Рита проснулась от привычного протяжного скрипа двери на широких пружинах. Пружины пропели, звякнули металлические листы, которыми дверь была обшита изнутри. Потом всё стихло, а следом в углу раздался шорох, плеск воды, и закипел чайник. В маленькое окно под потолком всё ещё сочилась темень. Рита устроилась поудобней под большой маминой шубой и провалилась обратно в сон.
Когда она проснулась в следующий раз, в окошке уже виднелось солнце, топившее сугробы. Рита вылезла из-под шубы, потянулась и лабиринтом коробок выбралась к пятачку с креслами, столом и шкафами. Притаилась, осторожно выглянула. Там сидели два незнакомых человека, мама и Олег Юрьевич. Рядом стояла коробка с холодильником, уже обмотанная скотчем, обложенная по углам специальными крошащимися кусками – пенопластом.
Рита любила пенопласт. Мама давала ей такие куски, и она пальцами и ножницами проминала и вырезала в них домики для игрушек из киндер-сюрпризов. Мама покупала киндер-сюрпризы каждую пятницу, когда забирала её из сада, потом – из школы. Игрушки хранились в большой белой коробке от каких-то холодильных запчастей.
Мама заметила Риту и махнула рукой: мол, уйди пока, потом. Рита послушно вернулась к дивану с шубой. Из подлокотников вылезала жёлтая губка – поролон. Рита устроилась в уголке и принялась её дёргать. Из поролоновой губки она иногда делала игрушкам постели в их пенопластовых домиках.
Из закутка с креслами доносились голоса – сначала мамы, Олега Юрьевича и обоих незнакомцев, потом – только мамы и Олега Юрьевича. Потом голоса смолкли, хлопнула дверь, снова закипел чайник. Не успела Рита устроить на дневной сон трёх акул и одного бегемота, как пришла мама – с расписной белой кружкой и шоколадным печеньем на тарелке.
– Продали? – спросила Рита.
– Аж четыре штуки, – кивнула мама. Поставила чашку и тарелку на низкую коробку рядом с диваном. – Поешь. Обедать попозже пойдём, скоро грузчики придут.
Рита кивнула, оставила акул и взялась за печенье. Снова проскрипела дверь, мама взлохматила Рите волосы и ушла. Рита поделилась печеньем с бегемотом, выпила чай, достала из рюкзака прописи. Села на пол, устроила прописи на огромном бракованном холодильнике, уложенном набок, и принялась за домашнее задание.
Голоса немного сбивали – снова незнакомые: видимо, пришли новые покупатели. Потом они ушли, и долго стояла тишина, Рита успела закончить с прописями и вынула математику. Потом мама и Олег Юрьевич снова заговорили: Олег Юрьевич – озабоченно, мама – раздражённо. Что-то про дорожающую аренду и новое помещение.
– Что такое аренда? – спросила Рита по дороге в пельменную возле рынка.
– Когда платишь деньги, и хозяин помещения разрешает тебе там сидеть, – ответила мама, думая, кажется, о чём-то совсем другом. – Смотри под ноги, Рит! Запачкала же уже все ботинки. Я ведь не могу тебе новые покупать каждый месяц!
В пятницу – уже в апреле, было совсем тепло, утром мама дала Рите весеннюю синюю куртку с вышитой Сейлор Мун – мама ждала её у школы, встревоженная и рассеянная. Рита уже приготовилась получить киндер, намекнула даже про пятёрку по чтению, но мама ничего не заметила. Крепко взяла её за руку и пошла так быстро, что Рите пришлось перейти на трусцу, чтоб не отстать. Правда, шли они почему-то совсем не домой: дошагали до остановки у моста и сели в автобус.
– Надо сходить в налоговую, – сказала мама, вытащила из сумки коробочку сока и пирожок. Киндера не было.
Рита жевала пирожок с мясом и смотрела в окно. Мысленно извинялась перед акулами, бегемотами и львами, что сегодня, видимо, новенького не будет. А ведь она уже устроила ему отдельную комнатку в пенопластовом доме, надёргала поролона для постели. Дом теперь приходилось прятать в шкафу: мама ругалась на крупинки пенопласта на ковре. Рита убирала-убирала их, но они всё равно разлетались, прятались в ворсе. Рита вроде бы все подбирала, но мама заглядывала в комнату и каждый раз находила ещё. И орала. Рита терпеть не могла, когда мама сердилась и орала.
В налоговой Рита долго сидела на холодном твёрдом диване. Сначала рассматривала плакаты на стенах, но они были очень скучными. Потом принялась листать учебник чтения вперёд. Добралась почти до конца, когда мама наконец вышла из кабинета, довольная и весёлая:
– Всё, Ритка, пошли домой. Устала как собака!
