Дверь снова оказалась открыта, в кухне горел свет и пахло плавленым сыром и поджаристым хлебом. Не успела Маргарита ничего сказать, как в прихожей появился Демьян – в тёмной футболке, тёмных спортивных штанах, но не мешковатых и выцветших, как носил отчим, а в новых, как будто только что снял бирку.

– Привет, Лянка. Привет, Ритка-Маргаритка, – улыбнулся он, щуря глаза. Как кот, подумала Маргарита. – Вы во дворе столько топтались, что уже чай остыл. Лянка, иди руки мой, я тебе в комнату бутеры отнёс.

– Бутеры… – пробормотала Иляна. В полупустой прихожей стало отчётливо слышно, как урчит у неё в животе. – А от Маргариты тебе чего надо?

– Тоже бутером угостить, – усмехнулся Демьян. – Да не дёргайся, просто поговорить хочу. Спасибо, что пришла.

– Вот и я с тобой поговорить хотела, – влезла Маргарита. – Ты какого фига забрал…

– Лянка, иди мой руки, – негромко повторил Демьян. – И шагай к себе. Не мешай пока. Там тебя сюрприз ждёт на столе.

Иляна метнулась взглядом с брата на Маргариту. Та едва заметно кивнула.

– Попробуй только ей что-то сделать! – Иляна воинственно зыркнула на Демьяна, взяла его за руку, покачала. – Она хорошая. Она меня в школе защищает. Не обижай её. Понял?

– Понял, – серьёзно ответил Демьян, разглядывая Маргариту. – Не переживай, Лянка, не обижу. Иди уже ешь.

– Иди… – повторила Маргарита. Если бы она верила в это, то решила бы, что Демьян гипнотизирует взглядом: хищным, тревожным. Зрачки у него казались очень выпуклыми, даже в полутьме легко было различить своё отражение. А вот цвет радужки было не разобрать. Маргарита вспомнила: серая, как у Иляны.

Следом за Демьяном она прошла в кухню. Было что-то опасно-расслабляющее, забыто-приятное в том, как кто-то наливает ей чай в кружку, добавляет сахар, пододвигает блюдо с горячими бутербродами из микроволновки.

– Могу подогреть.

– Не надо греть, – сосредотачиваясь на Демьяне, а не на бутербродах, отказалась Маргарита. – Лучше объясни, зачем забрал деньги. И верни.

– Верну, когда узнаю, откуда они. Я их никуда не тратил, лежат в надёжном месте. – Демьян говорил без нажима, даже без явной насмешки – просто, серьёзно. – Но ты и меня пойми. Моя сестрёнка двенадцатилетняя откуда-то почти десять косарей достала. Откуда бы? Вдруг украла? Вдруг во что-то нехорошее ввязалась? Я должен знать.

– Так она же тебе объяснила: это я дала!

– А с чего ты у нас такая добренькая? – прищурился Демьян, взял нож и принялся на весу отрезать от куска лепестки сыра. – Помогаешь убогим и нищим?

Маргарита глубоко вдохнула. Запах сыра щекотал ноздри, живот готовился заурчать не хуже чем у Иляны. Хотелось съесть бутерброд в два укуса, проглотить тёплый чай залпом. Она с обеда не ела.

– Если ты не заметил, у тебя сестра – одарённый ребёнок. В школе ей делать нечего. Она хочет учиться, а на это нужны деньги. Вот я и дала.

– Это-то я знаю. А с чего дала? Вы ж с ней знакомы всего ничего.

Демьян положил кусок сыра в рот. Жевал, в упор глядя на Маргариту.

– Хватило, – беря бутерброд – ну не отравит же он её, вон сам тот же сыр ест, – ответила она. Добавила: – Мог бы вообще-то сам дать. На сыр вон есть. И на шмотки, похоже, тоже.

Кроссовки у него и правда были если не дорогими, то точно новыми. Демьян ответил, ничем не показывая, что её укол хоть как-то достал:

– Я всегда ей давал, когда мог и когда она просила. В этот раз не просила. Нашла меценатку на стороне. – Он усмехнулся и съел ещё кусочек с ножа. – Может быть, не хотела, чтобы я знал, куда потратит.

Маргарита вспомнила слова Иляны о том, что её тётка не хотела, чтоб она училась в лицее.

