Галя неслась под музыку, кружась, широко улыбаясь. Косы взлетали, кончики били по щекам – немного больно, но это была плата за движение, за наслаждение, за восторг.

– У тебя что, говно в штанах? – крикнула Ольга Ивановна, и всё оборвалось.

Галя замерла. Кто-то споткнулся об неё, кто-то наступил на ногу и толкнул в спину.

– Ты что остановилась?

– Галя! Дальше!

– Что там за пробка?

– Танцуешь, как будто в штаны наложила. – Ольга Ивановна подошла ближе и поморщилась, оглядев Галю большими зелёными глазами. Галя съёжилась. – Ты можешь легче? Не как бегемот прыгать, а прислушиваться к музыке. Всем уже ноги оттоптала!

Ольга Ивановна вернулась к пианино. Снова заиграла музыка. Одноклассники побежали дальше, обходя Галю. Галя не могла двинуться, её пригвоздило к месту, руки и ноги стали такими тяжёлыми, что она не могла ими пошевелить.

– Тебе особое приглашение? – донеслось до неё от пианино. Галя с трудом оглянулась – как сквозь толщу воды. Ольга Ивановна стучала деревянной палочкой по крышке пианино, отсчитывая ритм, и кивала пролетающим мимо неё девочкам. – Тебе говорю, Июнева!

Галя сделала шаг на деревянных ногах. Потом ещё. Потом подпрыгнула и тяжело приземлилась – так, что скрипнули доски. Кто-то сзади отчётливо произнёс:

– Бегемот.

– Бегемотиха.

– Бегемотиха!

Галя бросилась вперёд, пытаясь убежать от этого слова, но «Галя-бегемотиха» уже неслось шёпотом по кругу вперёд неё. Она неуклюже подпрыгивала не в такт, как слепая, бросаясь то туда, то сюда, тычась в кого-то.

– Июнева, сколько раз говорила: не ломай линию танца! Весь класс сбиваешь!

У Гали закружилась голова. Она снова налетела на чьё-то тело, чьи-то руки толкнули в круг.

– Второй класс уже – и линию танца вам рисовать? Это первоклашкам мелом на полу круг рисуют!

Перед глазами рябило: высокие окна, перекладины, пианино. Маша, Аня, цветы на подоконнике, скамейка, снова окна, перекладины, Таня, пианино, Илья, подоконник, скамейка…

– Мальчики – квадрат! Девочки – пируэт!

Галю замутило. Она попыталась сделать пируэт, но поскользнулась чешкой на занозистом полу, и её вышибло из круга. Галя стукнулась о скамейку, мир перевернулся, но стремительно встал на место, и она прижалась лбом к ледяной стене, шершавой, в катышках и потёках.

– Июнева! Что там ещё? В круг!

Галя отлепилась от стены и вернулась в круг. Движения теперь выходили ещё хуже, чем прежде. Зелёный взгляд Ольги Ивановны преследовал, как прожектор. Ноги и руки жили самостоятельной жизнью: подпрыгивали, помахивали, задевали других. В конце концов Галя случайно ударила Таню. Таня взвизгнула:

– Ольга Ивановна, Галя меня стукнула!

– Галина! – прикрикнула Ольга Ивановна и быстрой лёгкой походкой пересекла зал. – Не получается – тренируйся, старайся! Другие-то чем виноваты, что ты танцуешь как бревно?

– Я не нарочно, – выдавила Галя и зажала руками рот. Бесполезно: всё равно стошнило. На юбочку, на чешки и на ноги Тане.

– Фу!

– Фу-у!

– Вызовите врача, бегемотиха блюёт!

* * *

К счастью, дома никого не было. Тошнота прошла, но в горле горело, и голова нудно, гулко болела от слёз. Галя открыла квартиру своим ключом, проскользнула в ванну и принялась отстирывать юбку и чешки. С фатиновой юбочки пятна отошли быстро, а в белые чешки грязь въелась и не отмывалась. Ванная быстро пропахла хозяйственным мылом и рвотой. Даже когда Галя наконец справилась, вытерла всё вокруг и три раза вымыла руки, ей казалось, что от пальцев пахнет кисло и тошно.

«Бегемотиха блюёт!»

С мягким сухарным хрустом повернулся ключ. Раз…

Галя быстро выскочила в прихожую.

Два…

Поправила домашнее платье, выпрямила спину. Поднесла к лицу руки. Пахнут.

Три.

– Почему не позвонила, что уже пришла?

Мама была красивой. Мама была такой красивой, что у Гали каждый раз перехватывало дыхание. Мама была такой красивой, что, глядя на себя в зеркало, Галя почти верила, что станет такой же – лёгкой, пышноволосой, душистой. И тогда никто не назовёт её блюющим бегемотом. Никто не скажет, что она танцует так, как будто навалила в штаны.

– Мам. – Галя подошла к маме и ткнулась лбом ей в живот. Мамино пальто пахло улицей: ранней ясной весной, дождём, мокрым асфальтом. – Мама, Ольга Ивановна…

– Звонила мне твоя Ольга Ивановна, – отцепляя её от себя, фыркнула мама. – Зачем ты одноклассников бьёшь?

– Мама! – Галя задохнулась, сбитая с толку, растерянная. Словно на всём скаку замерла на краю пропасти. – Я не била!

– Ольга Ивановна сказала, ты всех сбивала на ритмике, а потом стукнула какую-то девочку. Аню, что ли.

– Таню, – едва слышно выговорила Галя. Горло жгло.

– Мы ведь разговаривали с тобой об этом. Споры надо решать словами, а не кулаками.

– Я не била.

Звуки казались острыми кубиками, которые приходилось проталкивать, царапая горло, потом язык и щёки.

– Если бы не била, Ольга Ивановна и не говорила бы так. Галя! Я устала с тобой. Думаешь, у меня дел других нет, кроме как выслушивать от твоих учителей? Я тебя в последний раз предупреждаю: ещё один такой звонок…

Галя втянула голову в плечи. Мама сняла пальто, повесила, мельком оглядела Галю в зеркале.

– Опять губы все обветренные. Помаду гигиеническую я кому купила?

– Я… потеряла, – прошептала Галя.

На самом деле помада укатилась под шкаф, когда после ритмики Илья наскочил на неё с криком «Бегемотиха!» и стукнул по рюкзаку. Из бокового кармашка вывалились запасная ручка, ключи, помада и пропуск. Ручку и ключи Галя схватила с пола быстрее, чем кто-то успел наклониться. А на пропуск, нарочно или нет, наступил Илья. На картонном прямоугольнике остался след подошвы – прямо поверх печати. Галя попыталась счистить, и, пусть получилось плохо, пропуск хотя бы остался у неё. А вот достать помаду из-под шкафа не смогла.

– Что за пух в волосах? Ты головой пол мыла в школе?

– Я… линейкой…

– Чего? Говори нормально, что ты опять мямлишь? Почему опять платье всё мокрое? Говори чётко и иди потом высуши эти пятна.

Мама сняла сапоги – на дверной коврик натекли две небольшие лужи, – прошла в прихожую и развернула Галю за плечи к зеркалу:

– Посмотри, на кого похожа! Что ты там линейкой делала?

– Искала под шкафом, – отворачиваясь, вдыхая мамин запах, тихо ответила Галя.

– Что искала?

– Помаду.

– Ты же сказала, помада потерялась!

– Потерялась… Под шкафом.

– Врунья, – раздражённо бросила мама, отпуская Галю, швыряя сумку на стул и проходя в комнату. – Иди высушись! И расчешись.

Галя выдохнула почти с облегчением: во‐первых, мама не заметила запаха рвоты. Во-вторых, Ольга Ивановна не сказала ей про блюющего бегемота. Если бы сказала – мама бы всяко упомянула.

О том, что пять минут назад Галя сама хотела, уткнувшись маме в живот, рассказать об этом, она старалась не думать.

