Автобус остановился, и Мирра проснулась. Справа за окном стоял заснеженный ельник, слева мигал гирляндами придорожный фастфуд, впереди начинался рассвет. Салон опустел: почти все выгрузились, чтобы купить бургеры и кофе. Мирра даже не думала, что они заедут куда-то за едой, и взяла с собой варёную картошку, домашнее печенье и хлеб. Так что, пока другие всю оставшуюся дорогу хрустели картошкой фри, она ела свою варёную.

До самого Прохорово в автобусе умопомрачительно пахло кофе. Вообще-то Мирра не особенно его любила, но в этот раз запах был такой, что она едва не попросила отпить у соседки. Может, и попросила бы, если бы знала её, но она почти никого здесь не знала, кроме куратора поездки. Младшекурсники вообще обычно не ездили в Прохорово, и в автобусе не было ни одного человека из её группы и даже с потока.

Минут через двадцать она снова уснула и проснулась уже на подъезде к кризисному центру. Их ждали: дети и подростки в разноцветных куртках выстроились на крыльце, махали, что-то кричали – сквозь стёкла и шум мотора было не разобрать. Мирра задумалась, сами ли дети вышли навстречу или их заставили. Хотелось думать, что хотя бы в таких местах не заставляют.

Она выбралась из автобуса последней, разминая затёкшую спину, стараясь держаться поближе к куратору и прячась за остальными. Она не боялась детей – скорее боялась сделать что-то не так, оказаться слишком дружелюбной или слишком строгой, задать неправильный вопрос или случайно вывести на травмирующее воспоминание. Не понимала, как правильно разговаривать с теми, кто живёт здесь. На какие темы можно, а на какие – нельзя. В библиотеке, в компьютере, на книжной полке и в голове скопилось уже так много учебников, но Мирра не чувствовала к ним доверия. Казалось, что дети в кризисных центрах стеклянные, безвоздушные, очень хрупкие. Очень страшно было сделать что-то не так.

Но дети были живыми и громкими, они не вели себя по методичкам и на первый взгляд казались самыми обыкновенными: шумели, толкались, ржали, кто-то из девочек бросился к автобусу, были какие-то обнимашки, вопросы… Мирра опасливо стояла чуть поодаль, рассматривая, фиксируя, стараясь, чтобы лицо не было слишком серьёзным. Ей постоянно говорили: лицо попроще, Мирра. Мирра, да улыбнись ты, в конце концов! Как ты собираешься быть социальным педагогом с таким лицом?

Лицо её не особенно волновало, но вот как она собиралась быть социальным педагогом с такими хрустальными опасениями – вопрос. Она глубоко вдохнула, улыбнулась и шагнула к толпе. Всё прошло неплохо: как и планировалось, они провели мастер-класс для самых маленьких, пяти-шестиклашек. Потом, пока парни играли с местными мальчишками в футбол во дворе, они со старшими девочками готовили тесто и пекли блины. Чучело, конечно, не сжигали, зато наделали фотографий с бумажными солнышками и объелись блинов – в огромной сумке они привезли несколько банок с вареньем, ведёрко сгущёнки, масло. Потом девчонки показали им танец, который репетировали к Восьмому марта. Мирра сидела в импровизированном зале в игровой и ждала, что танцоры наверняка будут стесняться. Нет, не стеснялись, хотя кое-кто очевидно путал право и лево. Зато были бьющая по ушам музыка, хохочущие девчонки, мальчики, подглядывавшие в щёлку двери, закатное солнце и остатки блинов на разномастных тарелках.

Разномастность оказалась основным, что запомнилось в той поездке. Дети разного возраста: от тройки пятиклашек до мрачной одиннадцатиклассницы-гота. Разные комнаты: большие и маленькие, на пятерых, на троих и на двоих, в старинной усадьбе, где когда-то устраивали пышные приёмы, потом был склад, затем учредили сельсовет, а теперь вот отремонтировали и разместили кризисный центр. Разная одежда – а Мирра почему-то думала, что увидит всех в школьной форме. Разные причёски. Разные лица. Разные сроки: кто-то жил здесь уже почти год, кто-то возвращался в семью или отправлялся в детдом через пару месяцев. Разные истории, приведшие их сюда, и разные пути, которые ждали после.