Домой они шли пешком – долгой дорогой через весь город, сначала по Ореховой, потом по Ленина и через рынок. На рынке мама остановилась у палатки с куртками, и Рита долго глазела на мягкие игрушки, разложенные на соседнем прилавке. Мишки, зайчики, телепузики, собаки – все они вызывали острую жалость. Рита представляла, как они лежат тут каждый день на солнце, под дождём, под снегом. Как никто не накормит их и не обнимет. Как их роняют на землю, засовывают на ночь в огромные мешки или коробки вроде тех, в которых возят холодильники. Она хотела бы взять к себе всех, но это было невозможно, тем более что дома её ждали собственные игрушки, нуждавшиеся в любви и защите. И всё-таки при взгляде на цветного пятнистого щенка с краю Рита едва сдержала слёзы: такой он был маленький, грустный и одинокий. Оглянувшись на маму, щупавшую висящие на плечиках куртки, Рита украдкой погладила щенка. У неё не было для него слов утешения. Она только вспомнила про мультик «Все псы попадают в рай» и мысленно передала это щенку.
Когда мама наконец закончила с куртками, Рита потянула её к прилавку, ни на что не надеясь:
– Мам… смотри какой…
Но мама купила! Купила!
Рита несла щенка за пазухой, прижав к груди, согревая под лёгкой курткой, представляя, как вы́купает его дома, отмоет от всей грязи, высушит и расчешет его цветную поблёскивающую шерсть.
– Мам, смотри, какая у него шёрстка густая! Мама, погладь его!
Мама запустила свои длинные красивые пальцы в его шерсть. Щенок заурчал. Рита прижалась к маме – от неё пахло духами, весенней улицей и кофе.
– Только в пенопласт его не сажай. А то будет у тебя щенок с перхотью.
Рита засмеялась, обняла щенка ещё крепче, размышляя, как его назвать.
…Это был тихий вечер с видиком и мультиками. Рита попросила включить «Все псы попадают в рай». Мама включила. Нарезала яблоки, принесла в пластмассовой синей миске. Они смотрели вместе – до тех пор, пока у Риты не начали слипаться глаза. Она уснула бы совершенно счастливой, вот только всё портила одна-единственная картина, которую Рита никак не могла выбросить из головы.
– Чего такая грустная? – спросила мама, ведя её, сонную, в кровать. – Где твой щенок-то?
Рита показала щенка, приютившегося в кармане пижамы. Мама погладила её по макушке. Потом потрепала щенка.
Рита старалась не думать, что, как только мама отдала деньги и она забрала щенка, продавец тут же вынул из-под прилавка ещё одного. Такого же. И положил туда же.
Ничего не изменилось.
Да, щенок, попавший к Рите, обрёл имя и дом. Но на прилавке и под ним осталось ещё, может быть, сто таких щенков и других игрушек. Одиноких и безымянных.
Мама поцеловала Риту на ночь и ушла, прикрыв дверь. Под ней привычно засветилась полоска света. Постепенно полоска начала расплываться, Рита спрятала мокрое лицо в щенячьей шерсти. Шерсть щекоталась, но Рите было не до смеха. Она снова думала о том, что не может взять к себе всех. Что она вообще может очень-очень мало, а они лежат там на выцветшей скатерти под дождём и под снегом.
«…и ты ничего не сделаешь с этим»
«…что бы ты ни делала, этого будет мало»
«…и так будет всегда»
– Ритка, ты проснулась, нет? – крикнула из прихожей мама. – Тебя сегодня бабушка заберёт.
Сонная Рита выглянула из комнаты. Мама стояла перед зеркалом и вдевала в уши серёжки.
– Какая ты красивая, мам!
Мама была красивой всегда, но в этот раз особенно: высокая причёска, зелёное платье, изумрудные серьги с камешками. Как принцесса.
Мама рассеянно улыбнулась, подтолкнула её в ванную:
– Иди умывайся. Надо сегодня пораньше выйти.
Рита умылась, выпила чай, съела глазунью. Пошла одеваться.
– Форму физкультурную не забудь, – велела мама.
Одной рукой она держала маленькое зеркальце, другой – тушь. Потом взяла помаду и забавно задвигала губами. Рита, затаившись в углу, смотрела. Ей нравилось наблюдать, как мама красится, нравилось, как пахнет её сундучок с косметикой. Правда, трогать его не разрешалось, но Рита всё равно заглядывала, когда мамы не было дома. Вдыхала слабый аромат пудры, сладкий – помады. Нюхала мамины духи.
– Ты такая красивая, – повторила Рита. И принялась быстро запихивать в рюкзак форму, боясь, что мама начнёт ругаться, если увидит, что она стоит без дела. Но мама не рассердилась. Обернулась, улыбаясь, кажется вовсе не замечая рюкзака. Обняла Риту.
– Чарли возьмёшь?
– Конечно, – кивнула Рита, устраивая щенка на мягком пакете с формой.
В школе Рита строго следила за тем, чтобы Чарли никто не обидел, а лучше того – не заметил, особенно Галя. Математика, чтение, «Песенка о пиратах»[7], игра в «Черепашьи яйца» на перемене, контрольная по русскому… На рисовании она пролила грязную воду на кофту и за всем этим совершенно забыла об утренней маминой красоте. Зато изо всех сил пыталась отстирать рукав в туалете. Вроде бы получилось, но, во‐первых, на мокром толком не разберёшь, отстиралось или нет, а во‐вторых, сырой от манжета и почти до подмышки рукав противно лип к коже, и выжать его не получалось. Такой – наполовину сырой, испачканной зелёной краской, с засохшим на локте кусочком мыла – бабушка обнаружила Риту около раздевалки.
