– Кстати, деда, я нашла про восемнадцать!

Иляна прыгала на одной ноге, повиснув на руке деда. Курлыкали голуби. В сугробах у киоска чернела подсолнечная шелуха, скрипел снег, а в глаза с пронзительно-голубого неба било холодное солнце.

– Ну-ка. – Деда ловко поменял местами сумку с продуктами и Иляну. – Ну-ка!

– Эварист Галуа! Ему было восемнадцать, когда он придумал теорию, на которой основана крипо… крито… В общем, шифрование.

– Криптография, – усмехнулся дед. – Ладно, принято!

– Семнадцать! За тобой семнадцать! – вырывая свою варежку из кожаной дедовой перчатки, азартно сказала Иляна. На этот раз она была уверена, что деду наконец придётся потратить хоть чуть-чуть времени на раздумья. Но он не задумался даже на минуту. Затолкал высунувшийся из сумки батон обратно и сказал:

– Франсуаза Саган. Писательница. В семнадцать лет написала повесть «Здравствуй, грусть» и прославилась на весь мир.

– Ты придумываешь, – недоверчиво буркнула Иляна. – Ты прямо сейчас это выдумал!

– Хочешь – зайдём в библиотеку, проверишь, – засмеялся дед. – Или в школе проверь в интернете. Ну, чего надулась? Умей проигрывать.

– Я не проиграла!

– Тогда за тобой шестнадцать.

– Деда! Я же не ты, я столько всего не знаю сразу. Завтра поищу в школе…

Иляна умолкла. Снова взяла деда за руку. Принялась пинать снег и камни.

– Ну чего ты? – окликнул он. – Давай, рассказывай уж, что там у тебя в школе.

– Деда. – Иляна остановилась и дёрнула деда за руку. Подняла голову и посмотрела снизу вверх в лицо – тысячу лет знакомое, совсем не менявшееся, всё в морщинах и щетине: – Деда, можно я не буду в школу ходить?

– Нельзя, – со вздохом ответил дед. – Не потяну я твоё домашнее обучение, Ляна. А по закону нельзя без школы.

Иляна уткнулась взглядом под ноги. Пожала плечами:

– Ну и глупо.

– Да нет, вовсе не глупо, Ляночка. А чего там не так-то?

– Да всё, – пробормотала Иляна. – Все орут. На уроках всё слишком медленно. Зато на переменах слишком быстро. И скучно. Очень скучно, деда.

– Ну бери книги с собой.

– Меня сегодня за книжку после уроков оставили! – фыркнула Иляна. – За то, что читала на чтении!

– А что ж такого – на чтении читать?

– Ну… там азбуку читали.

– Мама мыла раму?

– Вроде того.

Дед снова переложил сумку в другую руку.

– Понимаю. Скука. Но нельзя без школы, Лянка. Ну что нос-то повесила? Ну-ка! Как надо?

– Спефретус, – буркнула Иляна.

– Вот именно. Мы с тобой придумаем, что делать. В конце концов, полно кружков. Полно секций. На школе свет клином не сошёлся.

Иляна уныло кивнула. Спефретус…

«Спефретус» был дедовым заклинанием: на разбитые колени, на шумных соседей, на драку во дворе, на нищих у часовни, на плохие новости, на бесконечный дождь. На бабушкины фотографии, на мамы-папин памятник. На звонки Демьяна.

– Что за спефретус? – спрашивала Иляна.

– Попозже расскажу, – каждый раз одинаково отвечал дед. – Ты, главное, не забывай. Всегда так говори, а главное – думай. И ничего не страшно.

Дома, пока дед грел суп, Иляна вытащила из сумки чёрный хлеб, масло, пакет сахара.

– Нет-нет, нарежу я сам. – Дед отобрал нож, провёл ладонью по её кудрям на макушке. – Опять порежешься.

После обеда – суп с макаронами, чай с бутербродами с маслом и сахаром – Иляна привычно застряла перед книжным шкафом.

– Опять двадцать пять? – усмехнулся дед. – Закончила уже «Лёлишну»?[13]

– Опять, – ответила Иляна. – Закончила. Да что там читать было, такая тонкая.

– Позволишь порекомендовать? Бери «Республику ШКИД»[14]. На второй полке, оранжевый корешок. Её так быстро не одолеешь.

