Впервые Лена услышала этот крик в шестнадцать. Но потом ей казалось, что на самом деле она слышала его и раньше, сильно раньше. Может быть, всю жизнь, с детства, с того раза, когда он прозвучал собачьим визгом из-за стены.

Визг повторялся – не каждый день, но раз, два, три в неделю. Лена спрашивала отца, что это. Отец прислушивался, но так ни разу и не застал: собака визжала днём, когда он работал.

Так же было и с мамой. Но однажды мама приболела и оказалась дома, когда собака снова завизжала, захлёбываясь, так, что задребезжали тонкие стеклянные чашки на кухне. Тем же вечером мама сказала что-то отцу, и утром, до работы, он постучал к соседям. В ответ раздалось гавканье, но какое-то незадорное, сухое. Лена осторожно выглянула из-за спины отца. На пороге чужой квартиры, у ног соседа, жалась собака: с болячками на ушах и бешеными глазами.

– Чего? – спросил сосед у отца.

Отец объяснил про визг и скулёж из-за стены. Резко спросил:

– Что вы тут с собакой делаете?

– Вам-то какое дело, – довольно агрессивно глянув сначала на отца, потом на Лену, бросил сосед. Дёрнул поводок. Собака коротко взгавкнула и рванула вперёд. Лена с криком отпрянула, но поводок натянулся, и хозяин вернул собаку в квартиру. – Не в своё дело не лезьте. – И захлопнул дверь.

Отец ушёл на работу. Вечером они с мамой снова разговаривали о чём-то на кухне. Лена поскреблась в дверь.

– Заходи, Ленок, – сказал отец.

Мама вздохнула.

– Вы про собаку? – спросила Лена.

– Про собаку. Будем писать заявление в милицию.

Лена посмотрела непонимающе.

– Жестокое обращение с животными, – объяснил отец.

Лена кивнула. Мама снова вздохнула, но ничего не сказала.

– Шансов мало: доказательств-то у нас нет. Но и оставлять так… Может, хоть припугнут их.

– Собаку жалко, – сказала мама.

– А вот хозяев – не жалко, – отрезал отец.

На следующее утро Лена читала на подоконнике, когда во дворе показался тот самый сосед. На поводке он вёл ту самую собаку. Иногда останавливался и пинал, а потом поднимал на поводке в воздух. Собака крутила лапами, но даже не пыталась вырваться. Когда хозяин хлестнул собаку поводком по морде, Лена вздрогнула, будто попало по ней.

– Мама! Мама, смотри!

Мама подошла. Замерла рядом. Они обе стояли у окна и смотрели, как хозяин бьёт собаку. Лена задрожала, мама, очнувшись, обняла её, и Лена почувствовала, что мама тоже дрожит.

* * *

Заявление не помогло: собака продолжала визжать, стала визжать ещё чаще. Сосед, когда они встречались на лестничной клетке, ухмылялся, глядя на Лену. Лена, засыпая, представляла ниточку, которая тянется от неё к собаке, и пыталась передать по этой ниточке утешения и поглаживания. Мысленно лечила собаке уши, расчёсывала шерсть.

Отец написал ещё одно заявление, потом ещё. Научил Лену обращаться с камерой и велел, если получится, заснять из окна прогулку. Однажды у Лены получилось. И тогда к соседу наконец пришла милиция.

Отец вышел на лестницу. Сквозь неплотно прикрытую дверь доносились топот, разговоры, крик и жалобный лай, а ещё подъездный запах супа и курева. Лена то и дело заглядывала в прихожую. Мама спросила:

– Как думаешь, куда отдадут собаку, если заберут у соседей?

Лена растерялась. Она была уверена, что собаку они возьмут себе. Мама, прочитав у неё на лице, покачала головой:

– У нас слишком маленькая квартира, Ленок. С собакой гулять надо два раза в день. А ещё эту собаку нужно выхаживать и лечить. Любить. Она сейчас, наверно, людям совсем-совсем не верит.

Лена прижалась к маме. Вернулся отец. Оказалось, собаку зовут Стаф. Милиция увезла Стафа в собачий приют. Вечером Лена услышала, как отец говорит маме:

– Уж не знаю, будет ли ему там лучше. Приюты-то всякие бывают. – Он помолчал, потом резко добавил: – Хорошо быть добреньким за чужой счёт.