Арина – тихая, всегда в капюшоне, мать умерла от передоза, лежачая бабушка, в кризисный центр попала, когда соседи начали замечать, как она собирает бутылки. Игнат – вечно ноющий, что все кругом клоуны. Постоянно говорит, что всё под контролем, а сам каждую ночь кричит так, что будит всех в комнате. Оля – смешливая, будущий цветовод, всё время рисует, старшая и единственная выжившая девочка из многодетной семьи. Боится спать одна после нападения, оставляет свет на всю ночь. Ира. Андрей. Костя. Оливия. Надя. Вера. Лиловые пряди, колготки в сетку, сбежала из дома, запрещали встречаться с парнем. Гнобили за внешний вид, потеряла младшую сестру в магазине, так и не нашли, антидепрессанты, алкогольное отравление, умеет ставить уколы, на общих фото всегда спиной, разбивает стёкла. Станет полицейским, спит в одежде. Отказывается менять джинсы с дырой на другие: «я в этих штанах сбежал». Сшила плюшевую колбасу, подвывает собакам за забором. Говорит, что не верит в людей. Читает Ахматову по ночам, сбегала, но сама же вернулась, планирует поступать на фарму, чтобы изобрести таблетки от тоски. Из принципа не разговаривает с девчонками, на вопрос «Что тебя успокаивает?» отвечает: «Когда никто не орёт», плачет, когда кто-то режет апельсины, влюблён в соседку, ведёт дневник выживания, краски, газеты, анкеты, блёстки, зелёные глаза, голубые глаза, заплаканные глаза, кривые стрелки, проколотые уши, вросшие ногти, крики, родинки, карты, книги, одиночества, надежды.

Их было всего тринадцать в этом небольшом доме, но когда они хохотали, орали, швырялись учебниками – казалось, что их тут сто. Ни один не выглядел стеклянным. Но при этом во всех них, разных, сквозило какое-то общее… выражение глаз, что ли? Ожидание?..

Когда на обратном пути Мирра спросила у куратора, нужна ли помощь в отчётности по поездке, та сказала, что хватит и фотографий. Мирра уточнила по поводу характеристик и шаблона из методички, но куратор отмахнулась:

– Слушай, ты ведь сама видела: детям понравилось. Это же важнее, чем отчёт. Это волонтёрская инициатива, так что и отчитываться мы не обязаны.

– Но для анализа…

– Ну влезла бы ты со своими анкетами, – вздохнула куратор. – Стало бы от этого лучше?

Мирра задумалась. Наверное, нет. Правда, многие учебники и часть преподавателей утверждали обратное.

* * *

Кабинет терапевта. Окошечко бухгалтерии. Ещё одно окошечко, в котором ставят штамп. Социальная аптека на другом конце города.

– У вас тут подписи врача нет.

– Как так нет, врач расписалась, вот!

– Во втором месте нет подписи. Вот тут.

Молодой розовощёкий провизор ткнул в какое-то окошечко в рецептурном бланке. Окошечко было почти незаметно за штампами и печатями. Что-то на латыни, что-то врачебной вязью.

– А вы можете продать без этого сейчас? А я потом сбегаю в больницу и принесу вам с подписью.

– Нет, к сожалению. Без подписи не можем. – Кивнул на рецепт: – Это же документ.

Снова больница, очередь, тёмный коридор, кабинет терапевта. Терапевта нет: ушёл на обед. Медсестра на просьбу подписать ответила:

– Только врач может.

Вздох. Головная боль. Усталость в ногах. Тёмный коридор, очередь, извините, мне только рецепт подписать.

Аптека, десять минут до закрытия. Тот же розовощёкий провизор. Он забрал рецепт, посмотрел, кивнул, ушёл на склад. Вернулся с пустыми руками.

– К сожалению, нет в наличии, завтра сделаем заказ.

– И когда привезут?

– Через неделю-полторы. Если оставите номер, мы вам позвоним, когда будет.

Тот же самый препарат стоял в витрине.

– А этот нельзя выкупить?

– Нет. Льготные по отдельной категории, этот нельзя, он за полную стоимость.

Тяжёлая дверь на пружинах. Слякотный и сырой вечерний воздух. Звонок через полторы недели. Поход в аптеку. И наконец-то выкупленный за полцены препарат.

– Верите теперь, Мирра Григорьевна?

Мирра верила и до этого, но было важно пройти всё это вместе с Ирой, чтобы зафиксировать, сфотографировать, предъявить. Попытаться упростить процесс покупки льготных лекарств выпускниками кризисных центров и других учреждений для социально не защищённых категорий граждан. Шансы минимальны, но кто знает?

Ира мяла в руках файл с рецептом и аптечную резинку. Она стала той редкой подопечной, которая из кризисного центра вернулась в семью. Родители взялись за ум, всё более-менее наладилось, но с деньгами было плохо, и почти всё внимание уходило новорождённому. Удалось оформить льготы на Ирины лекарства, но весь эффект сходил на нет от аптечной борьбы, как она это называла.