Иляна взяла «ШКИД», устроилась в продавленном дедовом кресле у окна. Вернулась в реальность, когда дед подошёл включить торшер. Густели сумерки, зимний день кончался, переходя в бесконечный зимний вечер.

– Ну как? Нравится?

Иляна кивнула, жуя горбушку.

– Ну читай.

Дед куда-то ушёл, потом принялся возиться в кладовке со своими досками и болтами. Друг за дружкой проглатывались жёлтые страницы, на тарелке остались одни крошки, всё темней делалось за окном. В дедовой комнате пахло книгами, комнатными цветами, проявителем и закрепителем. Горел покосившийся дряхлый торшер. Лучи просвечивали сквозь абажур и ложились таинственными кривыми узорами на ковёр. На улице гудел ветер. Иляна, не отрываясь от «ШКИД», забралась в кресло с ногами и укрылась дедовой рубашкой. Краем уха она услышала, как хлопнула дверь кладовки. Затем в ванной долго лилась вода, дед напевал что-то. Потом он окликнул, заглянув в комнату:

– Салат. Будем готовить?

– Будем, – кивнула Иляна, взглядом соскальзывая по строкам и запоминая страницу. Нехотя закрыла «Республику», вылезла из кресла и пошла на кухню.

– Чисти мандарины, – велел дед.

Пористая тонкая кожура рвалась, поддавалась плохо. Иляна облизывала пальцы, сладко-горькие от сока, то и дело брызгавшего в глаза, делила мандарины на дольки и выкладывала на доску. Дед резал – аккуратно, чтобы не повредить косточки. Иляна откладывала косточки в сторону, а потом споласкивала в раковине. Две или три случайно уронила в слив.

К мандаринам добавился банан, сверху салат заправили йогуртом: это дед всегда разрешал делать Иляне. Она вылила густой йогурт из квадратной банки, соскребла ложкой остатки со стенок. Облизала крышку.

– Вкусно, деда!

– А то.

– Будем сажать косточки?

– Будем.

После ужина дед достал длинные зелёные ящики.

– Бабушка в них рассаду высаживала весной. Синьоров-помидоров и огурцов-молодцов.

Дед отвернулся к подоконнику, постоял, глядя во двор. Иляна молча ждала. Бабушку она почти не помнила – что-то смутное, очень давнее: седые волосы, толстые очки на верёвках, фартук, круглые цветные половики из молочных пакетов, – но зато помнила пирог, который дед пёк каждый год на бабушкин день рождения. Высокий, сладкий, с кокосовой стружкой и крошками. Крошки они копили в специальной стеклянной банке: сметали со стола после еды, потом сушили и складывали. За год банка как раз наполнялась, получалась красивая и хрустящая праздничная посыпка. «Ещё и бесплатная», – добавлял дед.

– А мы с тобой посадим графинов-мандаринов.

Дед принёс из прихожей мешок с землёй, отрезал ножницами угол. Иляна подставила ящик, и дед принялся насыпать туда грунт. Затем землю полили, перемешали. Дед взял семечки в горсть, протянул Иляне. Косточки казались маленькими, сморщенными на его широкой ладони.

– Не верится, что из них целое дерево вырастет.

– Ты тоже вон крохотная какая – а из тебя целый человечище вырастет.

Иляна взяла мокрую косточку. Пальцем устроила в земле лунку, опустила косточку во влажную темноту. Затем положила вторую, третью. Посадили все тринадцать, что были в мандарине. Затем Иляна осторожно утрамбовала ладонями землю. Только теперь заметила странную надпись на ящике: «Вы очень храбрый(ая). И я». Показала на надпись деду:

– А это зачем?

Дед пожал плечами:

– Может, бабушка написала? Ладно, будет у нас целый сад графинов-мандаринов и графинь-мандаринь. Очень храбрых.

– А когда?

– Ну росточки через недельку пробьются. А ягодки-то ещё не скоро, – засмеялся дед. – Лет через пять, через семь.

– Через се-емь? – разочарованно протянула Иляна. – Это мне четырнадцать лет будет! Это сто лет ещё ждать! Быстрей нельзя?

– Из косточки – только так, – серьёзно ответил дед.

* * *

После «Республики ШКИД» Иляна проглотила «Понедельник начинается в субботу»[15] и принялась одолевать деда вопросами о программировании.

– Деда, как ЭВМ выглядят?

– Здоровые такие машины. Большие шкафы. Гудят, бухучёт ведут. «Фортран», «Кобол», векторы… В общем, математику осуществляют.