– Ба! – закричала Рита, бросаясь вперёд.
– Риточка! Ты где возилась, в какой грязи? Юбка наперекосяк, сумка нараспашку. Ну ты же девочка…
Рита засмеялась и махнула рукой. Бабушка поворчит и перестанет. В отличие от мамы, она на таком вообще не зацикливалась.
Выйдя из школы, она завернули на мини-рынок, и бабушка купила мороженую вишню на развес.
– Блинчики с вишней будешь?
– Буду! И Чарли будет!
– Чарли?
– Щенок. Я тебе ещё не показывала, ба! Мама вчера купила.
Дома бабушка познакомилась с Чарли: он сидел на кухонном подоконнике вместе с Ритой и наблюдал, как бабушка готовит тесто, а потом жарит блины: масляные, горячие, с ледяной сладкущей вишней внутри, от которой кололо зубы, но только в первый укус. Потом вишня теплела и таяла от жара блина.
В следующие два месяца бабушка встречалась с Чарли довольно часто: Рита брала его в школу каждый день, а бабушка теперь забирала её почти каждую пятницу.
Было немного жалко: мама больше не приносила киндеров. Но одновременно хорошо: у бабушки можно было не волноваться насчёт несошедшегося ответа в домашке по математике, и смотреть «Джуманджи», который запрещала мама, и сидеть прямо на полу хоть с книгами, хоть с раскрасками. Каждый раз по пути из школы бабушка разрешала выбрать любое пирожное из витрины кондитерской. Рита уже попробовала трубочку, корзинку с кремом, цыплёнка, маковый рогалик и слоёный язык. Оставались только кольцо с орехами и молочный коржик.
Однажды Рита попросила бабушку забирать её по четвергам, а не по пятницам. Бабушка странно смутилась и сказала, что в четверг занята. Рита предложила среду, или вторник, или понедельник.
– В общем, любой день, кроме пятницы, ба. Можно?
– А почему? – спросила бабушка, по-прежнему глядя на неё странно и как-то не очень весело.
– Раньше в пятницу, когда мама меня забирала, она всегда покупала киндер, – объяснила Рита. – А в другие дни – нет. А теперь она меня не забирает и не покупает.
– Жалко, конечно, – как будто бы даже недовольно протянула бабушка. – Но в другой день не получится. Никак.
Рита пожала плечами. Жалко, конечно. Не киндера жалко – бегемотов, львов, динозавров и пингвинов у неё уже целых три пенопластовых дома, – жалко этой прогулки с мамой до мини-рынка и там, по узким тесным лабиринтам, до прилавка конфетного отдела. И этого момента, когда трясёшь киндер возле уха, угадываешь по тяжести, по звуку, какая внутри игрушка. А потом шершавая фольга мнётся и глухо звенит под пальцами. И разламывается шоколадное яйцо. Нажимаешь на жёлтый футляр, сдавливаешь, половинка отскакивает, и внутри, в бумажном гнёздышке из инструкции, находишь игрушку. Бегемотика. Лягушонка. Динозавра с каской или кошечку с зеркалом.
В один из пятничных вечеров бабушка не дозвонилась до мамы. Куда-то ушла, велев Рите никому не открывать. Вернулась расстроенной и сердитой. Рита испугалась, что бабушка ходила в школу и узнала про её двойку по окружающему миру, но бабушка ничего не сказала про двойку, а сказала, что на ночь Рита останется у неё – мама занята.
Засыпая, вычерчивая пальцем дорожку в завитушках ковра на стене над кроватью, Рита подумала, что было бы, конечно, здорово всё же уговорить бабушку забирать её не по пятницам. Тогда были бы и вечера с бабушкой и пирожными, и походы с мамой за киндером. Но, видимо, всё сразу хорошо не бывает. Ни у кого. Рита убедилась в этом ночью с воскресенья на понедельник.
Она доучивала стихотворение по литературе, спрятавшись под одеялом с фонариком. Маме сказала, что всё выучила, но на самом деле концовка постоянно забывалась. Доучив её наконец, Рита вынырнула, глотнула холодный воздух и поняла, что хочет в туалет. Из коридора она заметила свет на кухне. Мама забыла выключить, что ли?
Рита осторожно подошла. Сквозь волнистое дверное стекло было видно, что мама сидит за столом. Сквозь щель – слышно, что мама плачет. Рита хотела ворваться внутрь, броситься к маме и обнять. Она уже почти решилась, когда сообразила, что мама разговаривает по телефону, судя по всему, с тётей Олей, которая иногда заглядывала к ним в гости и приносила маленькие кисло-сладкие вафли – Рита их очень любила.
Она замерла, прислушиваясь. Знала, что подслушивать нехорошо, но ею словно командовал кто-то другой, кто-то загипнотизировавший, приклеивший к полу.
Мама говорила, что жизнь катится псу под хвост – Рита представила на секунду Чарли. Говорила, что с работой хуже и хуже, опять повышают аренду, из-за сетевых магазинов спрос совсем упал. Ещё что-то про бракованную партию холодильников – это Рита знала и так.