* * *

Какое-то время в школе не было проходу от «блюющего бегемота». Кличка впечаталась, влипла, как жвачка в волосы. Таня и Аня хихикали, стоило Гале приблизиться. Но потом про бегемота забыли, тем более что Ольга Ивановна заболела, и ритмики не было целых две недели. Галя радовалась, но с замиранием ждала следующий урок: чешки и юбка, хоть и выглядели чистыми, пахли ужасно. Может быть, потому что она не высушила их как следует, а спрятала в шкафу, а на следующий день досушивала в рюкзаке, чтобы мама не заметила.

Но пока – пока ритмики не было – про бегемота позабыли, и стало почти сносно. Галя даже заняла второе место в конкурсе по речевому творчеству, хотя ни о чём таком не думала. И получила пятёрки по рисованию и математике, а потом одна-единственная из команды ответила на вопрос о свойствах воды в библиотечной викторине. В пятницу Аня улыбнулась ей и угостила «Сникерсом». Внутри у Гали словно взорвались звёзды – стало ярко и радостно, будто она с холодной улицы вошла в тёплый дом. В порыве благодарности она хотела подарить Ане почти новенький блокнотик – величиной с пол-ладони, папа привёз, когда возвращался с вахты. Но прежде Галя развернула и откусила «Сникерс». И не успела полезть в рюкзак за блокнотом, как Аня захохотала, а из-за угла выскочила Таня:

– Ну как тебе конфетка? Смотри на меня опять не наблюй!

У Гали расширились глаза и застучало сердце. Она перестала ощущать вкус, чувствовала только во рту что-то мягкое и вязкое. Аня и Таня заливались смехом, вокруг столпились девчонки, Аня что-то говорила им, но Галя слышала только шуршащий шум, видела только смазанную полосу серых сарафанов.

Она бросилась в туалет, расталкивая одноклассниц, выплюнула то, что было во рту, отдышалась и обнаружила в руке остаток «Сникерса». Швырнула его в открытую форточку.

…Звонок прозвенел, но Галя всё ещё стояла у зеркала, трясущимися руками вцепившись в раковину, полоща рот. Она так и не узнала, что за сюрприз был в «Сникерсе». Неделю она не могла нормально есть дома, а в школе перестала есть почти совсем.

* * *

Общее с детьми родительское собрание назначили на седьмое марта, так что вначале мальчики читали мамам стихи, а после весь класс танцевал танец, который учили на ритмике.

Обычно Галя стояла второй в последнем ряду. Но Инна, стоявшая первой, заболела, и ряд пришлось выводить Гале. В кабинете вовсю играло вступление песенки моряков, под которую они танцевали, первый ряд уже построился перед родителями, второй вот-вот должен был зайти внутрь. Галя вдохнула, украдкой вытерла влажные ладони о юбку, но Аня заметила и прошептала:

– Мокрохвостка.

Галя вздрогнула, обернулась и пропустила момент, когда пора было выходить. Весь ряд опоздал. Кто-то подтолкнул её к дверям, Галя вбежала в кабинет под тихий смех Ани. Растерялась: родительские лица сливались в одно, стук, с которым Ольга Ивановна палкой отсчитывала такт, бил по ушам. Галя рванула вперёд. И ошиблась, спутав право и лево. В итоге весь её ряд выстроился к родителям задом, кто-то хихикнул, заржала Таня, а следом засмеялись почти все – даже побледневшая Ольга Ивановна.

Пришлось ставить музыку заново и выходить на танец второй раз. Галю поставили в конец. Когда класс построился, она оказалась в самом углу – красная, глупая, как кукла, только не та, что вращается на шарнирах, а набитая ватой, с непослушными руками, ногами и бездумными глазами. Галя не думала больше. Только вздрагивала, когда в паузах, снова и снова, в неё ударялось, между стуком палочки – «мокрохвостка».

Мокрохвостка. Мокрохвостка.

В конце концов слово сплавилось с ритмом. Галя механически дёргала руками, опустив голову. Щёки горели. На левой чешке темнело несимметричное пятно. Вяло подпрыгнув, Галя вспомнила, как отстирывала юбку. Как затирала потом мокрые следы на полу в ванной. Как торопилась успеть до маминого прихода.

Мама.

Галя вскинула голову и очень ясно, сразу же увидела среди родителей маму.

Галя совсем забыла, что мама тоже тут. Её как будто обожгло, как будто с головы до ног обдул раскалённый ветер, высушил слёзы и выжег остатки зелени. Мама такого не простит.

Но мама не смотрела на Галю. Мама смотрела в Галин дневник – на последнем уроке дневники собрали на проверку, а теперь выдали родителям. Позже Галя узнала, что напротив ритмики Ольга Ивановна написала: «Совершенно немузыкальный ребёнок, не умеет концентрироваться, срывает дисциплину».

Мама не сказала ни слова по пути домой. И когда они зашли в квартиру – тоже. Мама вскипятила себе чай и приготовила бутерброды. Галя сидела в комнате и ждала, что мама позовёт её, но мама не звала: она слушала телевизор, разговаривала с кем-то по телефону, потом ушла в ванную. Пока лилась вода, голодная Галя прокралась в кухню и съела попу от батона, запив её тёплой водой из чайника. Снова спряталась в свою комнату.

Часы показывали начало одиннадцатого – обычно в это время Галя уже спала. Но в этот раз сна не было ни в одном глазу. Она даже не переоделась, как пришла из школы. Затаилась в тёмной комнате, вслушиваясь, что делает мама, в отчаянном ожидании: придёт. Вот сейчас придёт.

Но мама не приходила. И тогда Галя пошла к ней сама.

Мама сидела на кухне с кроссвордом и даже не подняла головы, как будто вовсе не заметила, что вошла Галя. Галя шёпотом позвала:

– Мам.

Мама не услышала.

– Мама, – громче позвала Галя, прочистив горло.

Мама подняла голову, скользнула по ней глазами и вернулась к кроссворду.

– Мам, – повторила Галя, сама не зная, что говорить дальше. – Я… по рисованию получила пятёрку.

– Лучше бы ты по математике получила пятёрку. Одни тройки. И по чтению то же самое.

Голос у мамы был пустой и холодный, как и взгляд. Обмороженная, Галя опустила голову. Повернулась к дверям.

– Что за дочь. И зачем мне такая, – без выражения, негромко, но и не так тихо, чтобы Галя не расслышала, сказала мама ей вслед.

Галю снова обожгло, на этот раз в спину. Знойный, выжигающий живое ветер пустыни. От каких-то слов.

Она лежала на кровати прямо в одежде. Слёзы скатывались в уголки глаз, текли по щекам и мочили подушку. Галя смотрела в трещины в потолке и пыталась думать. Голова была пустой и горячей.

Галя думала, что делать.

Так нельзя. Так больше нельзя.

Вот бы достать пистолет и убить их всех: Аню, Таню, Ольгу Ивановну.

Но ей негде взять пистолет.

Но так больше нельзя.

Но что делать? Что?

* * *

«Блюющую бегемотиху» заменила более удобная «мокрохвостка».

– Мокрохвостка, дашь матешу скатать?

– Попросите у технички тряпку кто-нибудь, опять мокрохвостка всё заблевала!

Мальчишки бегали за ней в коридоре, делая вид, что наступают на несуществующий хвост.

– Фу-у, чем от тебя воняет, мокрохвостка? Морепродуктами?

– Откуда у ней морепродукты, у них дома хлеба-то нет. Ты видел, как она в столовой жрёт? Тарелки облизывает. И остатки подбирает у старшаков.

Каждое утро Галя находила на своей парте половую тряпку, которая обычно сушилась в туалете на батарее. Она пробовала пересесть, пробовала прийти раньше, чтобы защитить парту. Бесполезно.

Однажды она торопилась на английский и споткнулась о скамейку, зачем-то стоявшую чуть не посреди коридора. Упала, и у неё задралась юбка. Подскочил кто-то из одноклассников и дёрнул.