– «Фортран»?

– Язык программирования. Вроде для метеорологов на нём что-то писали.

– А «Кобол»?

– Тоже.

– А он для чего?

– Вроде как для банковских каких-то машин…

– А ещё есть языки?

– Да не знаю я, Лянка! Я ж не программист!

– Ну хоть книгу тогда посоветуй следующую…

Дед порекомендовал «Оруженосца Кашку» и «Журавлёнка и молнии»[16]. К тому времени, как Иляна закончила «Маленького принца»[17], настал Новый год, а после праздников дед пошёл в бывший Дворец пионеров узнавать насчёт кружков.

– Значит, так, Лянка. Есть шахматный клуб, театр, радио. Танцы народные, танцы современные и балет. Негусто. Ещё гитара и авиамоделирование, но это только с пятого класса. И «Юный программист» с седьмого.

– Скука, – вздохнула Иляна.

– Не скука, – погрозил пальцем дед. – Негусто, но не скука. Если голова есть, везде интерес найдёшь.

– Только не в школе!

– Лянка, говорю тебе: нельзя без школы, – уныло ответил дед. – Ну, может, в кружке поинтересней будет.

С февраля Иляна пошла в шахматный клуб, и дедова комната из читального зала превратилась в шахматную доску. В марте дед испёк бабушкин пирог: месил тесто, ставил в духовку коржи. Иляна под его присмотром растопила шоколад на плите и сделала глазурь.

– Вот представляешь, вырастут наши графини, и будем пирог с домашними мандаринами делать.

– Точно… Деда! Деда, я забыла совсем! Я же нашла пятнадцать! Бобби Фишер – самый молодой на тот момент гроссмейстер в истории!

– У‐у, хитрюга, – прищурился дед. – Думала, я забыл? Шестнадцать твоё число! Пятнадцать – моё.

Иляна с досадой щёлкнула ногтем по ящику с мандаринами.

– Вот как ты всё помнишь?

Дед засмеялся, принялся резать пирог.

– Это ты ещё не знаешь, как бабушка всё помнила. Как я курицу у них украл, когда мы в соседних дворах в деревне жили, всю жизнь помнила. – Дед не перестал улыбаться, но почему-то сморщился.

– Деда? Деда, ты чего, плачешь? Из-за курицы, что ли?

– В глаз попало. Давай есть, пока тёплый. Смотри, пуховый! Один в один как у бабушки.

* * *

В марте было холодно и солнечно, Иляна поскользнулась на ледяной дорожке, ушибла руку и неделю провела дома, наслаждаясь книгами, бутербродами и покоем – никакой школы! Жаль только, с Дёмой было не сходить в тир. Ушиб перестал болеть уже на следующий день, но дед вплоть до субботы ежеутренне звонил классной руководительнице и говорил, что «Иляша ещё не очень хорошо себя чувствует».

В апреле пришло время мамы-папиного пирога, который дед пёк точно так же, как бабушкин, и, в чём отличие, никогда толком не объяснял. А в конце мая он явился за ней в шахматный кружок весёлый, хитро поблёскивая глазами:

– Ох и новости у меня, Лянка! Пошли на улицу. А то скакать будешь, ещё потолок пробьёшь.

Иляна едва дотерпела до раздевалки, конца лестницы, крыльца и ступеней.

– Ну? Что за новости, деда?

Дед отвёл её в сторону, к нише со статуей пионера, и сказал:

– Ходил в отдел образования сегодня. Обещали, что если нынче сдашь экзамены за второй класс – на следующий год сразу в третий возьмут. Через год перепрыгнешь! – Дед прищурился: – Сумеешь?

– Пфф, – фыркнула Иляна и покосилась на него почти с обидой, но не выдержала, рассмеялась.

«Экзамены» оказались чепухой: сильней волновался дед, чем Иляна. Да и бумажная возня времени заняла куда больше, чем задачки и диктант: Иляна высиживала бесконечные часы в коридоре, пока дед выяснял что-то с завучем и учителями. Но когда формальности наконец уладили, дед вышел из директорского кабинета торжественно, с расправленными плечами. Поманил Иляну:

– Пошли, третьеклассница! Будем отмечать!

Иляна бросилась к нему, обхватила за пояс. От дедовой куртки пахло кожей, бензином и чем-то ещё, очень знакомым, вечным.