Ещё про то, что маме очень плохо одной.
«Одной? А я?.. Ей по пятницам без меня плохо?»
Про то, что она устала, очень-очень устала.
Рита отчаянно хотела толкнуть дверь, вбежать в кухню и сжать маму в объятиях. Но кто-то, тот самый, что заставил её подслушивать, велел развернуться и уйти на цыпочках.
Рита забралась в кровать. Спряталась под одеяло. Прижала к себе Чарли.
Что случилось? Они ведь вечером так хорошо погуляли. Даже зашли в кафе. Рита выбрала мороженое и коктейль с клубникой, мама – салат и какой-то сок в прозрачном бокале. Она была такая ласковая и весёлая потом.
Но, видимо, всё сразу хорошо не бывает.
Ни у кого.
Рита сидела за уроками – мама засекла, что ответы не сходятся, узнала про двойки по окружающему и математике, просмотрела тетради и запретила брать Чарли в школу до тех пор, пока Рита не перестанет так безответственно относиться к учёбе.
Потом мама ещё и спрятала куда-то Чарли.
«Пока не исправишь двойки, щенка своего не получишь».
«Опять ты вся расхристанная!»
«Хватит ныть, а?»
«Иди спать. Нет, я тебя не буду целовать. Сегодня не заслужила».
Рита долго не понимала, что изменилось. Рассказывала бабушке. Плакала. Бабушка гладила её по волосам, вздыхала, даже купила другого щенка, но это был не Чарли, а просто мягкая желтоухая собака с пластмассовыми глазами.
Стало очень грустно и страшно, пусто и холодно, когда Рита поняла, что бабушка не всесильна. Бабушка не могла вернуть Чарли. Бабушка не могла защитить Риту от Гали. Бабушка не могла вернуть прежнюю маму. Бабушка могла только покупать Рите по пятницам пирожные и разрешать пользоваться калькулятором. И смотреть мультики, когда надо было делать уроки. Но потом бабушка не смогла и этого – мама снова стала забирать Риту по пятницам. Вместе с дядей Олегом.
Они сидели на полу: Рита что-то выкладывала из пенопластовых кусочков, стесняясь, но дядя Олег очень ловко, очень весело расставлял и раскладывал зверей из киндеров по ковру, рассаживал по домикам, составлял постройки из книг и кубиков, разговаривал за зверей на разные голоса. Предлагал необычные игры, не отмахивался, как мама, а потом вытащил из кармана шоколадку и протянул Рите. Она оглянулась на маму, сидевшую на диване. Мама улыбнулась, и Рита взяла шоколадку.
Потом они пили чай с тортом. На кухне было немного тесно втроём, и Рите пришлось пересесть с привычного места в угол, но мама смеялась, дядя Олег рассказывал истории про своё детство, а в конце подарил ей ещё одну шоколадку и книжку, и было хорошо. Потом мама отправила Риту в комнату. Рита не имела ничего против. Листая «Гарри Поттера», она отламывала дольки шоколадки и краем уха слышала мамин и дяди Олега голоса, смех, потом – негромкую музыку из кухни.
Она долго не засыпала, но не из-за музыки – музыка, наоборот, баюкала, ей нравилось лежать в постели под то ли птичий щебет, то ли шум водопада. Но мама, никак не приходила мама, чтобы поцеловать и пожелать спокойной ночи… Рита уснула, так и не дождавшись.
Всю следующую неделю жизнь шла как обычно, но в пятницу её снова забрали мама с дядей Олегом, и они пошли в ресторан. Не в то кафе, где Рита ужинала с мамой в прошлый раз, а в настоящий ресторан, где было почти темно, горели маленькие цветные огни, а чай приносили в белых чашках на блюдцах, и рядом с каждой лежали белоснежные кубики сахара и жевательная резинка. Рита хотела попробовать жвачку – Галя постоянно жевала в школе розовые, со сладким ягодным запахом, и дразнилась, – но мама грозно сдвинула брови. Дядя Олег наклонился к ней, прошептал что-то на ухо. Мама засмеялась и разрешила.
Рита откусила кусочек, а остальное спрятала в карман – пожевать завтра. Тем временем принесли горячее: макароны показались Рите острыми и невкусными, но мама ела, кажется даже не замечая, да и дядя Олег тоже.
После фруктового салата Рита думала, что больше в неё уже ничего не влезет, но перед ней поставили молочный коктейль, а мама и дядя Олег стали пить кофе. Потом было что-то ещё в подарок – кажется, новая книжка, – но Рита уже плохо соображала. Её немного тошнило и клонило в сон. Мама накинула на неё свой плащ, и Рита задремала – совсем как когда-то давно, в закутке подвала, где мама и дядя Олег продавали холодильники.
Сквозь дрёму Рита снова слышала смех и стеклянный звон. В щёку упирался уголок книги, она отодвинулась и подумала, что ей немного жаль дядю Олега. Мама ведь говорила, что холодильники продаются совсем плохо. Откуда тогда деньги на подарки, шоколадки, торты?