Мама ничего не ответила. И тогда отец спросил – неуверенно и как-то почти жалобно:

– Может, всё-таки надо было? Взять?

Что сказала мама, Лена не разобрала. Засыпая, она представляла, что приют, куда увезли Стафа, – большая светлая поляна, там есть прыгалки, перекладины и собачьи сладости. Стафу вылечат болячки, его вымоют и расчешут шерсть, снимут с него ошейник и разрешат бегать просто так.

* * *

Они с отцом отправились гулять в старый район – это был редкий выходной, выпавший на солнечное и тёплое начало мая. Пробивалась трава, обильно цвела сирень, и настроение было самое беззаботное, почти праздничное.

– Пап, зайдём в книжный?

– Какой книжный, Ленок? Скоро выселяться из квартиры придётся, чтоб книгам твоим хватило места.

– Я только посмотрю, папа. Ничего покупать не будем.

– Ну-ну, не будем, – лукаво покосился отец. – А даже если и не будем, ты там всё равно застрянешь на полтора часа.

– Хотя бы полчасика, папа!

Полчаса вылились в два. Отец терпеливо сидел на диване у входа, зевал и читал газеты. Лена бродила между стеллажей, играя в любимую игру: вытаскивала книгу наугад, выбирала фразу и на ходу придумывала начинавшуюся с неё историю.

– Елена Коварная, – окликнул отец, поднявшись и посмотрев в сторону касс. – Говори уже, что выбрала?

Елена Коварная выбрала «Врата Птолемея»[10] и «Третьего всадника мрака»[11]. Отец купил, но с условием:

– Никаких новых книг до сентября. Доступно?

– Доступно, – радостно кивнула Лена.

Когда они вышли на солнечную полупустую улицу – Лена, прижимавшая к себе книги, и закуривавший отец, – он спросил, вспоминая её игру:

– Какой нынче улов?

– Я вступлю в бой с любой несправедливостью, подлостью и жестокостью, где бы их ни встретил. Я не стану ждать…

– …когда на защиту правды встанет кто-то раньше меня[12], – подхватил отец.

– Откуда ты знаешь? – вытаращилась Лена.

– Почитай-ка биографию Крапивина.

– Папа, да откуда ты всё знаешь?

Отец усмехнулся. Вдруг остановился и крепко взял Лену за руку:

– Стой.

Лена огляделась, пытаясь понять, что заставило отца так перемениться в лице. Обыкновенные подъезды, двор, лавочки. Старый фундамент, молодые лопухи, прикрывающие трещины. Мусор. Какой-то мешок около ступеней… Шевелящийся мешок.

– Пап…

Отец глазами велел Лене оставаться на месте. Сам выпустил её руку и подошёл к мешку. Наклонился. Прикоснулся.

Лена словно приросла к асфальту, но вглядывалась и вслушивалась изо всех сил. Мешок застонал.

– Встать можешь? Цел? – спросил отец.

Мешок повернулся, и оказалось, что это мужчина в тёмном плотном свитере. «И как ему не жарко в такую теплынь?» – подумала Лена. Отец помог мужчине сесть, и Лена сморщилась: свитер и лицо у мужчины оказались в крови.

– Ленок, метнись-ка за водой, – напряжённо велел отец.

Лена, по-прежнему прижимая к себе книги, побежала к киоску через дорогу. Возвращаясь, она заметила, как косятся на отца и мужчину прохожие. Оглядываются, но не останавливаются, а если кто-то и останавливается – то на той стороне дороги, глазея и тихо переговариваясь.

Она подбежала. Отец выставил руку, не давая подойти близко. Забрал бутылку.

Лена ждала, рассматривая мужчину со смесью неловкости, брезгливости и любопытства. На лбу у него темнела рана. Увидев её, Лена пожалела, что съела так много блинчиков на завтрак, но деваться было некуда: не убегать же, не оставлять отца одного. Он открыл бутылку и начал осторожно промывать рану. Крикнул собравшимся:

– Скорую вызовите кто-нибудь!