– Не трогай её! Она ж вся в плесени!

Галя встала на четвереньки, мотая головой. Ладони горели, и, кажется, на левом колене содралась кожа – колготка намокла и прилипла. Галя изо всех сил зажмурилась, дыша сквозь зубы. Она ничего не видела, только черноту с белыми всполохами, но слышала, как собирается толпа, как шумят и гогочут.

– Мокрохвостка, не плачь, а то дождь пойдёт!

– Вставай уже, хватит валяться!

– Да не может она встать. У неё же говно в штанах.

А у неё не было штанов. Как и на ритмике, когда Ольга Ивановна так сказала. У неё юбка только. И тогда, и сейчас. И они все врут. Гниды. Мрази.

Галя вскочила. Боль ушла, всполохи ушли, она видела всё очень ясно и ярко: скалившуюся Таню, Анины локончики, вспотевшего хохочущего Илью, Тимура, вытирающего ладони о брюки. Цветы в горшках на окне. Слежавшийся снег и слабый день за окном.

Она зарычала и бросилась на крупную, на два года старше остальных Аню. Успела ударить раз или два, прежде чем её оторвали и потащили куда-то. Удар пришёлся вскользь, почти мимо, но он был такой силы и злобы, что Галю трясло ещё полчаса – сначала в кабинете завуча, потом в медпункте, где дали какую-то таблетку.

От таблетки Галя отупела, ярость схлынула, забрав силы. Она сидела, глядя в окно, и почему-то очень хотелось его лизнуть – запотевшее, цветное от огоньков. Казалось, что на вкус стекло будет как леденцы в магазине, на той полке, мимо которой они с мамой всегда проходили не останавливаясь.

А потом за ней пришла мама. Взяла её за руку, пока завуч говорила ей что-то. Рука у мамы была твёрдая и холодная, Гале было больно. Мама отвечала завучу. Галя дрожала и чувствовала, что мама тоже дрожит, но не как Галя. Галя дрожала от страха. Мама – от злости.

Дома она снова сказала, что отпор надо давать словами, а не кулаками. Коленку Галя маме не показала, хоть и сильно болело: замотала платком и старалась не хромать, когда мама видит.

– Собирай рюкзак и ложись спать, – велела мама, заглянув в комнату вечером. – Что застыла? Делай, что говорят!

* * *

На следующий день Аня не пришла в школу. И в субботу тоже. Пришла только в понедельник – с пожелтевшим синяком на скуле. Глядя на это, Галя ощущала слабенькую тёплую радость. Радость грела её до обеда, Галя с вожделением думала о котлетах, чей запах уже разносился по коридорам.

Но до столовой она так и не добралась: четыре руки затянули её в закуток у спортзала, а затем – в раздевалку, которую ремонтировали уже второй год. Там пахло сыростью, застарелым по́том и пылью.

– Самое место для тебя, – прошипела Аня, толкая её к стене. Галя врезалась в покоцанный кафель, взвизгнула и метнулась обратно. Но свет погас, захлопнулась дверь, и она осталась одна.

Галя замерла, не дыша. Страха не было. Она откуда-то знала, что будет дальше. Знала всё – до последней секунды, до распахнутого в апрель окна, до нечеловеческих глаз и каменных ледяных пальцев Риты. До самой последней секунды ослепительного полёта.

Но она знала всё это лишь мгновение. Потом знание ушло, и осталась только саднящая тишина вонючей заброшенной раздевалки. Глаза немного привыкли к темноте, Галя полу-ощупью добралась до лавки, села и стала ждать. Гадать, что готовят Аня и Таня, не хотелось. Хотелось пить. Во рту было сухо, и вся она напоминала себе губку, которой мама мыла посуду: губку, которую хорошенько выжали, а потом просушили в микроволновке, чтобы убить микробов.

Вот и она такой же микроб для них всех. Для Ани, для Тани, для мамы, наверно, тоже. Иначе почему бы мама вела себя так, словно Гали не существует. Зачем бы говорила: «Что за дочь. И зачем мне такая».

Зачем Галя вообще такая нужна на свете? Может быть, Аня сейчас придёт и убьёт её. И больше не нужно будет мучиться.

Галя вздохнула почти с облегчением. Только котлет было жалко. Она бы не отказалась сейчас от котлеты.

Набралась слюна, и на языке появился вкус жареной хрустящей корки. Или размокшего, чуть варёного фарша. Или крупинок риса. Или комочков пюре. А потом скрипнула дверная ручка, и начала расти щель между дверью и косяком.

«Она сейчас меня убьёт», – равнодушно подумала Галя и даже почти не видела, почти не чувствовала и не слышала ни скрипа перочинного ножика, ни холодного плоского лезвия на коже, ни шёпота Ани. Очнулась, когда лицу стало горячо и липко. Но страха не было, и боли не было, только чужие руки, сбитое дыхание, крик, шёпот и темнота.

Потом боль всё-таки пришла – уже в больнице, две недели спустя, когда её перевели из реанимации в обычную палату, а обезболивающий укол стали делать только дважды в сутки.

А страх – страх так и не вернулся. Страха больше не было никогда.

* * *

В палате жили ещё девочки: малышка Оля и близнецы Варя и Вика, – но Галя не разговаривала с ними. Она вообще почти не разговаривала, пока Лидия Андреевна не подсела к ней на кровать однажды и не спросила, как её имя. Может быть, её медсёстры попросили пообщаться с Галей.

– Пойдём на ужин? – позвала Лидия Андреевна.

Галя отвернулась.

– Меня Лидия зовут. Скользко и невкусно, как каша сегодня. Но надо поесть, Галя. Если не будешь есть, долго не поправишься.

– Вы же знаете, как меня зовут. Зачем тогда спрашивали? – буркнула Галя.

Лидия рассмеялась – смеялась она красиво, но сама была уже пожилая, с седыми прядями, – и призналась:

– Не придумала, как завязать разговор.

– Я не хочу разговаривать, – прижимаясь к стене, ответила Галя.

– Но есть-то ты всё равно хочешь. Пойдём.

– Я не хочу есть.

– Ты не хочешь – а организм хочет. Ему нужны силы, чтобы восстановиться.

– Я не хочу, чтобы он восстановился.

Лидия вздохнула. Осторожно поправила на Гале одеяло и встала.

– Ну как хочешь.

Палата опустела: и девочки, и Лидия ушли на ужин. Галя лежала, расковыривая трещины в краске, и молча плакала, а потом уснула. Проснувшись, обнаружила на тумбочке рядом с кроватью коржик. Он был завёрнут в салфетку, чуть-чуть заветрился и раскрошился, но белел серединкой и золотился волнистым краем.

Галя повертела головой. Лидия сидела у себя на кровати и читала. Подняв глаза от книги, кивнула на коржик:

– Это твой. С ужина.

Галя взяла. Откусила. Сухой и почти несладкий. В животе тут же заурчало.

– Чаю хочешь?

В окно заглянуло закатное солнце. Галя, щурясь, посмотрела на Лидию. Её седые пряди из-за рыжих лучей казались золотыми.

– Так кончился ужин-то.

Лидия велела подождать, ушла куда-то. Вернулась со стаканом чая – тёплого, с сахаром и лимоном.

– Откуда вы взяли?

– Секрет, – засмеялась Лидия.

Галя выпила чай и доела коржик. Солнце село, в палате включили свет. Близняшки и Оля убежали играть в коридор, остались только они с Лидией. Гале было неудобно называть её просто по имени даже в мыслях. Она ни к кому из взрослых не обращалась просто по имени. А Лидия казалась старше почти всех учительниц в школе. Это было как-то неправильно: по имени.

– А вам неправду сказали, – хмуро и резко произнесла она. – Меня не Галей зовут на самом деле.

– А как? – спросила Лидия.

– Блюющая бегемотиха. Или мокрохвостка, – выпалила Галя.