– Я ей всё верну. Даже карту открою, раз уж она так хочет. И тётке ничего не скажу. Но для этого, во‐первых, расскажи мне, откуда деньги…

Маргарита сделала большой глоток чая и уставилась на Демьяна таким же змеиным взглядом поверх кружки.

За стеной загрохотала музыка: то ли проснулись соседи, то ли Иляна изменила своим пушистым наушникам.

– А во‐вторых, приходи завтра.

Она подавилась, закашлялась, Демьян обошёл стол и похлопал её по спине. Тяжёлая тёплая ладонь жгла сквозь водолазку.

– Это моя зарплата в цветочном, – кашляя, выдавила она. – Откладывала на саженцы. Зачем тебе, чтоб я пришла?!

– Любопытно. – Он пододвинул чайник, налил себе ещё. – Лянка с кем попало не водится. Она вообще редко когда с кем-то… общается. Я навёл о тебе справки.

Маргарита ощетинилась.

– Какая ты, оказывается, интересная. Активная. Девочек из окна швыряешь… Должен же я с тобой познакомиться поближе – понимать, с кем там моя сестра.

Интересная? Вот, оказывается, как это называется – в колонии отсидеть. Откуда он знает про Галю? А Иляна знает? Всё это мелькнуло в голове и погасло за основной мыслью.

– Ты хочешь…

– Я хочу, – улыбнулся Демьян. Отложил нож. – Приходи завтра. И я открою Лянке карту. Купит свои курсы.

– Я тебе не верю.

Всё внутри окаменело. Маргарита сомневалась, что правильно поняла Демьяна. И одновременно не сомневалась.

– Хорошо. А так? – Он достал из кармана две пятитысячных, протянул ей. – Забирай. Пусть будут у тебя как залог. Потом вернёшь, когда карту откроем.

Дон Лимон смотрел на неё из консервной банки. В голову пришла суеверная, обжигающая мысль, что, если не согласиться, Иляна рано или поздно окажется там, где была сама Маргарита.

– Зачем тебе это? – прямо спросила она. – Ты же с любой можешь. Если надумаешь.

– Иляна хочет компьютерные уроки, – улыбнулся Демьян. – Ты хочешь спокойно доходить УДО. А я хочу с тобой познакомиться чуть поближе. Никакой логики, правда?

Встать, сбежать, забыть сюда дорогу, забыть про Иляну. Забыть обо всём. Дохаживать спокойно своё УДО.

– Надо же было, чтоб Иляне сплошное говно в родню досталось, – бросила она, поднимаясь, потея, пробираясь сквозь густеющее марево из лиц Демьяна, Гали, Вали и Лены. – И это ты сегодня ещё лучшая из своих версий, да? Парадно-ознакомительная?

– Ты не торопись, – приветливо попросил Демьян. – Надумаешь – дай знать.

Маргарита выскочила из квартиры, не прощаясь с Иляной.

* * *

Маргарита долго кружила по улицам, прежде чем вернуться. Надеялась, что мать с отчимом уже спят или, по крайней мере, отчим уже убрался к себе. Но он караулил в прихожей. Нарочно. Сидел на старой банкетке, прислонившись лбом к косяку, но стоило ей войти, как он поднялся. Сипло втянул воздух.

Маргарита, не обращая внимания, скинула обувь и пошла к себе.

– Погоди-ка, зэчка.

Она прикрыла глаза. Сглотнула. Слышать это в школе с подачи Бажена стало почти привычным, уже почти и не задевало. Но слышать это дома, от отчима… Он же знал, как было на самом деле. Он знал.

– Олег! – окликнула из комнаты мать.

– Я ведь тебе говорил вроде, чтоб не шаталась ночами. Ну?

– Говорил, – тихо ответила Маргарита, снимая куртку, не оборачиваясь.

– А ты, выходит, всё равно шатаешься?

– Выходит, шатаюсь, – сказала она обоям. Старые обои, пыльные, жёлто-зелёные. У потолка и по углам давно отклеились и свисают лохмотьями. Добавила тихо: – Ещё не ночь.

Отчим шипел, как раскалённая конфорка, если брызнуть водой. Шлёпали шаги за спиной – подходил к ней. Где-то в глубине квартиры суетилась мама. Ей-то чего не спится, с тоской подумала Маргарита.