– И так каждый раз. Так-то мы ещё легко отделались, обычно либо врач в отпуске, либо везут дольше полутора недель. Потому не получается курсом пить. Про запас не купишь, потому что рецепт каждый раз только на две пачки, и заранее их тоже не выдают. – Ира пожала плечами. – Поэтому, наверно, толком не действует.

Мирра тоже пожала плечами – что она могла сказать? По крайней мере, вслух. Мысленно она могла сказать много чего, только вот не действовало.

– Следующий рецепт когда нужен будет?

– Через две недели.

– Сигналь.

Но через две недели рецепта не дали: Ира пропала из списков льготников.

– Почему?

– Фиг знает. – Голос звенел, Ира плакала. – Сказали, просто нет в базе.

– Раньше была, а теперь нет?

– Ага. Сказали, надо копии паспорта, СНИЛС, ОМС, выписку из медкарты, заявление на внесение в регистр, справку о доходах семьи… Ещё всякое… Потом снова подавать на льготу.

– У тебя сколько таблеток осталось?

– До конца недели.

Мирра прикрыла трубку, выругалась в сторону.

– Что делать, Мирра Григорьевна? Собирать документы? Вы мне сможете справку из центра и копию ИНН сделать? Они должны вроде в архиве остаться… Как же я задолбалась, Мирра Григорьевна…

– Архивные сделаю, да. Приезжай во вторник или в четверг, я с шести до одиннадцати дежурю.

– Просто сил нет. Всё время хочется есть. Или спать. Или реветь. А таблеток нет.

– Ирка, не вешай нос. Собирай документы, но старайся не думать об этой бюрократической дичи. Воспринимай как квест. Собрать документы.

Закончив разговор, Мирра посидела пару минут в крутящемся кресле, глядя в окно, слушая крики из коридора – обед у детей закончился, свободное время. Потом снова подняла трубку:

– Алё. Артём, привет. Напомни, ты ведь вроде знаешь терапевта из третьей поликлиники? У меня одна девочка пропала из льготной базы, заставляют заново собирать документы. Она и так каждый раз с боем рецепты получает, а тут точно минимум пару месяцев пробегает, да ещё пока рассмотрение… У неё из-за основного заболевания без лекарств постоянно слабость, а они её опять хотят погнать по всем этим инстанциям непонятно зачем. Можно выяснить, что там у них с базами? Никаких новых законов не было, условия не изменились. Нет, восемнадцати нет. Проверь, пожалуйста, Артёмка. Спасибо тебе. Конечно. Вторник, четверг, с шести до одиннадцати дежурю.

Мирра положила трубку. Всё это не должно было быть так. Но почему-то происходило именно так.

Через полчаса Артём перезвонил. Сказал, что переносили базы, случайно подтёрли строчку. Теперь вернули.

– Артём! Ты герой! Спасибо тебе! С меня то печенье абрикосовое.

Артём рассмеялся. Мирра рассмеялась. Набрала Ире:

– Всё нормально, Ир, иди завтра в поликлинику, рецепт будет.

– Мирра Григорьевна! Вы волшебница! Как?

Ничего не нормально. Но так всё равно лучше, чем никак.

* * *

Что Мирре нравилось на новом месте, так это кабинет, вернее, его расположение: в конце коридора, отгороженный от соседних дверей старыми комнатными цветами. В тупичке у окна даже втиснулись два стула для посетителей, хотя обычно у неё либо не было посетителей совсем, либо они приходили толпами: многодетные семьи, делегации от школ, волонтёры, практиканты – возвышенные, испуганные, наивные, совсем как она когда-то.

Но в этот раз их пришло ровно по числу стульев: девушка и девочка, Алина и Арина. Они не были знакомы, сидели молча, глядя в разные стороны, стараясь не сталкиваться локтями в узком пространстве.

– Привет, – поздоровалась Мирра, оглядывая обеих, подбородком придерживая три толстые папки и нащупывая в кармане ключ. – Кто в очереди первый?

Обе синхронно кивнули на приветствие, переглянулись и промолчали насчёт очереди. Придётся лавировать.

– Алин, – обратилась она к старшей, открывая дверь. – Сходи-ка набери воды. Вон чайник.