– Вот как. – Лидия, кажется, не удивилась даже. – Но мне всё-таки Галя больше нравится. Можно я тебя так буду звать?

– А мне вас как? – отворачиваясь, спросила Галя.

– Лидией. Лидией Андреевной, если хочешь. Меня так ученики называют.

Ученики? Гале стало любопытно, но она ничего не спросила, только кивнула. Лидия Андреевна тоже больше ничего не сказала, но достала длинную плоскую коробку и вытряхнула на газету что-то шуршащее и мелкое. Галя искоса глянула, что это. В белом холодном свете ламп палата выглядела неуютной, зато шуршащее и мелкое, оказавшееся пазлами, светилось и чуть-чуть блестело. Галя не хотела рассматривать пазлы прямо и уселась так, чтобы видеть отражение в окне.

Лидия Андреевна высыпа́ла новые и новые пазлы, потихоньку переворачивала их, напевала что-то под нос совсем тихо. Из коридора доносились хохот и крики – близняшки играли в индейцев, гонялись за Олей. А может, заметили врача и помчались от него прятаться.

– Мешают? – сочувственно спросила Лидия Андреевна, подняла голову и встретилась глазами с Галиным отражением в стекле. – Мне тоже мешают. Ничего, их скоро медсёстры утихомирят.

Крики и вправду быстро стихли.

– Хочешь со мной? – спросила Лидия Андреевна.

Галя повернулась к ней лицом.

– Тут четыреста деталей, мне одной не управиться.

– Зачем тогда купили такие?

– Это мне подарили. А я решила с собой взять, чтобы не так скучно было.

Галя выразительно посмотрела на стопку книг на тумбочке возле кровати.

– Ну всё время ведь читать не будешь, – сказала Лидия Андреевна и кивнула на свою кровать: – Пошли. Помоги мне.

Галя встала. Сделала шаг, потом ещё. Осторожно присела на самый край кровати Лидии Андреевны.

– А как на постели собирать? Мягко же. Рассыплется.

– А мы на газете. А газету я поверх книг постелила.

– Всё равно неудобно.

– Ну что ж теперь, не собирать от этого?

Галя взяла детальку. На ней было что-то красное и что-то жёлтое. Непонятное, но ярко-солнечное, как кусты акации в летний день. Галя улыбнулась и тут же поморщилась: стало больно. Лидия Андреевна подняла на неё глаза. Галя ждала, что спросит: откуда у тебя шрамы? Потом подумала: да медсёстры ей всё рассказали, так что не спросит.

Лидия Андреевна спросила совсем не то, что Галя ждала:

– Ты хочешь в гимназии учиться?

Оказалось, Лидия Андреевна преподаёт МХК, мировую художественную культуру. Не учит. Пре-по-да-ёт. Она помнила невероятно много про картины, музыку, скульптуры, города, карты, звёзды. Гале нравилось слушать её рассказы. Белая палата пропадала куда-то, а вокруг оказывались лес, или Амстердам, или мастерская художника.

Лидия Андреевна работала в гимназии. Она и правда уже знала про всё, что случилось с Галей. И сказала то, о чём Галя до этого и не задумывалась, но теперь казалось, что по-другому и быть не может: в школу больше нельзя. В старую школу. Нужно идти в новую. И может быть, в гимназию.

– Туда просто так не возьмут, конечно. Надо будет сдать экзамены. Но я поговорю с директором, расскажу про тебя. Если только ты сама захочешь.

– А ритмика у вас есть? – хмуро спросила Галя.

– Только до пятого класса.

Она как раз в пятый класс пойдёт в следующем году.

– Но ведь за гимназию надо платить.

– Не так уж много.

– У мамы не… Мама не разрешит.

– Я могу поговорить с твоей мамой, когда она придёт к тебе.

– Я не знаю, когда она придёт, – угрюмо пробормотала Галя.

– Ну… вот ты и подумай тогда пока, – предложила Лидия Андреевна.

В эту минуту в палату ворвалась Оля, а следом медсестра завела близняшек. Лидия Андреевна вздохнула и принялась убирать пазлы. И правильно. Эти индейские дикари всё разнесут.

Галя помогла аккуратно свернуть газету и сложить на тумбочку книги. Вернулась к себе на постель. Когда после вечерних таблеток и уколов медсестра выключила свет, Лидия Андреевна шепнула:

– Спокойной ночи, Галя.

Галя замерла. Мама тоже ей так говорила – когда-то давно-давно, и это было такое далёкое прошлое, что как будто сказка.

* * *

– Я когда первый раз зашла, думала, что с ума тут сойду. Такой шум, гам, крик, девочки прыгают на кроватях… А потом гляжу: одна лежит спокойно, читает. Ну, думаю, не всё пропало.

Галя неуверенно улыбнулась. Она сидела на кровати Лидии Андреевны, и они собрали уже половину пазлов. Ушла почти неделя, но на картине оказалось много цветных домов, голубое небо, река и узкие чёрные лодки. Вид становился всё нарядней и красочней.

– Это Венеция, – объяснила Лидия Андреевна, поправляя деталь с краю. – Город в Италии. Там почти нет дорог, а только каналы, и передвигаются там не на машинах, а на лодках. Есть специальные красивые гондолы для туристов, а есть вапоретто – это как наши автобусы, только на воде. А ещё там каждый год проходит карнавал.

Галя слушала, переворачивая детали, которые ещё не встали в картину. Лидия Андреевна рассказывала интересно. Отвечала на Галины вопросы, объясняла незнакомые слова. Не отмахивалась: «Не можешь, что ли, в словаре посмотреть?»

– Венеция похожа на сундук с сокровищами, который привязали золотой цепочкой к берегу, но он так и рвётся в море. Там много раз бывали наводнения, затапливало подвалы, даже первые этажи. В Средневековье в подвалах были тюрьмы, и там узники погибали во время наводнений.

Галя вспоминала тёмную раздевалку и сырой запах. Ныли шрамы. Стены сдвигались, и ей казалось, что она снова оказалась там – в кафельной потной ловушке. Но Лидия Андреевна продолжала рассказывать, и морок рассеивался под напором яркого карнавала, перьев, платьев, удивительных золочёных масок.

– Вот бы мне такую маску, – позволила себе помечтать Галя, вставив в пазл сразу две детали. В красном трёхэтажном доме проступило витражное окно.

– Так сделай, – предложила Лидия Андреевна. – Из картона. Разрисуй, и можно фольгой украсить.

– У меня нет картона, – сказала Галя, злясь и смущаясь. – И фольги нет.

– Конечно, тут ничего нет, – засмеялась Лидия Андреевна. – Ты сделай, как домой вернёшься.

«У меня и дома их нет», – подумала Галя. Пожала плечами.

– Или попроси маму купить и принести.

Мама приходила к ней два раза за две недели. Может быть, больше, но Галя не помнила. Мама сидела рядом и молчала. Держала Галю за руку. Наверное, думала, зачем ей такая дочка – мало того что глупая, теперь ещё и уродина.

– Там такие роскошные наряды, кружевные маски, платья… А в самом начале карнавала празднуют освобождение венецианских красавиц, которых когда-то похитили хорватские пираты.

Галя подолгу рассматривала себя в зеркале над раковиной у двери. Врач сказал, что шрамы заживут, и следов почти не останется, по крайней мере от тех порезов, что на лице. Но Галя, когда не могла уснуть ночью – до того как привезли Лидию Андреевну, – подслушала, как медсёстры обсуждают её. Сестринский пост был совсем рядом с палатой, а дверь была приоткрыта. И Галя слышал, как медсёстры жалеют её, как ругают маму, как шепчутся, «что там творится в школах», и как говорят, что следы-то всё равно останутся, на всю жизнь.

– А ещё в Средние века была такая традиция: во время карнавала мужчины наполняли яичные скорлупки розовой водой или эфирным маслом и бросали вверх.

– Зачем? Куда?