Он приходил ещё несколько раз, играл с ней, они ходили гулять в ледяной городок. Дядя Олег усаживал её на колени и съезжал с горки. Рите было неловко и неудобно, она чувствовала, как колет его щетина, и боялась как следует уцепиться за него. Хоть дядя Олег крепко держал её за пояс, она боялась. А ещё от него иногда странно и неприятно пахло:
сладко, кисло и затхло вместе. Риту подташнивало от этого запаха, совсем как тогда в ресторане.
Дядя Олег приходил к ним всё чаще и всё дольше засиживался по вечерам. Однажды уже совсем стемнело, и мама, выгнав Риту из-за стола, отправила её купаться. После купания, выключив воду и вытираясь, Рита тщательно прислушалась, но не разобрала никаких посторонних звуков. Она с облегчением вышла из ванной в халате с уточками и крикнула:
– Мам, а дяде Олегу разве не надо на работу завтра?
– А что такое? – Мама появилась в коридоре немного странная: Рите показалось, что у неё блестят глаза.
– Ну он сидел так долго у нас сегодня. Не выспится… Мам, у тебя помада размазалась.
Мама совсем не по-маминому, как-то неприятно и натянуто рассмеялась. Вытерла пальцем краешек губ. Посмотрела на Риту:
– Ему завтра на работу. Но он сегодня останется у нас на ночь.
Рита застыла. Мама подтолкнула её к комнате:
– Иди спать.
– Мам… – Рита не знала, что хочет сказать. Мысли разбежались, осталось только удивление с мутноватым привкусом чего-то испорченного. С затхлым, кисло-сладким привкусом.
– Иди спать, – повторила мама. – Я приду попозже.
Рита послушно, ничего не понимая, прошла к себе в комнату, заметив по пути, что на спинке дивана висит рубашка дяди Олега.
Легла в кровать. Прижала к себе Чарли.
Мама давно забыла, что отобрала его, а Рита давно нашла Чарли в коробке со старыми игрушками. При маме она с ним не играла, чтобы не напоминать, но приносила ему еду, украдкой гладила и выводила гулять на балкон, когда оставалась одна дома.
Рита не выключала ночник, прислушиваясь, но в соседней комнате было тихо. Потом хлопнула дверь и полилась вода. Потом опять включилась та музыка с щебетом и водопадом. Рита уснула, а когда проснулась утром, ночник всё ещё горел.
Наступили каникулы. Рита целыми днями слонялась по двору: гулять одной далеко мама не разрешала, но сама уходила на работу рано, а возвращалась поздно. Рита как-то спросила маму, чем она занимается, ведь продавать холодильники перестали, а в подвале, где они когда-то сидели, устроили аптеку. Мама сказала, что она работает в той же фирме, только в другом месте. А ещё сказала, что теперь Рита уже в седьмом классе и, значит, совсем большая девочка, а потому скоро её ждёт серьёзный разговор.
Рита насторожилась, но не слишком. Тянулись бесконечные и пустые летние дни, иногда она всё-таки покидала двор и добиралась до парка возле школы. Там стояли лазалки и ларёк с мороженым, но там же ошивалась Галя со своими подпевалами, и, когда Рита заметила, как они смеются, показывая на неё пальцем из-за кустов, она перестала ходить в парк.
К бабушке тоже было нельзя: мама объяснила, что бабушка уехала в санаторий почти на всё лето и вернётся только в конце августа. Рита удивилась, что бабушка даже не сказала ей ничего. Хотела позвонить, но телефон дома давно выключили.
Лето плыло, с киндерами ей давно стало неинтересно, Чарли пылился в коробке. Слегка утешали книги, но они быстро заканчивались. Как-то Рита попросила маму записать её в библиотеку. Мама растерянно кивнула, но сказала – позже. «Позже» не наступало и не наступало, и вот уже пыльным яблоком покатился август, вернулась вроде бы бабушка, но Рита всё равно проводила целые дни в тусклом одиночестве.
Мама оставляла в холодильнике еду: суп, чтобы разогреть и съесть на обед, макароны или кашу на завтрак и на ужин, как Рита решит. Рита съедала и то и другое на завтрак и к вечеру чувствовала волчий голод. Однажды мама не возвращалась дольше обычного, начал урчать живот и заболела голова. Рита открыла холодильник, взглядом пошарила по полкам, но не обнаружила ничего, кроме коробки с кефиром, засохшего чеснока и кастрюли с сырой картошкой.
Ей вспомнилось, что в детстве мама прятала вкусности у стенки на верхней полке – маленькая Рита дотуда не доставала. Рита-почти-семиклассница тоже дотягивалась с трудом. Но голод пересилил, она подтащила к холодильнику табуретку и взгромоздилась ногами на маленькое сиденье.
На верхней полке и вправду обнаружилось кое-что интересное. Вобла. Сыр. И целая череда алюминиевых банок, штук шесть или семь – сосчитать Рита не успела, потому что в замке скрипнул ключ, она попыталась захлопнуть холодильник, покачнулась на табуретке и упала.
Мама вошла. Постояла над ней молча. Ушла к себе.
Первое сентября выдалось неважным: мама выгладила Рите блузку, подарила красивую шерстяную юбку – и это было хорошо. Но в школе Рита тут же запачкала юбку о свежепокрашенную стену, а колготками зацепилась за гвоздь на стуле.