Алина прекрасно помнила, где тут набирать воду, делала это не в первый раз. Когда она ушла, Мирра посмотрела на тихоню-Арину, которая походила то на сжатую пружину, то на спрятавшийся бутон. В целом Арина была благополучным ребёнком, но попала на учёт, втянутая в случайную драку. Все, кто её знал, в один голос утверждали, что не могла она сама туда полезть, просто проходила рядом, и вот результат. Но потянулись проверки, вопросы, вызовы, психолого-педагогическая комиссия, тесты. Тихая бледная Арина жалась к стенам в очередях с отравителями и ворами, ходила по комиссиям. Но в итоге, когда у неё умер отец, именно это Аринино блуждание по инспекциям и проверкам помогло узнать, что можно оформить пенсию по потере кормильца.

– Ну что, как дела, Арин?

Арина, как и остальные, приходила для профилактической работы раз в месяц. Обычно они пили чай и говорили о школе, планах, родителях, о том, почему сдох кактус и умер кот, зачем таскаться на дачу, в чём разница между «прокрастинировать» и «не верить в себя». Вернее, говорила Мирра: слова из Арины приходилось тащить клещами. В этот раз не успела она добиться и пары реплик, как вернулась Алина. Бросила сердито:

– Мирра Григорьевна, а вот чисто потенциально, можно я сюда буду мыться ходить?

– Зачем? – уточнила Мирра, вытаскивая из ящика контейнер с овсяным печеньем. Оно подгорело, получилось больше похожим на пряники, но всё равно вкусно.

Алина втянула воздух, плюхнула чайник на подставку.

– У меня стипендия будет повышенная в следующем семестре. Помните, та, по академическим и творческим достижениям, я вам рассказывала.

– Помню. Поздравляю. А мыться-то сюда ты зачем будешь ходить?

Арина навострила уши, взяла печенье. Мирра вытащила три чашки.

– Так теперь общий доход семьи аж на четыреста пятнадцать рублей минимум превысит! Субсидии на квартиру не будет. За горячую воду мы же по счётчикам платим.

Знакомая песня, подумала Мирра, раскладывая заварку. Остановилась, посмотрела на Арину:

– Ты, может, чаю?

– Я кофе, – тихо попросила Арина. Мирра хотела спросить: не рановато? Потом вспомнила, что Арине уже пятнадцать, только выглядит по-прежнему лет на двенадцать от силы.

– И я, – кивнула Алина.

– Я тогда тоже, – убирая заварку и доставая баночку с молотыми зёрнами, решила Мирра. – Алин, стипендия точно будет?

– Так же точно, как не будет субсидии, – отрапортовала Алина.

Мирра разлила по кружкам кипяток, подвинула на середину стола печенье. Постучали. В дверь, не дожидаясь ответа, просунулась Анна Васильевна из соседнего кабинета:

– Мирра Григорьевна, я буквально на секундочку…

– Сколько секунд в этой «секундочке», Анна Васильевна? – вздохнула Мирра. – Что там у тебя такое?

– Вопрос по Соловьёвой. Помнишь, из восьмой квартиры, бабушка с внучкой?

– Помню.

– У неё прописка совпадает с отцом девочки, а он не платит алименты, но в базе висит как проживающий.

– Так сделай запрос в ЗАГС. Если брак расторгнут, можно его исключить.

– Сделали уже, но, пока ждём ответ, расчёт по коммуналке нельзя провести.

Мирра пожала плечами:

– Внесите тогда как раздельно проживающего.

– Так у неё ещё справка о составе семьи просрочена.

– Анна Васильевна, я тебя умоляю, возьми старую, сделай пока пометку, если так хочется попу прикрыть… Она сдаст в четверг.

– По инструкции не положено, – отрезала Анна Васильевна и вздохнула: – Ладно, посмотрим… Мирра Григорьевна, кстати, ты что по удошникам надумала? Будешь переходить?

– Ничего я пока не надумала, Анна Васильевна.

– Платят-то там побольше.

Анна Васильевна раздумчиво пожевала губами, её голова исчезла, дверь закрылась. Мирра потёрла глаза, вернулась к Алине с Ариной. Алина макала печенье в кофе, Арина жалась к батарее, сколупывала с кроссовка налипшую грязь.

– Так… субсидия. Напомни-ка, Алин, у тебя есть бабушки-дедушки, какая-нибудь родня, которая отдельно живёт? – Спрашивать было глупо, никого, кроме мамы, у Алины не было, отец – полярный лётчик, истребитель-испытатель по классике, но Мирра вспомнила это, только когда уже задала вопрос. – Или, может, кто-то из хороших знакомых?

– Тётя Ксюша, – подумав, ответила Алина. – Мамина подруга. Но у неё у самой трое детей. А что?

