за плечо Риту:

– Ритка-Маргаритка… Ты как? Ты в порядке?

Перехватил её мутный взгляд, что-то объяснил в ответ на вопрос, что-то услышал, говорил что-то на автомате. Попытался втолковать самое важное – лишь бы поскорей убрать отсюда Лянку:

– Вы сейчас идёте в школу. Как ни в чём не бывало…

Он развернулся, захромал к дяде. Кто-то уже вызвал скорую, машина, воя сиреной, въезжала на тупиковую дорожку со стороны школы, разминувшись с Ляной и Ритой. Из салона выбрались медики, люди расступились. Стонущего дядю спрашивали о чём-то, укладывали на носилки. Он блеял про комиссию, придурков, зэчку, отобранную квартиру… Всё внутри колотилось, мысли, пылая, налезали друг на дружку: это он сейчас так бормочет. Придёт в себя – расскажет, как было. Расскажет про комиссию, про подставных парней, Маргариту. Некому будет опровергнуть его слова. Нельзя, чтобы ему поверили, нельзя, чтобы узнали, что Маргарита его избила…

Демьян судорожно оттолкнул кого-то, прорвался к медикам:

– Я его племянник. Я его избил. Он выпил вчера, и мы подрались. Я хочу поехать с ним. Это мой дядя.

Медик в очках поднял на него сосредоточенный, бесстрастный взгляд:

– Езжайте. Но нам нужно будет в полицию сообщить.

– Да, да, – растерянно кивнул Демьян, не слыша, ища глазами Маргариту и Ляну, которые должны уже были добраться до школьного двора на том конце улицы. – Да…

Сирена зачем-то всё орала. Нужно было войти в машину. Взяться за поручень, войти. Их с Лянкой тогда тоже увозили на скорой, хотя на обоих не было ни царапинки.

Перед тем как последовать за носилками с дядей, Демьян украдкой врезал со всей силы по забору, чтоб сбить костяшки. Выступила кровь. Он облизал её, с привкусом ржавчины и старой краски, и влез в скорую.