Отмечали они в летнем кафе у речки – двойным мороженым и киндер-сюрпризом. Когда Иляна доела, дед вынул из сумки книгу, положил перед ней на стол:

– Это серьёзный роман. Хотел тебе попозже его подарить, но, раз уж ты за день на целый год смогла вырасти, думаю, пойдёт.

Книга оказалась «Спартаком» Джованьоли. Дочитав её, Иляна обнаружила, что вокруг уже июнь, а на балконе блестит огромный эмалированный таз, полный воды и солнца.

– Ныряй, Лянка!

В тазу искрились пластмассовые цветные рыбки, на полу, такая же пластмассовая и цветная, ждала короткая удочка. Пока Иляна ловила магнитных рыб, дед рассказывал про катушки, поля, полюса и ферромагнетики. Потом лукаво спросил:

– Ну что, Лянка, подсказать тебе про шестнадцать?

– Неа. Я сама нашла. Паскаль! Сформулировал теорему про шестиугольник и эллипс.

Дед почему-то долго молчал. Иляна решила, что он не верит.

– Я не вру! Я это в библиотеке нашла!

– Да верю я, верю. Думаю только, что, поди, тебе и третьего класса маловато будет…

* * *

Когда ей исполнилось девять, дед разрешил наконец поехать в научный лагерь под Москвой. Иляна уже два раза проходила туда собеседование, но дед не отпускал: мала. А когда в третий раз не прошла и разревелась, сказал даже с облегчением:

– Ну, ну, опять кран открыла. Ну-ка, как надо в таких случаях?

– Спефретус, – всхлипнула Иляна.

– Вот именно.

Но в четвёртый раз не отпустить дед уже не смог. Так и сказал:

– Езжай. Не прицеплю же я тебя к своей юбке на всю жизнь.

– У тебя нет юбок, деда, – хмыкнула Иляна. – И кстати! Четырнадцать. Луи Брайль, шрифт Брайля.

Дед усмехнулся.

– Плеер возьмёшь с собой?

– А то!

Плеер с розовыми наушниками был подарком ко дню рождения. Перед отъездом Иляна нацепила наушники на шею, погладила листья мандаринов.

– Кстати, – сказал дед. – Теперь уже определённо понятно, что это мандарины: в отличие от лимонов, у них листья темней. А на просвет пористые и помельче лимонных.

– А почему ты думаешь, что это могли быть лимоны? – удивилась Иляна.

– Потому что я тогда косточки перепутал, – виновато сказал дед. – Когда мы с тобой сажали. У меня были заготовлены лимоны… А я случайно смешал и боялся, что перепутал.

– Вообще-то даже жалко, что не перепутал. Тогда были бы у нас не только графины-мандарины, но и доны-лимоны.

Иляна взяла рюкзак. Дед поглядел на неё, подошёл, поправил лямки. Крепко обнял – так, что хрустнуло что-то.

– Береги себя, Ляночка.

– И ты, деда.

– И я беречь буду. Мне ж надо наблюдать, как из тебя растёт человечище.

* * *

В десять Иляну приняли в седьмой класс. Первого сентября она со вздохом отправилась в школу, а дед записался на курсы кройки и шитья. Объяснил:

– Это для мелкой моторики и новых нейронных связей. Чтобы не впасть в маразм.

Но когда они пошли в магазин покупать ткани и нитки, дед сказал, пристально разглядывая цветной ситец:

– Бабушка очень хорошо шила. Рубашку мою, которой ты укрываешься, она сшила. И маме твоей платья все бабушка шила. И в детский садик, и в школу на выпускной. Даже на свадьбу.

Иляна прижалась к деду. Втянула запах книг, и древесной стружки, и комнатных цветов. Бензина, кожи.

– Что ж я, хуже, что ли? Я тоже тебе платье сошью, – сказал он, одной рукой обнял её за плечи, а другой принялся перебирать ткани. – Гляди, красота какая. Тебе какого цвета хочется? Как дон-лимон или как графиня-мандариня? Или, может, синьора-помидора?

* * *

С шитьём у деда не ладилось: не слушалась машинка, скользила калька, рвались нитки и крошился мел. Иляна, разглядывая новенькие учебники по физике и географии, слушала, как дед ругается с выкройками и швами, но не вмешивалась: только приносила время от времени чай с бутербродами с маслом и сахаром. И всё-таки, когда Иляна прибежала из школы в одиннадцатый день рождения, дед коварно улыбался и загадочно вздыхал, стоило ей приблизиться к столу со швейной машинкой.