– С тремя детьми не очень подходит, там наверняка свои льготы по квартире, – протянула Мирра, глядя, как за окном с воем проносится скорая. – Нужно найти кого-то, кто мог бы тебя у себя прописать, пока получаешь повышенную. Тогда твоя стипендия не пойдёт в зачёт семейного дохода, и субсидию сохраните. Попробуйте, повспоминайте с мамой. Но надо быстро, чтобы субсидия не слетела и не пришлось потом заново оформлять.

Пока Алина задумчиво обламывала обгорелые края у печенья, кто-то начал ругаться в коридоре. Мирра захлопнула дверь плотней, повернулась к Арине:

– А с вашим классным журналом что? Нашли в итоге?

– Не. Так и не нашли. До сих пор думают, это я спрятала.

– А ты не прятала? – чуть насмешливо уточнила Мирра.

– Нет, конечно! – вспылила Арина. – Они это все понимают! Но им надо кого-то виноватым сделать, вот и пристали… На меня удобно повесить. Типа и так на учёте.

– Если бы созналась, отстали бы, – неожиданно включилась Алина. С вызовом посмотрела на Мирру: – У нас таких полно – кто сознался в том, чего не делал, лишь бы отстали.

– Не знаю, – тихо сказала Арина. – Наверно… Но я не хочу врать. Даже если быстрее отстанут.

– Тогда привыкай, – ядовито ответила Алина.

Мирра молча слушала: и любопытно было, и вмешиваться не было ни особого желания, ни сил.

– Кстати, – добавила Алина, – извини, что про это, но, если бы у тебя не умер отец, ты бы вообще не узнала, что можно на пенсию подать?

– Ну… – Арина замялась. – Да. Мне Мирра Григорьевна про это сказала.

– А знаешь, сколько таких? – спросила Алина. – Кто и не узнал бы, если бы не сказали? Сидим, ждём, пока кто-то не придёт, не скажет…

– Алин, – мягко осадила Мирра. – Не решай за других.

Алина поморщилась:

– Давайте я кружки вымою.

Когда она уходила мыть чашки, Мирра заметила, что внизу на джинсах у неё дыра. Вспомнился парень из Прохорово, который отказывался менять и зашивать джинсы, – «я в этих штанах сбежал». Арина сказала, не глядя на Мирру:

– У нас спектакль будет в театральной студии. Приходите, если захотите. – Положила на стол цветной билетик с датой. – И если время будет, конечно.

– Спасибо, Арин. Попробую.

Оставшись одна, Мирра убрала контейнер, смахнула со стола крошки. Полила эухарис и алоказию и налила себе ещё кофе – остатки воды из еле тёплого чайника. Во рту горчило. Печенье кончилось. Терпение кончалось. Бросить бы всё к чертям.

* * *

Следующий её кабинет располагался не так удачно, но был просторнее и светлее: окна по двум стенам, широкий стол, несколько шкафов, в которых пока было пусто, не считая сувениров от прежней хозяйки. Мирра обходила кабинет по периметру, ведя пальцем по пыльным полкам, проверяя, можно ли отпоить засохшую герань, думая, какие повесить шторы.

Карандашница в виде кролика, удобное кресло с пружинящей спинкой – может, хоть немного меньше будет ныть поясница, – горшок с эухарисом (алоказия не пережила переезда), папки, чеки, печати, кулинарная книга в боковом ящике с личными вещами. Мирра как будто приручала новый кабинет: писала заявки на ремонт сломанных стульев, выметала из углов мусор, приводила в порядок бумаги, которые предыдущая инспектор, работавшая с воспитательными колониями и несовершеннолетними удошниками, держала в одной ей понятном порядке.

Закончив, Мирра устало уселась на скрипучий посетительский стул посреди залитого солнцем кабинета. Перед обедом предупредили, что до вечера принесут ещё одну папку. Ещё одно дело, ещё один подросток, что-то жуткое, кто-то кого-то выбросил из окна. Мирра решила, что, пока папку не принесли, надо хотя бы чаю выпить, дать себе полчаса перерыва, тем более на обед она так и не пошла. Но всё как-то очень быстро закрутилось – срочно закончить характеристику Диме, который в третий раз попал в колонию за угон, подписать кое-какие бумаги, ответить на запрос из прокуратуры по Оксане, которую всё не получалось пристроить в школу, – и чай она тоже так и не выпила. Добралась до чайника только к вечеру, когда солнце уже село, кабинет окутали сумерки, и пришлось включать неуютные белые лампы.

«Маргарита Чёрных, – прочитала Мирра, подтянув к себе не такую уж и толстую, новенькую ещё, не затрёпанную папку. – Непредумышленное убийство».