…Они с Леной пробыли там до самого приезда скорой – пока мужчину не погрузили в машину, а у отца зачем-то не вызнали фамилию-имя, место работы и номер телефона. Когда скорая уехала, Лена с отцом ещё несколько минут постояли, глядя ей вслед. Толпа рассосалась.

– Пошли домой, Лен, – наконец тяжело сказал отец. Лена хотела взять его за руку, но он покачал головой: руки у него были в крови.

Через некоторое время отца вызвали в суд и обвинили в том, что он нанёс тому мужчине два ножевых ранения:

в лицо и в грудь. На одежде отца обнаружили его кровь. Отца задержали. Он просидел в тюрьме почти месяц, прежде чем начальству с работы удалось вытащить его и доказать, что он невиновен. По крайней мере, так объяснила мама. Вечером, когда отец наконец вернулся, мама плакала на кухне. Дверь была прикрыта неплотно, и Лена слышала:

– Будь гибче, пожалуйста… Я всё понимаю, твои принципы, справедливость… Но ведь она смотрит на тебя, она впитывает всё это. Ты хочешь, чтобы она тоже… однажды?..

* * *

Историка звали Владислав Иванович, но все называли его Печкин: ему было за шестьдесят, он носил длинный мешковатый пиджак, шепелявил, и усы у него правда походили на печкинские. К двоечникам Владислав Иванович тоже проявлял вполне печкинскую вредность, но в целом вёл себя мягко, интеллигентно и практически безответно. Однако же во вторник он в очередной раз заставил переписывать контрольную почти половину класса, а в четверг урок начался с надписи на доске: «У кого усики – тот и пуська» и почти классического «Печкин лох» чуть пониже. Любить Владислава Ивановича было особо не за что, и всё-таки кое-когда он рассказывал на уроках так, что звонок воспринимался помехой, а однажды вместо годового теста устроил викторину с нарезкой из исторических фильмов. Но даже если бы этого не было, Лена бы всё равно взялась за тряпку, чтобы стереть и про пуську, и «Печкин лох». Это было противно, к кому бы ни относилось. Она подошла к доске – урок уже начался, класс был полон, но историк опаздывал – и, не глядя ни на кого, начала стирать. Подумала, что надо бы поторопиться, чтобы Владислав Иванович не заметил.

Но мельтешить, суетиться у доски было как-то… мерзко. Она спиной чувствовала, как на неё смотрят, слышала, как щёлкают камеры на телефонах. Снимали. Фоткали. Чужие взгляды прожигали лопатки, затылок, шею. Она взмокла под блузкой, но продолжала вытирать медленно и размеренно. Когда Владислав Иванович вошёл, на доске остался только кусок «лоха». Лена ликвидировала его, но историк всё равно, видимо, догадался.

Она вернулась на своё место под двадцатью взглядами, села и как ни в чём не бывало открыла тетрадь. Ладони вспотели. Почему-то страшно было поднять глаза. Лена фыркнула и подняла. Встретилась взглядом с историком ровно в тот момент, когда в него, чуть слева, полетел бумажный комок. Владислав Иванович как будто ничего не заметил – стоял и смотрел на Лену, а потом перевёл взгляд на окно. Кто-то тихонько заржал сзади. Лена снова вышла из-за парты, подняла с пола бумажный комок и не глядя, со всей силы швырнула в одинаково любопытные лица. Следом запустила тряпку.

– Ты что, офигела? – раздалось с первой парты.

Кто-то снова заржал. Лена сказала сквозь зубы:

– С такого только крысам смешно.

Само собой, поползли слухи. Кто-то что-то кому-то рассказал, Владиславу Ивановичу после урока стало нехорошо в учительской, и вот завуч уже созвала собрание – разбирать, кто тут «разжигает напряжение», «устанавливает свои порядки» и «разлагает класс». Выходило, что Лена. Владислав Иванович заболел, и на собрании его не было.

Отец держал её за руку, как в детстве: втихаря под партой всё собрание и уже открыто – потом, когда оно кончилось и все разбрелись – кто в раздевалку, кто к столу классной, кто, разбившись на кучки, к подоконникам в рекреации.

Ни с кем не прощаясь, ни на кого не глядя и никого не боясь, отец держал Лену за руку, как маленькую, и вёл к выходу.