Когда вечером Иляна вернулась из «Юного программиста», дед воткнул в пирог одиннадцать свечей, погасил свет и велел:

– Загадывай желание!

Иляна глубоко вдохнула, зажмурилась и загадала. Задула свечи. Открыла глаза и увидела, что дед тоже зажмурился.

– А ты что загадал, деда?

– Нельзя рассказывать – не сбудется.

– Ты сам говоришь, нельзя суевериям верить!

Дед развёл руками. Вытащил откуда-то из-под стола свёрток.

– Ну скажи, деда!

Дед положил свёрток на стол рядом с пирогом, от которого пахло мандарином и шоколадом.

– Загадал, чтоб ты выросла умным человечищем и счастливым. – Пододвинул к ней свёрток. – С днём рождения, Ляночка.

– Спасибо. – Иляна потянулась через стол, поцеловала деда в лоб. Сняла со свёртка коричневую бумагу и взвизгнула: – Вау! Ты дошил всё-таки!

Внутри оказалось синее платье. Иляна развернула, встряхнула, и на платье в свете сиреневой лампы над мандаринами заблестели серебряные звёзды.

– Вау, деда! Так красиво! Вот это да!

– Надень попробуй, – нетерпеливо попросил дед.

Иляна убежала в комнату. Надела. Платье оказалось длинно и широко, но дед сказал:

– На вырост.

– На вырост, – засмеялась Иляна, обняла деда за шею и устроилась у него на коленях. Сказала на ухо: – А я ещё книгу нашла в рюкзаке утром. Это же тоже от тебя? «Острова и капитаны».

– А от кого ещё. Прочитай. Узнаешь наконец, что за «спефретус», – ответил дед. – Узнаешь – и никогда не забывай. Это мой тебе наказ.

Иляна уткнулась в его фланелевую рубашку, серую в красную клетку. Рубашка была мягкая-мягкая. Дед как-то сказал, она пахнет бабушкиными руками.

* * *

С Машей Вольновой Иляна познакомилась в «Юном программисте». У Маши дома стоял компьютер, а ещё ей плохо давались сочинения, так что они с Иляной отлично ладили, и раза три в неделю Иляна заходила к ней в гости: пособирать пазлы в четыреста деталей, поиграть с Фёрби, позаниматься задачками на «Паскале». Написать сочинение.

В тот день, когда зазвонил телефон, они как раз заканчивали пазл. Маша с неохотой взяла трубку.

– Алло. Алло! – покачала головой, округлила глаза. – Придурок какой-то. Шипит, ничего не говорит.

Она вернулась к пазлам, но телефон зазвонил снова. Маша раздражённо сказала в трубку:

– Слушаю! Алло! Это кто? Да достал уже!

– Тот же самый? – оторвалась от пазлов Иляна.

– Ага, тот же…

Телефон зазвонил в третий раз, и внутри шевельнулось холодное, дурное.

– Маш, дай я.

На том конце и вправду был только хрип, глухое шипение. Ни слова не разобрать. Но голос Иляна всё равно узнала. Крикнула, пугаясь:

– Деда!

Пулей полетела домой.

* * *

Всё, что было дальше, запомнилось вспышками, будто в «Паскале» задали сформировать случайный массив.

Вот она пытается втянуть дедушку на кровать. Вот звонит в скорую, путаясь в кнопках, и от страха никак не может вспомнить дедушкину фамилию.

Вот сидит в палате на жёстком стуле. Рука у деда какая-то безжизненная, совсем хилая. Иляна привыкла к широким ладоням, желтоватым и сильным, к пальцам с костяными ногтями и заусенцами. А на эту серую сморщенную руку страшно смотреть. Но Иляна сглатывает страх, нащупывает дедовы пальцы, крепко сжимает. Пахнет лекарствами и только что вымытым полом. Мутит. Врачи говорят про удар, медсестра ловко поправляет деда в кровати, кормит с ложечки. Иляна молча смотрит.