«…В ходе конфликта, возникшего на почве личных неприязненных отношений, Чёрных М. Р. 1993 г. р. применила физическое насилие, повлёкшее смерть потерпевшей Июневой Г. П. от черепно-мозговой травмы, полученной при падении с высоты».

Мирру раздражали казённые формулировки. Нагромождение слов, за которым, как в буреломе, пряталось главное: одна девочка выкинула другую из окна. Через несколько дней Мирра должна была сопровождать эту девочку, Маргариту, в суд. Очень часто подростки в таких случаях дезориентированы, испуганы, агрессивны, нужно объяснять, успокаивать, заземлять. Мирра подумала, что сама боится этой Маргариты. Вздохнула, перевернула страницу, углубилась в текст.

* * *

Увидев М. Чёрных впервые, Мирра не узнала её. Обвиняемая в суде совершенно не походила на фотографию в деле. Там была обыкновенная девочка, немного лопоухая, спокойная, с чуть отстранённым взглядом. Здесь был издёрганный подросток с запавшими глазами. Лицо бледнее, чем у хронически анемичной Иры. Рита то и дело подносила руки к лицу, грызла ногти, рыскала глазами по залу, будто ища кого-то. Кофта с чужого плеча висела на ней мешком.

Мирра подошла, поздоровалась, представилась – трижды мимо: Рита ничего не заметила. Ничего не слышала, не видела, не спрашивала, словно вообще находилась не здесь. Реагировала только, если кто-то подходил слишком близко: вздрагивала, закусывала губу.

– Намучаешься с ней, – шепнула обвинитель перед началом слушания. – Совсем неадекватная. Мать вообще думает отказываться.

Риту приговорили к четырём годам за непредумышленное убийство, но для неё будто вообще ничего не изменилось: так и стояла, глядя сквозь стену, словно её выдернули откуда-то и поставили сюда, забыв разбудить.

Пустые комнаты, длинные коридоры. Пока шли куда-то в колонии, Рита не смотрела в глаза, отвечала односложно. Мирре почему-то казалось, будто тут не хватает воздуха. Она сама не знала, куда идти, сама плыла вместе с Ритой.

– Никаких глупостей, поняла? Попадёшь в ШИЗО – на УДО не рассчитывай. А так можешь написать ходатайство уже через год.

Почти стандартная фраза, надо было добавить человечности, как-то пробиться сквозь невидящий пустой взгляд, дотянуться до живого, но Мирре самой было плохо в этих зелёных стенах, в тесной комнатке карантина, где предстояло оставить Риту.

– Не бросай школу ни в коем случае, попробуй устроиться помощником на кухню или разнорабочей. На руки деньги не получишь, но накопишь сколько-то. Скоро приеду, навещу тебя.

Рита, обмякшая на стуле, механически кивала. Может, надо было взять за руку, сжать. Вместо этого Мирра сбежала из плотного казённого воздуха. Она никогда не была в колонии. На прошлом месте были неблагополучные семьи, замученные классные руководители, проверки по месту жительства, детские комнаты милиции, истерики на комиссиях, характеристики, формуляры, матери в синяках. Но колоний не было. Мирра уходила, а Рита оставалась.

* * *

Через месяц Мирра приехала снова. Обнаружила, что Рита набила две татуировки: змея и две фигуры на подоконнике. Несложно догадаться, кто это. К тому времени Мирра знала уже не только характеристики Чёрных и Июневой из папки с делом. Она побывала в школе, поговорила с бывшими одноклассниками Риты и Гали, увидела мельком парту. Останавливаться, рассматривать, привлекая внимание, не стала, но хватило и кое-каких вырезанных на столешнице фраз. Класс выглядел пришибленным, говорили неохотно. Педагоги напуганы, следы – пятно на асфальте, Галина фотография на доске почёта – стёрты. Светленькая девочка при упоминании Гали постоянно плакала. Подруги, подумала Мирра.

Между тем у Маргариты тоже появилась подруга – если можно назвать дружбой вынужденный союз двух отчаянных. У Маргариты отчаяние было тяжёлое, тёмное, а у Лены – надрывное и кипучее. Елену Мегрец перевели из другой колонии, её дело вела коллега Мирры, степенная и почти пожилая Калерия Дмитриевна. Мирра читала историю Лены и содрогалась. Как-то раз, приехав, она наблюдала, как эти двое ковыряются во дворе, пытаются посадить яблони. Лена размахивала тяпкой, объясняла что-то, горячо убеждала. Маргарита молча вгрызалась лопатой в землю.