– Нищебродка – рваная колготка, – услышала сзади. Даже оборачиваться не надо было, чтобы понять, кто это сказал. Весь день внутри крутилось смутное беспокойство.
На первой же математике Рита получила тройку. Правда, удалось неплохо ответить на литературе – рассказать о прочитанных за лето книгах. Галя и Валя опять хихикали сзади. На этот раз до неё донеслось: «Задротка – рваная колготка».
Она не совсем понимала, почему эти двое привязались именно к ней, и двигалась по коридорам с оглядкой. Уже после уроков на крыльце её перехватил Виталик. Он попросил дать ему почитать «Гарри Поттера», обещал то ли мороженое, то ли юбилейные монетки, но Рита отмахнулась – ей вообще не хотелось общаться с мальчиками, которые, все как один, платили Гале огуречную дань.
Беспокойство росло. Рита сама не понимала отчего, но постоянно казалось, что нужно как можно скорее бежать домой. Она сражалась с этим желанием весь день и наконец вырвалась из школы. Колотилось сердце, и почему-то было тоскливо и страшно. Рита выскочила со двора, даже не разбирая, что там Галя рассказывает про неё подругам, и помчалась домой, на ходу завидуя одноклассникам, у которых были сотовые телефоны.
Но кому бы она позвонила? Бабушке?
Тревога уколола сильнее. Рита так и не видела бабушку с весны.
Вбежав в квартиру, она обнаружила на обувном коврике мамины туфли и мужские ботинки.
– Мама! – Было трудно дышать от страха. – Мам, с бабушкой всё хорошо?
– А что такое? – спросила мама. – Всё хорошо. С чего ты взяла, что что-то плохо? – и рассмеялась так же натянуто и неприятно, как смеялась каждый раз, когда Рита спрашивала её о дяде Олеге.
Мама снова была непривычная и до сих пор в ночнушке. Снова блестели глаза.
– Мам… – испуганно протянула Рита.
В квартире стояла тишина, но ей чудилось, как что-то хрустит, обламываясь. Мама смотрела так, что Рита не выдержала и опустила глаза. И снова увидела ботинки на обувном коврике. И большую чёрную спортивную сумку на полу у обувной полки.
– Что такое, Ир? – крикнули из кухни, и в прихожую вышел дядя Олег в штанах и халате.
– Дядя Олег, – сказала мама неловко, слишком уж весело улыбаясь, – теперь будет жить с нами. Риточка, сходи-ка за хлебом, совсем нет в хлебнице.
Больше мама пиво не прятала. Какое-то время прятала вино, но дядя Олег, настаивая, чтобы Рита называла его папой, дружелюбно объяснил, что мама просто устала от своей скучной жизни, отвыкла быть весёлой и поэтому прячет красивые тёмные бутылки – совершенно зря, и вовсе не стоит обращать на это внимание. Тем более мама скоро снова станет весёлой, как раньше.
Мама никогда не была особенно весёлой. Не стала и теперь. Зато очень быстро стала встревоженной, настороженной и забитой. Был всего-то октябрь, когда Рита сидела в кухне с уроками, примостив учебник к вазочке с сухарями, а мама готовила суп. Пошатываясь, вошёл Олег. Взял с сушилки ложку, запустил в кастрюлю.
– Соли не хватает.
– По-моему, нормально, – ответила мама, наливая ему суп в чашку.
– Не хватает.
Мама протянула ему солонку.
Вместо солонки Олег схватил лимон и швырнул им в маму. Мама не успела увернуться. Всё случилось так быстро, что Рита только моргнула. Вскочила. Олег обернулся, занёс кулак… Скривился. Опустил. Вышел.
Рита полюбила оставаться в школе после уроков. В столовой можно было купить пирожок и чай – на столе на кухне теперь часто лежала мелочь. Там было много разных монет, Рита брала по чуть-чуть, и пока этого никто не заметил.
Пирожок она съедала, забравшись в маленький холл за библиотекой на третьем этаже. Там стояли сломанные стулья, на подоконниках хранились пыльные рулоны плакатов и карт. И там почти никогда никого не было. Рита отодвигала карты, устраивалась на окне. Прижималась спиной к стеклу, а ногами – к батарее. Спине было холодно, ногам – жарко, но зато вокруг – тихо. Не было затхлого пивного запаха, поселившегося дома. Не было криков Олега и маминых тихих ответов.
Но сидеть в школе до ночи было нельзя: в пять часов приходила техничка и выгоняла её. Рита пробовала найти другие уголки, но ничего похожего, кроме подвала, не отыскала, а двери в подвал почти всегда запирались на замок. Оставалась крыша, но туда тоже было не попасть просто так.
Тридцатого декабря Рита сидела в холле за библиотекой в последний раз: за каникулы там сделали ремонт, и теперь это стало залом для мелкотни с продлёнки. Пирожки тоже ушли в прошлое: деньги со стола исчезли, исчезли и из маминого кошелька. И из Олегова, видно, тоже. Дома не всегда находилось хоть что-то съедобное (хотя пиво теперь можно было найти всегда), а на обеды мама давать перестала.