Строго говоря, ей было плевать на это собрание, её совершенно не волновало, что подумают одноклассники, что скажет классная, как примутся возражать и защищать своих детей остальные родители. Но за руку с папой – это было что-то очень надёжное, успокаивающее, устойчивое. Всё правильно, и она права, раз он рядом и на её стороне.

Да и чего ей было стыдиться? Она нападала на других, что ли? Она оскорбляла их как-то? Нет. Она просто сделала так, как считала правильным. Назвала их теми, кем они и были. И, судя по тому, что на собрании говорил отец, он считал так же.

Дома они уселись за стол в сумерках. Мама была в командировке, поэтому на собрание и пошёл отец, едва ли не впервые за всю Ленину школьную жизнь. И Лена была этому рада. Потому что мама… мама бы, конечно, не стала её винить. Но и как отец бы их всех не отбрила.

Сумерки были холодные, неуютные. Без мамы вообще было очень неуютно, несмотря на то что и отец, и Лена очень старались. Лена прибиралась в квартире, рвала на пустыре за домом цветы, каждое утро ставила свежие на кухне. Отец пытался готовить, смотрел видео с рецептами, достал даже кулинарную книгу с полки. Как обычно, включали свет, как обычно, ложились спать в половине двенадцатого. Как обычно, читали перед сном каждый свою книгу. Разговаривали с мамой по громкой связи. Но всё равно было не то.

Вот и теперь на кухне было тоскливо и пусто. Светилась над столом лампа, остывали макароны. Ветер свистел в трубах.

– Но на самом деле он тебе просто нравится, да? Ваш историк? Я правильно понял, Лен?

Лена засмеялась.

– Пап, ты его видел? Ты его не видел даже, а такое предполагаешь. Владиславу Ивановичу шестьдесят шесть. Он уже почти старичок. – Лена опять засмеялась, но невесело. – Но да, он мне нравится. Я его уважаю. Немножечко жалею. И я не могла допустить такого мерзкого поступка по отношению к нему.

Отец кивнул – как показалось Лене, с некоторым облегчением.

– Нет, папа, – покачала головой она. – Я понимаю, что тебе проще думать, что я это просто из уважения сделала. Но, – она откинулась на жёсткую спинку стула и взглянула отцу в глаза, – даже если бы он был мне совершенно безразличен, я бы сделала то же самое.

Отец опустил голову, как будто не выдержал её взгляда. Сказал с маминой интонацией, мамиными словами:

– Лен. Надо быть гибче. Надо как-то… искать компромисс с толпой.

– Компромисс с толпой? – презрительно спросила Лена и встала из-за стола. – Очень вкусные макароны, но я не голодная.

Она обошла стол. Хотела поцеловать отца, как обычно. Остановилась. Провела ладонью по его плечу.

– Пойду спать. Спокойной ночи, пап.

– Спокойной ночи, – ответил отец натянуто. Добавил, с шумом вставая: – Ленок, плюнь на них всех, ты всё равно права.

* * *

Лене было пятнадцать, когда её впервые отпустили на концерт в одиночку. И то так сложилось случайно: билеты куплены, папа задерживался на работе, а у мамы, которая собиралась идти с ней, заболел зуб, так что пришлось ехать в стоматологию, не откладывая. И Лена оказалась на свободе. Впервые – одна так поздно на улице. Впервые – с деньгами, ключами и билетом в кармане, независимая, самостоятельная, так красиво отражающаяся в витринах.

Она ожидала, что в клубе будет просторно и спокойно: группа-то не метал, не хард-рок. Вряд ли на дрим-фолк ходят агрессивные и злые. Но, как выяснилось, ходят. Поначалу они показались Лене даже приятными: пятеро аккуратных парней в джинсах и рубашках, они даже уступили ей пятачок у колонны, с которого было видно сцену, а толпа не напирала со всех сторон. Но затем, повернувшись в перерыве, чтобы оглядеться, Лена заметила парней около бара. Двое пили, ещё двое трепались, рисуясь и привлекая внимание. Пятый ловко обшаривал карманы тех, кто стоял по соседству. Так ловко, что Лена не поверила глазам. А когда поверила, сама не поняла, как оказалась рядом, схватила за руку и принялась кричать что-то, чего всё равно было не разобрать сквозь смех и гвалт.