– Как ваши яблони, Рита? – спросила Мирра в следующий приезд.

– Не надо так меня называть, – резко, глядя в стол, ответила Рита. – Маргарита. Яблони – нормально.

Яблони, сажаемые в холода, по мнению Мирры, были Лениной блажью. Зато под влиянием Лены Маргарита занялась необязательной адаптационной деятельностью, решила сдавать экзамены. Был сильный откат, когда Лену убили. О том, что убили, а не умерла от осложнений, шепнула Калерия Дмитриевна: товарищи местных активистов навестили Лену в вольной больнице. Говорить об этом Маргарите Мирра не стала. Единственной надеждой было то, что до УДО оставались считаные недели. Убирая документы в сейф, поливая по вечерам герань с эухарисом, Мирра каждый раз мысленно упрашивала Маргариту не нарваться ни на что, не похерить её усилия. За последние полгода Мирра написала несколько ходатайств, ездила в школу за справками, следила, чтобы не потерялась ни одна бумажка бесконечных характеристик и медкомиссий. Проверяла и уточняла всё, что могло стать поводом для отказа.

* * *

Маргарита стояла на крыльце, оглядываясь. Было холодно, хотелось скорее забраться в машину и поехать в город, но Мирра не торопила. Поджимала пальцы в ботинках, дула на руки. Маргарита замерла, как в первый день, будто заколдованная. Не двигалась, ничего не спрашивала, только смотрела вперёд, жадно дышала.

Под ногами похрустывала подмороженная слякоть, серел забор. Скрипела металлическая калитка, из будки охраны доносился гул телевизора. Папку с документами и Маргаритины волосы трепал ветер. Она сощурилась на пробивавшееся сквозь облака пятно солнца, сняла шапку. Спросила:

– Всё? Можно идти?

– Можно. Вон нас машина ждёт.

– А можно просто идти?

– Ты отсюда пешком до города только к вечеру дойдёшь.

Маргарита усмехнулась, зашагала вперёд по узкой тропинке, поскальзываясь. Вдруг обернулась:

– А мама?

– Я вчера разговаривала с ней. Она помнит, что ты вернёшься. Всё готово дома. Но она на работе сегодня, поэтому не смогла приехать.

– Вы тоже на работе, – оглядывая её, произнесла Маргарита. Неуклюже залезла в машину, устроила на коленях спортивную сумку. Напряглась, не двигалась всё время, что они отъезжали. Только перед поворотом всё-таки оглянулась.

* * *

На первый взгляд и в школе, и дома всё шло спокойно. В какой-то момент Мирра перевела Маргариту из мысленной категории «приоритет» в категорию «более-менее». Раз в месяц она приходила в квартиру, заставала Маргариту на месте, общалась с матерью. Отчима дома почти никогда не было. Вряд ли Маргарите сильно нравилось то, что происходило, но это в любом случае было лучше, чем колония. Другая школа, другие люди. Сильно изменившаяся, поблёкшая за эти годы мать – Мирра смотрела на неё и думала, что её как будто подтёрли ластиком.

Маргарита говорила, что хочет в колледж. Судя по оценкам, вполне старалась. В классе ни с кем особенно не общалась, но и травли не было. Мирра приложила все усилия, чтобы прошлое Маргариты не проникло и в эту школу, но детали всё равно просочились, и Маргарита равнодушно обмолвилась как-то, что её называют зэчкой.

Оля, хозяйка цветочного, с которой они познакомились ещё в первую Миррину поездку в Прохорово, взяла Маргариту помощницей. Маргарита работала, кажется, даже с удовольствием, Оля хвалила. А вот обстановка в семье медленно накалялась: отчим напивался всё чаще, Маргарите не всегда удавалось смолчать. После очередной стычки Мирра просила только Маргариту и мать не доводить до полиции.

– Ты же сама всё понимаешь.

Маргарита пожимала плечами:

– Да. Понимаю.

* * *

Маргарита сидела перед ней, ковыряла лакированную столешницу. Они словно сговорились делать так – все сидевшие по ту сторону стола. Мирра достала чашку, насыпала кофе, поставила перед ней. И принялась терпеливо ждать, пока Маргарита скажет, зачем пришла. По сравнению с той девочкой, которую Мирра встретила в суде, в ней поменялось многое, но умение излагать дело сразу по-прежнему не было сильной Маргаритиной стороной.

Минута. Другая. Щёлканье пальцами, вздох, звон ложечки.

– У меня время не резиновое, Маргарит.