– Не знаю, – смеялась Лидия Андреевна. – Я искала, но так и не нашла ничего про это. Может, просто хотелось.

Лидия Андреевна тоже делала некоторые вещи, потому что просто хотелось, – например, покупала булочку в буфете на первом этаже. Или гематоген. Купив гематоген, она отломила для Гали четыре дольки:

– Ешь. Говорят, это полезно для крови.

Галя знала, что потеряла много крови, но это было не слишком высокой ценой за то, что теперь она не ходила в школу, а целые дни проводила с Лидией Андреевной.

* * *

Спустя несколько дней, когда они вставляли в картину последние пазлы, заглянула медсестра:

– Галя, к тебе мама пришла!

– Не забудь маме сказать про маску, – шепнула Лидия Андреевна.

Галя только вздохнула. Ничего не сказала, конечно. Но, проснувшись наутро, узнала, что в пакете, который передали Лидии Андреевне от мужа, лежат цветной картон и большая шоколадка. Муж Лидии Андреевны не успевал приходить в приёмные часы и только передавал пакеты.

– Вот из этого и сделаем маску, – аккуратно снимая с шоколадки фольгу, сказала Лидия Андреевна.

Когда остальных девочек из палаты выписали, Лидия Андреевна разрешила Гале поиграть в раковине своим жидким мылом. На завтрак в столовой давали яйца, и они обе постарались очень аккуратно счистить скорлупу, чтобы получились целые половинки. Правда, у Гали получилась только четвертинка, и то кривая, но она всё равно взбила мыло и наполнила свою четвертинку и половинку Лидии Андреевны сладко пахнущей ромашковой пеной.

Маску сделали из картона, который принёс муж Лидии Андреевны. Фольга из-под шоколадки пошла на украшение и серебряную крошку, а салфетки из столовой превратились в кружево. Когда Галя надела готовую маску и посмотрелась в зеркало, ей захотелось крикнуть: «Вы волшебница, Лидия Андреевна!» Но она была уже не детсадовка, не первоклассница, чтоб так кричать. Она – Галя как-то спокойно и твёрдо почувствовала это за недели в больнице – уже даже не бегемот и не мокрохвостка. Она Галя. Галя Июнева. Взрослая и самостоятельная. Которая никому больше не позволит затащить себя в раздевалку и исчертить ножом. Она сама затащит и исчертит, если понадобится.

Интересно, что там с Аней?

На самом деле – нет. Неинтересно.

А маска получилась действительно сказочной, карнавальной, венецианской – и пахла шоколадом. И Галя сказала:

– Лидия Андреевна, спасибо. А на уроках вы тоже такие маски делаете?

– МХК – предмет у старших классов, – ответила Лидия Андреевна. – А маски делают младшеклассники на трудах.

– Жалко.

– Почему?

– Если приду в вашу гимназию – маску уже не сделаю.

– Но мы ведь сейчас сделали.

Галя ещё раз посмотрела на себя в зеркало.

Галя Июнева в венецианской маске – тёмной, кружевной, поблёскивающей. Так красиво. И даже не видно никаких шрамов.

* * *

Мама против гимназии. Это всё, что сказала Гале Лидия Андреевна после разговора. Не прибавила ни слова, как Галя ни расспрашивала. Галя угомонилась в конце концов, хоть и немного обиделась. Ночью долго не засыпала, переживая, что сделала что-то не так, что Лидия Андреевна не станет больше разговаривать с ней. Что, может быть, мама её чем-то обидела, и Лидия Андреевна теперь будет думать, что Галя как мама.

За окном посвистывал ветер, в стекле отражалась полоска света из-за двери. Похрапывали новые соседи. Галя лениво отковыривала засохшую сукровицу на тех шрамах, которые уже перестали бинтовать. Всё расплывалось, медленно покачивалось, уводя в сон.

– Орала так, что в другом отделении было слышно. Как будто ребёнка в колонию хотят отправить, а не в нормальную школу взять.

Галя прищурилась. Свет сквозь ресницы мерцал, это было похоже на искорки от фольги.

– Да вообще ненормальная какая-то. Дочку, считай, покалечили, а она приходила-то раза три.

Галю уносило в дрёму, она мечтала о том, каково это – учиться в гимназии. Она думала, что всё равно ещё раз поговорит с мамой. Пообещает быть лучше всех. Пообещает, что будут пятёрки по всем предметам. Сложно, конечно, но выполнимо – тем более что там нет ритмики.

– Ну и скажи спасибо, что три. Девочка потом каждый раз как пришибленная, не ест, не разговаривает.

Галя закрыла глаза, вздохнула. Уснула. А через два дня выписали Лидию Андреевну.

* * *

Утром после завтрака Галя сидела на кровати и наблюдала, как Лидия Андреевна собирает вещи. Тёплая кофта, которой она однажды укрыла Галю, когда та уснула после полдника прямо поверх одеяла. Книги. Кружка. Полупустая баночка с кофе. Газеты и ручки. Галя вспомнила почему-то, как мама разгадывала кроссворды.

Лидия Андреевна застегнула сумку. Молния взвизгнула, и Гале почудилось, что это молния на курточке: мама дёрнула её вверх так резко, что замок врезался в подбородок и защемил кожу. Галя вскрикнула.

– Что такое? Галь?

Она сама не понимала, что такое. Никакого замка, никакой курточки не было. Но было больно. Не шрамы.

Она молчала, боясь выпустить из себя слова и слёзы. Лидия Андреевна ни за что не назвала бы её мокрохвосткой, но… Лидия Андреевна села с ней рядом. Обняла.

– Пазлы тебе оставлю. Коробка в тумбочке. Будешь собирать.

Галя кивнула.

– Не задерживайся тут сильно. Надо возвращаться к учёбе. Ну и что, что с гимназией не вышло. Хорошо учиться можно в любой школе. Сдашь экзамены, поступишь в институт.

Галя снова кивнула. Лидия Андреевна рассказывала и про экзамены, и про институт, даже про общежитие. Галя думала о том, как здорово, наверное, будет жить одной. Грустно, конечно, без мамы. А может, и нет. Но до этого ещё так далеко. Семь лет. Вечность.

– Не унывай. И звони, если захочешь.

Галя кивнула в третий раз. Номер Лидии Андреевны был записан на блокнотном листе. Листок, сложенный вдвое, номером внутрь, лежал в потайном карманчике кофты.

– Ну что… Пойду. Муж ждёт. – Лидия Андреевна поднялась. Галя осталась сидеть на кровати, почувствовав вдруг такую слабость, что пришлось прислониться к стене.

– Пока, Галочка.

Галочка.

Лидия Андреевна улыбнулась ей, подхватила сумку и вышла. Галя сидела, глядя, как посверкивают от солнца засохшие капли краски на подоконнике. А потом сорвалась с места и побежала следом, но Лидия Андреевна уже зашла в лифт, и двери закрылись. Из отделения Галю не выпустили, как она ни просила. И на улице она Лидию Андреевну не увидела: и холл, и палата выходили окнами во двор, а главное крыльцо было с другой стороны.

* * *

Галю выписали через полторы недели. Почти всё зажило, но следы и правда остались – как белые нитки. Галю это не волновало. Галю волновало другое.

– Мам! У меня была бумажка в кармане кофты, ты не видела?

– Какой кофты? – отрываясь от телефона, недовольно спросила мама.

– В которой я в больнице была.

– У тебя там сто штук бумажек было, какие-то фантики, огрызки. Я выкинула, – сказала мама, прикрывая трубку ладонью.

– Выкинула?!

Галя бросилась к мусорному ведру.

– Опомнилась! – раздражённо засмеялась мама. – Я ещё позавчера всё выстирала. В помойке твои бумажки. Я тут, Свет, тут. Это Галюха опять потеряла какие-то свои игрушки…

– Мама! Там была очень важная… очень важное…

– Да, Свет, давай. Попробую, конечно. Когда, говоришь, в отдел кадров лучше зайти?