Вот она притискивается к дедову боку, кое-как прилаживается на край постели. Дед что-то шепчет, но ничего не понять. В палате темно и тихо. Моргают огоньки приборов, в окно сочится белёсая ночь. Наступает утро, но вокруг Иляны всё так и остаётся тёмным и тихим: почти уходят цвета и звуки. Ещё уходит голод, но зато холод преследует теперь постоянно: мёрзнут пальцы, мёрзнут руки и ноги, очень сильно мёрзнет что-то внутри. Иляне кажется, что она застыла в ледяной скорлупе.

Вот она стоит посреди квартиры. Незнакомая женщина вытаскивает из кладовки дедов охотничий рюкзак и велит складывать туда вещи. Иляна не знает, что класть, спрашивает, где дед. Женщина говорит, что завтра будут похороны. «Похороны – от имени “Харон”», – механически думает Иляна, не давая себе вспоминать о родителях, впускать внутрь мысль о том, что деда… деда…

Вот она в полупустой комнате со старой мебелью. Очень много шкафов, в шкафах – много полок, на полках – полно папок. На двери табличка «Нотариус». Рядом та самая женщина. Теперь Иляна знает, что это Надежда, её тётя. Тётя говорит что-то. Иляна не понимает. Она всё ещё плохо понимает, что происходит, хотя в свои двенадцать учится в десятом, и её называют ребёнком индиго.

Иляна всё понимает на самом деле, но не хочет думать о том, что случилось. Ей страшно. Ей холодно, и даже фланелевая клетчатая рубашка не греет.

Вот она с криком заставляет тётку положить в рюкзак синее платье.

– Да что за тряпьё такое, Иляна? Зачем тебе этот кошмар?

– Возьми! – отчаянно визжит Иляна.

– Чего так орёшь? Папа тебя совсем распустил. Да возьму, возьму, заткнись только! В ушах от тебя звенит!

Вот они едут в поезде. Тётка заставляет поесть, но Иляну тошнит на стол и на джинсы. Тётка с руганью ведёт её в туалет. Кое-как отмывает. Они возвращаются в вагон, Иляна забирается на вторую полку и затихает под простынёй. Поезд качает. Она несколько раз едва не падает, но поручень не даёт скатиться. Она думает о том, что, может быть, хочет упасть.

Они едут долго, бесконечно долго. За окном меняются города и тянется бесконечная бело-чёрно-серая полоса: белый снег, чёрные голые деревья и серое небо. Иногда Иляна слышит, как на станциях тётка разговаривает по телефону с кем-то, говорит про какие-то льготы. Иногда на старый дедушкин мобильник пишет Дёма. Пытается развеселить, шлёт какие-то шутки. В голове всплывают воспоминания, но они путаются, а у Иляны нет сил. А ещё кажется, что всё это уже было когда-то. Иляна утыкается в подушку, плачет и шепчет:

– Деда. Деда. Деда.

Зов сливается со стуком колёс. Мужчина на полке напротив читает. Он читает постоянно, и Иляна вспоминает дедову комнату и огромный шкаф, из которого она так и не успела прочитать всё. Ещё она вспоминает, что они остановились на тринадцати. Иляна не нашла ни одного тринадцатилетнего гения, а дедушка предположил, что в таком случае она станет первым.

…Вот мужчина с книгой поворачивается так, что в слабом вагонном свете Иляна видит обложку. Различает на синем фоне серебряный корабль и название: «Острова и капитаны». Она как наяву слышит в памяти – хриплым дедовым голосом, баюкающим и надёжным:

– Час был нестерпимый даже для самых смелых сердец, ибо ужасен сам ураган, а ещё ужаснее покорное этому урагану бездействие[18].

Иляна замирает. Трескаются какие-то скорлупки. Она слышит голос деда, но вдруг слышит и другие звуки вагона: щёлканье, лязг, смех.

– Ничего нельзя было предпринять. Оставалось ждать, что судьба смилостивится и переменит ветер[19].

Скорлупки со звоном падают со второй полки на пол. Иляна удивляется, что никто этого не слышит. Проходит проводница, и скорлупки хрустят под её ногами. У проводницы в руках поднос, на подносе какая-то еда, и она пахнет. Внутрь Иляны пробиваются мысли, цвета и звук.

– В таком положении бесполезно мужество, дающее силы решительным поступкам. И остаётся мужество надежды. Жить spe fretus – «опираясь на надежду»[20].

Иляна слышит знакомые слова, видит обложку. И вспоминает дедушкино заклинание и завет – спефретус.

– Опираясь на надежду.

Остатки скорлупы падают, и Иляна понимает, что, оказывается, продолжает жить.