Однажды Рита проголодалась настолько, что, увидев, как Валя не доела котлету в столовой, дождалась, пока та уйдёт, и украдкой схватила тарелку. Она жевала котлету, пристроившись за столом в углу, надеясь, что никто не заметил. Зря. Галя и Валя выскочили из-за колонны, как чёртики из коробочки, которая была у Риты когда-то в детстве. Принялись ржать, Валя стала кричать в уши. Снова «нищебродка», и что-то про цветного щенка, с которым она облизывается, и про бухающего отца…
У Риты зашумело в ушах. Она вскочила. Тарелка полетела на пол, котлета соскользнула по коленям на половицы, оставив на джинсах влажный жирный след. Галя и Валя покатились со смеху. Рита неловко выбросила вперёд кулак. Он прошёлся по плечу Гали – почти случайно: Галя не ждала, что Рита ударит, Рита – что Галя не уклонится.
Рита вернулась домой с синяком на скуле. Мама спала на диване прямо в одежде. Рита попыталась растолкать её, плача. Мама невнятно отмахивалась, говорила, что у неё болит голова. У Риты тоже болела голова и ныла скула.
Мама так и не встала. Тогда Рита, всхлипывая, выбежала из квартиры. Всё смазывалось перед глазами: двор, дорожки, старая песочница, помойки и воробьи. Поваленное ветром дерево, кривой фонарь. Рита остановилась, держась за его серый столб. Попыталась вдохнуть. Бетон царапал и холодил ладонь. Рита прислонилась к нему лбом. А потом, словно по щелчку, фонарь в вышине зажёгся, и все остальные фонари во дворе – тоже. И все остальные фонари во всём городе, во всём мире.
И Рита побежала к бабушке.
Дверь не открывали, свет в окне не горел. Чувствуя, как всё плохое, что долго кружило над головой, теперь настигает, Рита поплелась домой. Дома пьяный Олег проблеял, что мама уехала в больницу. В больницу? Из-за бабушки? Беспокойство только росло, никаких подробностей узнать не удалось, хотя Рита, преодолевая брезгливость, трясла его, спрашивала и плакала.
Он долго сидел на кухне вечером, она слышала, как звенят бутылки. Потом кричал телевизор. Потом было что-то ещё, какие-то ещё звуки – Рита затаилась у себя в комнате, подперев дверь стулом. Очень хотелось пить, но она побоялась выйти. Достала Чарли. Посмотрела в его пластмассовые глаза.
«Она со своим цветным щенком до сих пор облизывается, зоофилка».
Рита отшвырнула Чарли и упала в кровать. Вспомнился апрельский день, когда его купили: прилавок с игрушками, мама, рассматривающая куртки, солнце, пыльный весенний рынок, пушистый Чарли…
– Ри-ита! – донеслось из комнаты протяжно и не совсем трезво.
Рита сжалась под одеялом.
– Ритка! – громче крикнул отчим. Прокашлялся и громко сплюнул.
Рита перестала дышать. Зажмурилась.
– Да иди ты сюда, Ритуха! – заорал он.
Рита соскочила с кровати, метнулась к окну, подобрала Чарли и вместе с ним юркнула в кладовку. В дверь застучали.
Рита затаилась.
Стекло в двери зазвенело.
Рита укусила Чарли, чтобы не закричать.
Кажется, она так толком и не уснула, но очнулась, услышав скрежет ключа в замке. За окном колыхалось чёрное и сырое утро. Вернулась мама. Бледная, с кругами под глазами, она сказала, что бабушку увезли в больницу позавчера, а сегодня ночью отправили в областной госпиталь. Она зачем-то полезла на шкаф, упала и сломала бедро и руку.
Рита сидела на подоконнике в туалете. Первый урок давно начался, в коридорах стояла тишина. В туалете было холодно и плохо пахло, но отсюда её не могли выгнать. Рита сжалась, обняв себя руками, лопатками чувствуя холод стекла и стен. Но сидеть так вечно было нельзя. Окончательно замёрзнув, она соскочила на пол, под туфлями захрустели квадратики кафеля.
На двери было нацарапано: «Галевали». Так недавно начали называть Галю и Валю – за то, что всегда ходили вместе. Галя – паровоз, Валя – вагончик.
Рита – осколок. Рита – нищебродка.
Она кое-как высидела две технологии, историю и английский. На алгебре уснула, уронив голову на парту. Не помнила, как оказалась дома, в своей кровати. Не помнила, как прошёл ещё почти целый год – в тревоге за бабушку, которую перевозили из больницы в больницу, в постоянном страхе попасться на глаза отчиму. Мама становилась всё тише, Рита тоже становилась всё тише – дома. Но в школе всё выплёскивалось, в школе она то и дело влезала в перепалки, доводила молчанием Галиных подпевал, отказывалась играть по её правилам, которым подчинялся уже целый класс.
Поначалу это было весело: быть одной против всех, никого не бояться – хотя бы тут, в школе. Но Рита очень быстро почувствовала, что на Галиной стороне сила. Что, как бы она ни хотела, ей не справиться с тремя одноклассницами, которые вошли в раздевалку после того, как вышли остальные. Не уследить за своей одеждой, которая оказывалась то под лавкой в коридоре, то на спортивной площадке позади школы, то изрезанной и испачканной. Не вырваться в одиночку из чужих рук, которые тычут её лицом в тряпку в подсобке, где технички хранят вёдра и швабры.