Галя проплакала всю ночь, а потом словно погрузилась в анабиоз. Про анабиоз тоже рассказала Лидия Андреевна – про лягушек, грызунов, споры бактерий. Галя просуществовала в анабиозе до самого тридцать первого августа. Очнулась тёплым и тёмным вечером.

Мама разговаривала с кем-то в кухне. На стуле стоял ранец с учебниками за пятый класс. На плечиках висела новая форма. Не гимназии. Просто другой школы. Там не будет Ань, не будет Тань. Не будет Ольги Ивановны и ритмики. Не будет бегемотов, мокрохвосток и половых тряпок. Очень жаль, что там не будет Лидии Андреевны. Но, видимо, всё сразу хорошо не бывает. Ну ничего. Постепенно. Хуже-то уже некуда. Хуже, чем раньше, быть просто не может.

Картонную маску мама тоже выкинула, когда нашла, но Галя тайком вытащила её из мусорки. Вместе с пазлами спрятала на дне шкафа.

Теперь Галя встала с кровати, отыскала их и положила в рюкзак. Постояла, рассеянно гладя потрёпанные лямки. Улица за окном светилась последними лучами, но в комнате уже стояла лиловатая ночь. Галя вспомнила, как на закате золотились седые волосы Лидии Андреевны. Улыбнулась.

Уснула.

* * *

Новая школа оказалась самой обыкновенной и совсем старой: всюду какие-то заплатки, трещинки, дырки. Потрёпанные учебники, пожилые учителя, стулья, о которые можно запросто посадить занозу. Но всё же у этой школы было одно неоспоримое достоинство, за которое Галя горячо и колко полюбила её в первую же неделю: школа была слабой. Куда более слабой, чем её прежняя. И Галя, которая, помня слова Лидии Андреевны, налегла на учебники, вдруг стала отличницей и почти королевой. Она вдохновенно учила стихи, правила и словарные слова, засиживалась над сложными примерами, решала прежде совершенно дремучие задачи и ждала каникул, чтобы разыскать Лидию Андреевну и рассказать ей об этом.

Новые одноклассники всё чаще подходили с просьбой объяснить или дать списать. Галя не отказывала. Но ни разу не объяснила, не дала списать просто так. Она не просила денег, не просила цветных блокнотиков, жвачек и прозрачных пластмассовых колечек с вставками из фольги. Нет. Она устраивала танцы мокрохвосток.

Тот, кто хотел списать, должен быть станцевать – как угодно, и чем смешней, тем лучше. Иногда, если танцевали плохо, Галя давала списать только половину или не давала совсем. Засыпая по вечерам, она вспоминала танцы, и ей было почти тепло. Почти весело.

Инна и Инга, две самые красивые и самые бестолковые девочки класса, танцевали, взявшись за руки: просто прыгали, будто водили хоровод вокруг невидимой ёлки. Анфиса размахивала руками, кружась и закрыв глаза. Выглядела она при этом как форменная сумасшедшая. Из мальчиков быть мокрохвосткой соглашался только Рома: тряс руками и головой, как припадочный. Другие мальчишки делали домашки сами, списывали друг у друга, но Роме никто списать не давал, а сам он был шут и дурак.

Гале не очень нравилось, что к ней липнут только девочки, а мальчики остаются в стороне. Она долго думала, как исправить дело. И придумала: наложила на мальчиков огуречную дань.

В столовой к гарниру почти каждый день клали дольки огурца – совсем маленькие, на один укус. Галя любила огурцы. Мама их почти не покупала, но сладкий, прозрачный вкус бодрил, напоминал о весне и лете. Галя любила гладить огурец по шершавой, иногда в мелких колючках кожуре, а потом откусывать с хрустом, чувствуя, как по языку растекается прохладный сок. Ей хотелось ещё и ещё. И тогда она объявила мальчикам через Рому: отдаёте обеденный огурец – даю списать. Поначалу одноклассники только ржали. Но потом Артём принёс свой кусок и стряхнул на Галину тарелку. Независимо сказал:

– По истории дашь табличку?

Галя молча вытащила тетрадь и протянула Артёму. Потом подошёл Игорь:

– Мне только сверить ответы по биологии.

– Мне только огурец, – парировала Галя.

– Я съел уже свой.

Галя пожала плечами. Тогда Игорь отошёл, а через минуту вернулся с огуречной долькой – видимо, чьей-то чужой. Галя дала ему биологию.

С тех пор каждый день, когда в столовой давали огурцы, Галя собирала обширную огуречную дань. К дани вместо танцев мокрохвосток пытались присоединиться некоторые девчонки, но Галя жёстко пресекала такие попытки. Она сама не знала, почему делает так, но была уверена, что это правильно.

Засыпая, она вспоминала вкус огурцов, хруст корочки, семечки на языке. Это было приятно – почти как танцы.

Иногда она вспоминала Лидию Андреевну. Внутри разливалось тепло, но одновременно Гале почему-то становилось тоскливо и стыдно. И она старалась как можно скорей переключиться мыслями на другое. Или провалиться в сон.

* * *

В осенние каникулы – октябрь стоял золотой и хрустящий, с редкими дождями, тёплым солнцем и ледяными ночами – Галя отправилась в гимназию. Пересекла усыпанный листвой заросший парк, преодолела перекрёсток и вошла в калитку перед зданием старинной усадьбы, в которой располагалась гимназия. Не дав себе времени испугаться, толкнула стеклянную дверь и перешагнула порог.

Повертела головой, слегка сбитая с толку. Атмосфера в гимназии царила совсем не школьная. Да, конечно, сейчас каникулы, но… Красивые яркие цветы на окнах в аккуратных горшках, а не в пластмассовых банках, как у них. Пёстрые диваны и пуфики у разрисованной маркерами, красками и пальцами стены. Огромная доска с названиями предметов – тут, конечно, и алгебра, и история, и литература, но ещё и основы фотографии, география цивилизаций, нейробиология… Галя, хмурясь, искала глазами МХК. Найдя, перевела взгляд на строчку, где была указана фамилия учителя. И только тут сообразила, что не знает фамилии Лидии Андреевны.

Но в графе «Преподаватель» значилось «Профитролева В. В.», а «В. В.» никак не совпадало с «Л. А.».

Может быть, тут несколько преподавателей МХК? Может быть, Лидия Андреевна теперь ведёт что-то у младших классов? Может быть…

– Девушка, вы кого ищете?

Галя обернулась так резко, что коса взметнулась, и кончик ударил по щеке. К ней приближалась женщина в аккуратном костюме, некрасивая, но изящная и ухоженная. «Завуч, – решила Галя. – Или директор».

– Здравствуйте. Я… Мне нужна Лидия Андреевна.

Женщина сначала кивнула, потом вздохнула:

– Лидия Андреевна не работает у нас уже почти целую четверть.

Галя остолбенела:

– Как так? Она же МХК здесь препода… ёт.

Это взрослое слово – «преподаёт» вместо «учит» – почему-то далось с трудом. Галя всю четверть жила мыслью, что в каникулы разыщет Лидию Андреевну во что бы то ни стало. Что расскажет ей обо всём. Что…

– Преподавала. Она переехала в Новосибирск.

Галя растерялась, не знала, что ответить. Даже если выпытать у этой тётки адрес – что ей с этого? Не поедет же она в Новосибирск. Новосибирск казался таким же далёким, как Венеция.

Галя моргнула несколько раз.

– И… она… когда она вернётся?

Тётка в костюме пожала плечами и спросила:

– А вы-то кто? Почему ищете Лидию Андреевну?

К Гале впервые обращались на «вы», и это сбивало с толку ещё больше. Смущённая, огорчённая, она взглянула в глаза аккуратной дорого одетой тётки и возненавидела себя за это – за смущение, за огорчение и испуг. За то, что сморщились на коленках давно не стиранные колготки, за то, что у неё самый дешёвый сарафан из подвальчика «Эконом» на рынке. За то, что она не пришла раньше.