Но окружающие как-то поняли. Может быть, по её яростному лицу или по чужому телефону, который она вытащила из кармана одного из парней. Лена не чувствовала ни страха, ни смущения – только ярость. Не только от того, что творили парни. Ещё от того, где и когда они посмели это творить. Она говорила обо всём этом с надрывом, указывая на них, обличая, чувствуя, как краснеет и полыхает, но не от стыда.

Парни надвинулись на неё. Зал был большой, со сцены вряд ли было заметно стычку у бара – там своим чередом началось второе отделение. Большинство наблюдателей отхлынули к сцене – они хотели послушать концерт, а может, не хотели связываться. Минуту спустя Лена осталась практически наедине с парнями, одна в огромной толпе.

Её спасло только то, что, когда один из них подошёл вплотную, она оттолкнула его изо всех сил. Он налетел на другого, а тот сбил бутылку со стойки. Разбрызгалось что-то липкое, заблестевшее искрами в изумрудном свете прожекторов. Появились охранники. И Лена, в которой умолк отец и подала голос мама, позволила толпе захлестнуть себя и отнести к противоположной стене. Она плыла, не сопротивляясь, но в голове колебались весы, и ей постепенно становилось противно от себя и тоскливо. А потом она вспомнила искажённое лицо парня, металлическую цепочку в его руках – и стало чуточку страшно.

Лена решила уйти и дослушивала, уже забирая пальто в гардеробе и поминутно оглядываясь.

* * *

– Почему люди такие жестокие? – спросила Лена, когда мама, вернувшись из командировки, зашла к ней поцеловать на ночь, как в детстве.

– Потому что они люди, – ответила мама.

– Мам, ты мухлюешь, – сказала Лена, приподнимаясь на локте. – Это цитата из Лиханова. А я хочу, чтобы ты мне сказала… По-настоящему.

– А я не знаю по-настоящему, – грустно откликнулась мама. Подвинула Лену, присела на кровать. – Если бы я знала…

– Как так жить, мам? – тихо спросила Лена. – Как жить, когда вокруг постоянно жестокость, хитрость, скотство? Куда сбежать из этого мира?

Мама долго молчала, но это не тяготило. Она вернулась, и сумерки перестали быть неуютными. Лена до того погрузилась в мысли, что даже вздрогнула, когда мама наконец ответила:

– Есть пропасть. Есть шар, который в неё катится. И есть чудо.

Лена села в кровати. Мама обняла её за плечи.

– Шар – это всё вокруг. Все мы, весь мир. Вся жестокость, хитрость и скотство. И он катится в пропасть. – Мама обняла Лену крепче, как будто Лена грозила скатиться в пропасть прямо сейчас. – Мы не можем остановить это – остановить это может только чудо. Но мы можем попробовать задержать падение, чтобы чуда дождаться. Только надо аккуратно. Очень аккуратно, чтобы не сорваться раньше времени, Лен…

Но Лена всё равно сорвалась.

* * *

Стоял январь, было холодно, Лена шагала из школы – позже, когда эти кадры прокручивались перед глазами каждую ночь, она думала, что всё это похоже на мрачную новостную хронику: так же сухо, такое же обыденное начало и такой же шокирующий, внезапный финал.

Лена увидела их за углом девятиэтажки-колбасы, бесконечно длинной, стоявшей прямо за школой. В тени подъездов всегда было сумрачно, а мимо закутка у помоек она старалась не ходить даже днём. Но каждый раз скользила по нему взглядом, и каждый раз этот закуток – вонючий, пугающий – чем-то притягивал. Как будто смотришь в пропасть. Когда Лена бросила взгляд в закуток в этот раз – заметила двух пацанов, выбежавших оттуда с пакетом. Одного узнала: шестиклассник из её школы, он был из класса, в котором она на прошлый Новый год изображала Снегурочку. Второй пацан был незнакомый и сильно старше. Они торопились, оглядывались, возбуждённо галдели. Пакет держал старший. Лена велела себе выключить подозревалку и замедлила шаг. То, что двое парней шляются у помойки с пакетом, ничего не значит.