Всё стало совсем скверно, когда Рома однажды плюнул в Риту на физике – конечно, по наущению Гали. Это было как разрешение всем остальным начать то же самое.
В ушах затрещало, зашипело – Рите подумалось, что, может быть, так шипит, если жечь гнездо змей, – когда Марат и Галя облили её пивом, пока она сидела за своей партой и перечитывала параграф по биологии. От пива пахло отчимом, пахло мамой, пахло всей затхлой гадостью, в которую превратилась её жизнь.
Но хуже всего было «Потрогай Риту» – Галина улыбка, с которой она подписывала эту тетрадь у всех на виду, расчерчивала колонки, размышляла вслух, сколько очков назначать за каждое попадание и давать ли утешительные призы за пустые попытки. Рита молча, отчаянно работала локтями, пробиваясь к учительскому столу, на котором сидела с тетрадью Галя, но её не пускали, над ней хохотали, и даже Виталик, с которым они вроде бы так хорошо обсуждали «Гарри Поттера» когда-то, теперь тоже мерзко хихикал, околдованный Галей, превращённый в гоблина, в злого горлума, в какое-то гномоподобное существо – как все они, весь класс… Дома отчим заколдовал маму, в школе Галя превратила всех, даже учителей, в преклонявшихся перед ней тварей, и Рите казалось иногда, что она единственная осталась в этом мире не тронутая колдовством, но облапанная, расписанная в этой тетради: стукнул по лбу – пять очков, плюнул в лицо – десять, попал в лицо – ещё десять! Схватил за руку, толкнул в грудь – пятьдесят очков, а если в столовой облил чем-нибудь или макнул в тарелку – освобождаешься от дани на целый месяц!
У Риты каждый день на пороге школы начинало стучать в висках, она потела, но не от страха – от бессилия и подкатывающей ярости. Она жила в этой ярости, в смеси страха и мутной мыльной воды, она словно плыла в грязной взвеси, оставшейся в жирной кастрюле. Задыхалась, выныривала, но её заталкивали обратно – хохочущая Галя, матерящийся отчим. Бабушка была далеко, мама, испуганная, вечно сонная и в синяках, проявлялась всё реже. Было шумно и жарко внутри, а снаружи Рита совсем уже мало что понимала в школе, только пряталась, сжималась и огрызалась, каждый миг готовая к новой атаке, тычку, «мразоте» или «припадочной», и уже не было сил, и рядом не было никого, и этому не было, не было, не было конца. И проще, дешевле, легче было порой притвориться, что её нет. Спрятаться. Не отсвечивать.
…Когда однажды она проснулась весенним утром ближе к концу восьмого класса, в квартире было удивительно тихо, только храпел отчим. Светило солнце. Рита натянула джинсы и футболку. Взяла рюкзак, который давно перестала оставлять в коридоре – с тех пор как заметила, что отчим рылся в нём, ища деньги. Осторожно вышла из комнаты.
В кухне пахло разлитым засохшим пивом и гречкой. Рита налила воды, выпила. В солнечных лучах поблёскивала пыль на подоконнике, блестели отпечатки на дверце холодильника и разводы на стёклах. Рита зашла в ванную умыться и обнаружила там маму, снова уснувшую на унитазе.
– Мам. Ма-ам. Просыпайся, утро уже.
От мамы тоже пахло пивом. Духа́ми, по́том, чем-то ещё.
– Мама, вставай давай, упадёшь!
Мама не реагировала. Рита протиснулась мимо неё к раковине, быстро умылась, почистила зубы. Отчим начал просыпаться, когда она шнуровала кроссовки. Не дожидаясь, пока он выпрется в прихожую, Рита выскочила на лестницу. Закрыла дверь. Пошла в школу.
В раздевалке в пакете со сменкой она обнаружила что-то жирное, завёрнутое в тетрадный лист. Оказалось, это кусок котлеты. Сок и жир натекли в туфли. На листке было написано: «Подкрепись, шавка! Сегодня финальный раунд».
Что они задумали? Что приготовили? Откликаясь на прелый мясной запах, поднялась тошнота. Рита отшвырнула пакет. Всё внутри дрожало, когда она шла к кабинету. Кто-то скандировал выдуманное Галей: Рита – Рвотная Истеричка, Туалетная Амёба. Кто-то бросил в неё бумажный самолётик с этой надписью. Кто-то крикнул:
– Подкрепись, шавка!
Может быть, нужно было сбежать. Спрятаться. Исчезнуть. Поздно.
В коридоре на подоконнике сидели Гляибля. Солнце светило им в спины, и контур был ярким и чётким. Такая картинка могла бы стать хорошей татуировкой. Рита усмехнулась, дрожа от ненависти и страха, придумав название: «Мои врагини».
Галя курила, Валя листала ленту. Галя щурилась и улыбалась, как кошка, её светлые волосы отливали на солнце платиной. Из раскрытого окна пахло весной. Царапали стёкла шершавые ветки клёна.