– Я её знакомая, – сухо сказала Галя. В горле скребло, как будто с каждым словом она глотала металлическую стружку.

Тётка подняла брови, снова вздохнула:

– Ничем не могу помочь, к сожалению.

Галя вылетела из гимназии, забыв про «спасибо» и «до свидания». Ворвалась в тёплый октябрьский полдень, мягкий и сладкий, как растопленное масло или ореховое какао. Она не знала, какое оно – ореховое какао. Видела только картинку в витрине «Семьи». Но думала почему-то, что именно такое: как этот полдень.

Только теперь во рту было горько, всё вокруг слегка подпрыгивало, будто Галя катилась в тележке по неровной дороге, и свет быстро гас. Она выскочила за калитку и села на скамейку у автобусной остановки. Отдышалась. Поболтала ботинками в царапинах, с лаком, облупившимся там, где на большом пальце выпирала косточка.

Подошёл автобус, и Галя поехала зайцем – не домой, а просто по осеннему городу, бездумно глядя в окно, вертя в руках маску, которую достала из ранца.

На что ей эта маска. Не маленькая уже.

Галя вышла из автобуса, смяла маску и сунула в мусорку. Рука тут же рванулась вынуть, но Галя мысленно обозвала себя дурой и побрела домой.

* * *

Шли дни. Раскатывались беспокойной лентой в недели. Складывались в месяцы. Корона всё крепче сидела на голове, Галя с удивлением оглядывалась в прошлое и всё реже видела дома маму. Зато в школе, особенно к концу шестого класса, она стала слишком часто замечать Риту. Риту-Риту-Маргариту. Бесячую. Ненормальную.

У неё были альбом на замочке, розовая анкета для девочек, аккуратные шерстяные юбки и спокойный взгляд. Она не платила огуречную дань и не танцевала танцы. А ещё у неё был плюшевый щенок Чарли, которого Рита берегла пуще глаза, и мама с бабушкой, которые встречали её из школы.

Весной Рита затеяла давать с Чарли представления: составила из учебников сцену прямо на парте, сама спряталась с одной стороны, а с другой расставила стулья для зрителей. Рядом со сценой лежал её беретик – туда клали плату за билеты: карамельки, жвачки, деньги. Хотя Рита сразу сказала, что её интересуют исключительно деньги: копит на большую шоколадку маме на день рождения.

Если бы она не сказала про маму, Галя, может быть, даже сама положила бы что-нибудь, чтобы посмотреть, как ловко прыгает в Ритиных руках и гавкает Ритиным голосом разноцветный пушистый Чарли. Посмотреть, а потом обсмеять и забыть об этом. Но теперь…

У Риты была мама, которой хотелось дарить шоколадки. Галин человек, для которого она не постеснялась бы и яйцо с мылом швырнуть в потолок у всех на виду, уехал в Новосибирск.

– Рит, а ты его в рабстве держишь или как? – спросила Галя, когда представление закончилось и Рита вытряхивала в рюкзак содержимое берета.

Она подняла голову, уставилась, как корова: глупо и непонимающе.

– Ну, щенка своего. Он как бы твой раб, что делает, что ты хочешь?

Рита нахмурилась, подозревая подвох. Пока Галя ни разу не цеплялась к ней всерьёз, но она ведь всё равно видела и огуречную дань, и танцы мокрохвосток. Видела, а не платила и не танцевала. Так нельзя.

– Он мой друг, – отчеканила Рита, быстро протягивая руку, чтобы взять Чарли.

Галя оказалась проворней: схватила щенка и отскочила.

– Я тебе его отдам, если не будешь орать и выполнишь мои условия. А не выполнишь… – Галя ухмыльнулась и вытянула из Ритиного пенала перочинный нож. Рука дрогнула, и губы на миг тоже, но Галя сжала нож и подставила к мягкому брюху. – Как ты думаешь, у него там пух? Вата? Мясо? Кишки?

Рита перекосилась. Бросилась к ней. Галя, готовая к этому, снова отпрыгнула и выставила перед собой нож. Рита облизнула губы и быстро огляделась: в классе было пусто. Галя трясущейся рукой спрятала нож в карман. Крепче сжала Чарли.

– Ему больно!

– Он игрушка, – прошипела Галя. – Ему не больно. А тебе будет больно, раз такая дура!

Рита и вправду, видимо, была дура. Или просто отбитая. Она бросилась на Галю, растопырив пальцы, и, если бы Галя не отступила, налетела бы и сбила с ног. Но Галя помнила, как сама когда-то летела на Таню. Она сделала всего шаг в сторону, и Рита врезалась в соседнюю парту. Галя аккуратно пнула Риту по ноге, по серой колготке, оставив маленький грязный след.

– На большой перемене ещё раз покажешь представление. А потом отдашь деньги мне. И тогда я, может быть, разрешу тебе взять его домой на ночь.

Рита развернулась – встрёпанная и красная. И снова бросилась на Галю. Она была яростной, но слишком неопытной. Ярость должна быть ледяной и пустой, тогда это действует куда лучше – Галя давно поняла это, глядя на маму. И теперь холодно засмеялась над опять промазавшей Ритой:

– Ты меня не догонишь, мокрохвостка, и не обхитришь. Так что делай, что я говорю.

Но Рита даже ради своего обожаемого Чарли не стала показывать представление на следующей перемене. Тогда Галя протянула ей щенка. Рита попыталась схватить, но Галя с хохотом отдёрнула руку. Рита пошла на таран. Галя крикнула:

– Валя!

И кинула Чарли Вале Кольцовой, дурочке, которая больше всех веселилась на танцах мокрохвосток. Валя поймала Чарли и бросилась в коридор. Галя удовлетворённо понаблюдала, как Рита, спотыкаясь, выбегает из кабинета, и уселась за свою парту. Начало было положено.

* * *

По вечерам Галя совсем не хотела возвращаться домой, но деваться было некуда, и приходилось идти. Слушать полную тишину или ледяное мамино молчание с редким смехом, предназначенным телефонным собеседникам, или с таким же редким: «Отстань. Делай, что тебе говорят».

Гале было холодно дома. Казалось, каждый вечер её медленно покрывает ледяная корка, и ни душ, ни одеяло, ни горячий чай не могли эту корку сбросить. Иногда она доставала пазлы и собирала кусочек Венеции, но быстро вспоминала, что Лидия Андреевна в Новосибирске, и тёплые пазлы тоже теряли силу.

Правда, Галю всё же ждало вдохновляющее открытие: оказалось, что гонять Риту не просто приятно. Оказалось, воспоминания об этом согревают по вечерам. Согревают, и иногда даже хочется смеяться – вторить маме из-за стены.

…Ритмики в этой школе не было, и Галю это несказанно радовало. Но была физкультура – и иногда в конце урока они играли в «Колдунчиков» или «Невод». И вот тогда, особенно когда Рита медлила, кидала мяч мимо, поворачивала не туда или не успевала заляпать противника, Галя неизменно оказывалась рядом и шептала – так, чтобы не слышал Виктор Викторович, но слышали все, кто был рядом:

– Ты что такая тормозная? Бегаешь, будто в штаны наложила.

Как-то на контрольной, когда в классе стояла гробовая тишина, Рита уронила на пол транспортир. И Галя вспомнила яркой вспышкой, услышала, будто мама стояла рядом:

– Что за пух в волосах? Ты головой пол мыла в школе?

«Я линейкой», – мысленно ответила Галя. Улыбнулась и перестала думать о Рите, погрузившись в линейные функции. А когда Рита вернулась в кабинет после перемены между спаренными трудами, все её вещи – голубенькая в горошек ткань, пенал с катушками и мелками, игольница, ножницы, лекало – оказались глубоко под шкафом. Ну как – глубоко. Лекало торчало из-под нижнего ящика, а рядом со шкафом валялась игольница. Как бы намёки, где прячется всё остальное.