Она наконец подняла глаза. Она повзрослела за эти годы, заострились скулы, ушла округлость. Волосы отросли, и уши больше не торчали. Зато справа за ухом запуталась гипсофила. Прибежала из цветочного? Устраивая её туда, Мирра думала только, что Оля сможет приглядеть за Ритой, если понадобится, но и представить не могла, что Маргарите понравится возиться с цветами. Оля говорила, Маргарита даже пыталась составлять какие-то композиции, букеты из списанного.

– В мой класс в марте пришла девочка. Ей двенадцать, она типа вундеркинд. И сирота. Я… подружилась с ней.

Маргарита говорила. Мирра слушала, не перебивая. Не было ничего удивительного, что Рита подспудно искала кого-то, кем могла бы заместить Лену. Удивляло скорее, что в этой роли оказалась двенадцатилетняя девочка.

– Она хочет учиться, ей нужны деньги, нужны компьютерные курсы, стоит пять с половиной в месяц. Я хотела помочь, но меня никуда не берут официально на нормальную зарплату, а во «Дворике» копейки, вы сами знаете.

Хм. Может, она из списанного букеты составляет, чтобы потом продавать мимо кассы? Оля рассказывала, некоторые флористы так делают. Мирра всмотрелась в Маргариту. Да нет… Этой и в голову не придёт такого, тем более в её положении. Маргарита опять махнула рукой, замолчала. Мирра вспомнила разговор с её матерью после той драки. Уговаривала, разве что не упрашивала сказать в больнице, что просто упал пьяный…

– В общем, Иляна сейчас во «Дворике». Я её оставила на складе, у меня есть ключи. В обед редко кто-то заходит, но, если её там увидят, меня, наверно, выпрут.

– Из «Дворика» тебя не выпрут. – Мирра налила кофе себе тоже, подумав, что пора покупать новую банку. – Но детей в подсобке больше не оставляй. Как фамилия?

– Чья? – растерялась Маргарита.

– Девочки этой. Твою я пока помню.

– Иванова.

– Попробуем разведать.

Маргарита подалась вперёд, как будто хотела увидеть, что на экране. Будто надеялась, что можно нажать на какую-то кнопку, вписать слово, и всё станет хорошо. Мелкий незаметный цветок гипсофилы упал ей на колени, Маргарита стряхнула его, не глядя. Рукав задрался, и Мирра заметила новый, жирный от мази бинт поверх, видимо, свежей татуировки. Она помнила совсем мало периодов, когда Маргарита ходила без бинтов, с зажившей кожей. Постоянно то тут, то там.

– Там дома полный бардак. Я не уверена, что она где-то, кроме школы, нормально ест. Вроде как о ней брат заботится, но… Можно её как-то забрать оттуда?

Мирра вынула из стакана-кролика карандаш, принялась вертеть в пальцах. Коснулась заточенным остриём подушечки пальца, поёжилась. Нет, никогда она не решится ни на какие татуировки. Бр-р.

– Ты ей никто. Почему так впрягаешься-то?

– Я же сказала, подружились, – угрюмо бросила Маргарита. – Мне жалко её. Совсем же ещё мелкая. Не хочу, чтобы у неё такая же блевотная жизнь была, как у меня.

Мирра вздохнула. Вспомнила своё желание бросить всё к чертям. Маргарита одёрнула рукав, требовательно и жалобно впилась в неё взглядом, как будто Мирра могла щелчком пальцев решить все проблемы. Да не могла она, никогда, ни для кого не могла. Но кое-что всё-таки умела. В коридоре послышались шаги, кто-то постучал в дверь. Мирра посмотрела на часы.

– Обед через десять минут заканчивается. Иди, выпускай свою Иляну из кладовки, пока никто не заметил. Я подумаю, что можно сделать. И скажу. Но сильно не надейся.

– Спасибо, – буркнула Маргарита.

Не успела она уйти, как внутрь вломились Лиля с Наташей – ещё два инспектора, прослушавшие, видимо, весь разговор под дверью. Не преминули высказать мнения:

– Мирр, у тебя горб не треснет?

– Сама-то ради чего хочешь впрячься?

Мирра вздохнула и повторила Ритин жест: устало отмахнулась. Вечером, разобравшись с текучкой, подтянула к себе тяжёлый стационарный телефон, набрала номер.

– Привет, Анна Васильевна. Как ты? Да, да, по тому же вопросу. Глянь по старой памяти, что у них там, а? И если получится внеплановую проверку сочинить, тоже хорошо. Да знаю я, знаю, всё это бесполезно, всё у нас бесполезно, Анна Васильна… Но бывает, что и получается. Сигналь, чего там с проверкой. Лимонное?.. Испеку.