Они пропали из виду, Лена выдохнула, но уже через минуту обогнула старый толстый дуб, услышала крики, шелест, хохот… А потом увидела их. И застыла, будто её заморозило, будто отнялись ноги и руки.

Старший достал из пакета бутылку и обливал из неё какую-то пожилую женщину. Младший чиркал спичкой.

До них было метров двадцать по скользкой тропинке. Лена одолела расстояние за секунду, но спичка всё равно чиркнула быстрей.

У неё пелена полыхнула перед глазами, в горле стало кисло, ей показалось, что она вылетела из тела и бежит впереди себя.

Чёрная болоньевая куртка на женщине загорелась. Парни заорали. Лена заорала. Как в замедленной съёмке, закричала женщина.

Лена услышала этот крик в шестнадцать. Но потом ей казалось, что на самом деле она слышала его и гораздо, гораздо раньше, может быть, всю жизнь.

Потом ещё слышала, как мама кричит в зале суда отцу:

– Ты весь мир спасал! Ты весь мир спасал, и вот чем это закончилось!

Её обвинили в убийстве с особой жестокостью общеопасным способом.

Лена пыталась вспомнить, что было ещё в тот день с поджогом, но половину закрывала красная пелена. Она помнила отрывки, помнила свои движения: как толкнула женщину в снег, как упала сверху, ударилась о землю. Как сбивала огонь, горели ладони, снег попадал в рукава и тут же таял, тёк по рукам. Потом она вскочила на ноги и выдернула из сугроба оставленную бутылку – та была открыта, ладонь обхватила голое горлышко, сжала, пластмассовая резьба упёрлась в кожу.

Подошвы застучали по ледяному асфальту, в левый ботинок попал снежный камешек – мешался под пяткой. Лена неслась, мир потерялся где-то сзади, впереди были только двое парней.

Она догнала и облила старшего. Облила бы и младшего, но в бутылке кончилось. Вырвала у младшего из кармана спички – хрустнула гладкая влажная подкладка, по ладони царапнули до крови чужие ногти, – чиркнула и швырнула в старшего.

Шипение. Треск пламени. Вой. Крик, крик, крик. И красная пелена.

* * *

Эта пелена оставалась перед глазами ещё очень долго и начала редеть и бледнеть, только когда Лена оказалась в колонии. Сначала это была Серебри́нская – самая близкая к дому, и мама могла приезжать сюда раз в несколько месяцев. Потом – ВК 116/53, далеко от дома, и мама уже не могла приезжать. Лену перевели, потому что в Серебринской её бы наверняка убили.

Серебринская стояла далеко от города – несколько часов на электричке, потом на автобусе, потом ещё пешком. Комиссии приезжали редко, а если и приезжали – к их приходу все тумбочки успевали прятать. Ей сразу объяснили, что рассказывать про тумбочки – про то, как в них засовывают проштрафившихся и скидывают из окна, – нельзя. Что, если она расскажет, её саму это ждёт. Когда ей досталось дежурить в лазарете, Лена видела мельком девочку, которую сбросили. Её как-то лечили, но бессмысленно. Медики знали, что с ней случилось. Колония знала. Её прятали от управы и от комиссий.

Потом сбросили ещё одну девочку – не так посмотрела на кого-то из блатных. Вся колония знала, что её целый день тошнило, рвало, потом она потеряла сознание. Её увезли в вольную больницу. Оказалось, она впала в кому. Конечно, сразу приехали комиссии, но им всё представили так, будто девочка сама выпрыгнула из окна. Тогда Лена встала и рассказала, как было.

Её не скинули в тумбочке, просто потому что не поместилась. Сказали, чтобы шла за робой – положить на голову, прежде чем на неё прыгнет со стола блатной. Лена пошла к начальнику колонии. Не дошла. И снова была та красная пелена, а потом – ВК 116/53.

«Одиночное передвижение запрещено» – было написано на стене.

…«Одиночное передвижение запрещено» – в сотый раз прочитала Лена, выглядывая в окно сквозь решётку. Загремела дверь. Открылась. В спальню шагнула темноволосая девочка и глянула исподлобья. Дверь закрылась, и привычно, выученно загремели решётка и замок. «М. Чёрных» – было написано на нашивке на робе.