Рита увидела всё сразу. Но даже не посмотрела на Галю. Просто подошла к шкафу, опустилась сначала на корточки, потом на колени и принялась вытаскивать своё имущество. Галя наблюдала, предвкушая, как Рита будет шарить по полу, вылавливая в пыли дневник – его Галя засовывала глубже и тщательней всего остального.

В какой-то момент, красная и пыльная, Рита остановилась и разогнулась. Неужели достала? Галя пригляделась. Нет, не достала. А Рита, по-прежнему не глядя на Галю, просто вышла из кабинета. И вернулась через пять минут с Виктором Викторовичем. Физрук налёг на боковую стенку и сдвинул шкаф. Рита нырнула под его руками и вытащила помявшийся и испачканный дневник.

– Как ты так уронила-то? К самой стене? – удивился физрук.

«Надо же, – подумала Галя. – Уронила. А могла настучать».

От этой мысли накатили злость и досада. Она зыркнула на Риту, а когда начался урок, запустила в неё жёваной бумажкой. И тут же одёрнула себя: низко и по-плебейски. Давать сдачу кулаками – низко и по-плебейски, говорила Лидия Андреевна.

Галя задумалась и словно выключилась на секунду, вспомнив об этом. Мысли о Лидии Андреевне каждый раз заставляли её сжиматься – от ускользающего тепла, тоски и тревоги. Но они приходили всё реже, реже…

Галя качнула головой, снова включилась – и вот она уже подзуживала девчонок, которые хихикали над мятой, исчёрканной маркером выкройкой Риты. Рита, низко опустив голову, приложила выкройку к ткани и начала обводить. Её локоть подпрыгивал, и маркерная надпись то выглядывала, то пропадала. Галя пристально смотрела на Риту до тех пор, пока не собрала все слоги: мок… ро… хвост… ка. Рвотная Истеричка, Туалетная Амёба.

А потом принялась за свою выкройку, безупречно ровную и аккуратную. Все шили ночнушку, а она шила сарафан. Покупать ткань Галя маму даже не просила. Залезла в шкаф и взяла серое мамино платье, которое та ни разу не надевала, не помнила даже о нём. Галя распорола платье и принесла на труды его. И шила теперь сарафан – себе самой, настоящий. Из мягкой, почти шёлковой, очень дорогой шерсти.

* * *

И всё-таки её напрягало, что Рита смотрит как будто сквозь неё, не реагирует на подначки и вообще словно Галю не замечает. Если бы только она ещё хоть разок притащила своего щенка – Галя бы забрала его, а Риту запросто взяла в рабство. Но Рита теперь была осторожна, смотрела под ноги, оглядывала стул и парту, прежде чем сесть, не оставляла без присмотра ни рюкзак, ни физкультурную форму, ни куртку с шапкой.

Однажды Гале всё-таки удалось стащить Ритины гамаши в раздевалке. Она намочила их ледяной водой и завязала вокруг ножки скамейки, крепко-крепко. Рита увидела это сразу, как вошла. Но даже не подумала отвязывать свои штанищи и распутывать узлы. Натянула юбку на худые голые ноги, прямо поверх шорт, схватила рюкзак, свитер, блузку и торопливо ушла.

«А нервы-то сдают», – удовлетворённо хмыкнула Галя.

Но когда Рита отказалась есть «Сникерс» с сюрпризом, нервы сдали у Гали. Этот Ритин стеклянный взгляд, отказ танцевать и платить дань, эта её независимая походочка, зырканье туда-сюда, вечное молчание – это бесило, выводило из себя, не давало покоя. И тогда Галя придумала план. Не мести – подчинения.

В столовой очень удачно перестали давать огурцы – может быть, не сезон? хотя прошлой зимой вообще-то давали почти каждый день, – и Галя внимательно поглядывала на мальчиков, ища, кого бы взять в исполнители своего плана. Мальчишки мялись, поглядывая на неё. Привыкли уже списывать за огурцы. А огурцов-то нет. Придётся по-другому заработать ответы на физику, мокрохвосточки мои.

– Ты чего так на Диму смотришь? – хихикнула Валя, последнее время вившаяся рядом. Она была красивая и тупая, как овца, и Галю почти не раздражала. – Влюбилась, что ли?

Спросил бы её кто другой – испепелила бы тут же. Но тупая Валя даже не понимала, чем рискует. Галя снисходительно улыбнулась, не удостоив её ответом. Валя прижухла: Галино настроение она чувствовала, как гончий пёс чуял лисиц и рысей. Про это – английскую средневековую охоту, приметы и мифы – рассказывала Лидия Андреевна как-то вечером, когда после ужина они сидели на диванчике у поста медсестёр.

Что-то забытое сжалось внутри. Галя сдавила вилку так, что побелели костяшки пальцев и словно надулись, напряглись на лице шрамы. Мотнула головой.

– Ромка. – Она окликнула совсем тихо, но Рома услышал – как и остальные мальчишки, всегда сидевшие вместе за крайним столом. – Иди-ка сюда.

Рома подошёл – вроде бы независимо, но видно был, что недоволен и заинтересован.

– Четыреста сорок второй по физике решил?

– Неа. С ответом не сходится.

– Я тоже долго мучилась. Но сошлось. Надо?

Рома настороженно кивнул. Хмыкнул:

– Огурцов-то нет.

– А не надо огурцов, Ром. Сделай для меня кое-что.

Галя кивнула на скамейку рядом с собой. Рома сел. Выслушав, покачал головой.

– Физику и сравнительный анализ по обществознанию.

Рома задумался.

– Неделю буду давать все домашки.

Рома посмотрел на неё. Оглянулся на Риту, ковырявшую в тарелке, сидевшую на другом конце столовой. Снова покачал головой.

– Месяц, – прищурилась Галя. – И можешь пацанам давать скатывать.

Две недели спустя, за пять минут до физики, на которую физичка входила чётко через минуту после звонка, Галя подпёрла дверь стулом и скромно отошла в тень. Народ ничего особого не заметил, продолжал галдеть, раскладывая учебники и тетради, кто-то чёркал ручкой по таблице Менделеева, Валя мыла доску – было как раз Галино дежурство.

Галя глянула на Рому. Он стоял напряжённый, хлопал длиннющими коровьими ресницами. Это хорошо, что половину награды он уже получил: Галя исправно давала ему все домашки уже полмесяца подряд. Теперь точно не соскочит – понимает, что в жизни не расплатится, если сольётся.

Но он всё медлил. Тогда Галя потёрла шрам на лице, скользнула к Роме сзади и шепнула, не размыкая губ:

– Ну?

Рома подошёл к Рите. И, похихикивая, плюнул ей за шиворот.

Рита очень медленно выпрямилась. Выпустила из рук тетрадь, которая упала на парту, потом на пол. Галя отругала себя, что встала так, что не видела Ритиного лица. Но Рита сама повернулась к ней – лицо было каменным. Прошло несколько секунд, весь класс замер. Загрохотали в дверь – явилась физичка, – и кто-то убрал стул. Физичка вошла, оглядела застывший восьмой «В»:

– Чёрных! Ты чего так стоишь, как английская королева?

И вот тогда Рита наконец разревелась, выбежала из кабинета и не появлялась в школе неделю. А потом стала ходить как шёлковая: невидимая и пугливая. И сквозь Галю больше не смотрела – быстро опускала глаза. Но на душе почему-то всё равно было так, будто Галя съела на ночь чеснок и не почистила зубы. Горько, вонюче. И мокрохвостки уже не радовали. И даже Валины прихихикивания и шуточки успокаивали ненадолго. А успокаивало и помогало шпынять Риту. Бесцельно. Прицельно. Иногда, макая Риту лицом в рисовую кашу в столовой, Галя вспоминала началку, Ольгу Ивановну, Аню и Таню. И чувствовала, как начинают ныть белые ниточки шрамов. Это было немного больно, но это была плата за движение, за наслаждение, за восторг.