– Эй, королевна, может, повернёшься? С тобой разговаривают!

Маргарита услышала шорох, лёгкий металлический звон. Да неужели он решил и такое вспомнить? Ей стало смешно, она представила, как отчим пытается ударить её ремнём. А что. Если крест-накрест по спине – будет даже красиво. Ещё один партак.

– С тобой разговаривают! – наконец заорал он.

Маргарита услышала свист, потом полоснуло по спине, но она всё равно не обернулась, только вздрогнула, чувствуя, как начинает жечь поверх того места, где её хлопал по спине Демьян.

– Олег! Олег, перестань!

Снова свист. Обои покачнулись, Маргарита схватилась за бумажную стену.

Мама завизжала:

– Хватит! Стой!

Отчим вцепился ей в плечи и попытался силой развернуть. Маргарита стряхнула его руки. Больно не было, только ярость разворачивала кольца, грозилась переполнить, взорвать изнутри. Тошнило от отчима. От Демьяна. От матери. От всего.

– Ночами шляешься – решила не только убийцей, ещё и шалавой заделаться?

Маргарита обернулась и бросилась на него, чувствуя, как знакомая чернота заволакивает, поднимается, утягивает, хлещет повсюду, из неё самой…

Весь мир сжался до этой прихожей, до обоев, до запахов перегара, пота, стыда, плесневелого хлеба. Маргарита стукнула его в грудь, кулак отскочил, будто она стукнула стену. Горло сдавило, и она стукнула ещё раз, пока отчим не опомнился, стоял, ошалевший. Изо всех сил ударила ладонью по лицу. Он отшатнулся:

– Алё, зэчка! Совсем охренела?

– Да! Охренела! – заорала Маргарита, отшвыривая руку матери. – Шалава, говоришь, да? Убийца, да? Так давай я и тебя убью, чтоб по-честному было!

Он выбросил вперёд руку, она увернулась, вцепилась в неё зубами – шершавая кожа, жёсткие отвратительные волосы, – вонзила ногти ему в шею. Отчим выматерился, вырываясь. Во рту остался солоноватый железный привкус, Маргарита плюнула ему в лицо, видя всё сквозь какую-то пелену, как будто целлофановый пакет метался перед глазами.

– Это ты! Ты! Из-за тебя всё! – выкрикивала она, царапая его, набрасываясь, не чувствуя боли от ударов – они только отдавались отстранёнными вспышками, сердце вибрировало внутри, будто было связано проволокой с каждым местом, куда приходились кулаки отчима: в плечо, в живот. Мать визжала рядом. – Это вы во всём виноваты! – орала Маргарита, отчим что-то задел ногой, банкетку, она с грохотом повалилась, потом пальто попадали с вешалки… Маргарита схватила зонт, принялась лупить отчима по голове. Пальцы не удержали ручку, и она стала бить его просто так, кусала, царапалась с такой бешеной злобой, словно могла выцарапать из самой себя всё прошлое.

– Убийца, да? Да? А ты же помнишь, да, как всё было? Я и тебя вышвырну нахрен!

Страха не было, боли не было, только ярость, руки в крови, лицо отчима в крови, мамино лицо мелькнуло на фоне обоев, сердце шарашило в рёбра, выскакивало наружу.

– Ты ничего не знаешь! Вы ничего не знаете, оба! Вы всё сломали, всё, всё!

На миг показалось, что перед ней не отчим, а Демьян, и Маргарита бросилась снова, но наткнулась на что-то стальное, полетела на пол. Ударилась спиной, съехала по стене. Вышибло воздух, и она корчилась, пытаясь вдохнуть, а отчим стоял сверху, занося над ней какую-то палку… Вихрем мелькнуло: труба от старого пылесоса. Насквозь будет. В горле поднималось и опадало, Маргарита хотела сказать что-то – не хватало воздуха. Колотило. Волосы налипли на лицо, она попыталась увернуться от трубы. Отчим наступил ей на руку:

– А ну не дёргайся!

А она уже и не дёргалась, будто забыла, как двигаться. Не было сил закрыться, ушли силы. Затылок стал очень тяжёлым. Она подумала, что, может быть, вот почему Лена тогда лежала распростёртая, даже не закрываясь. И ещё подумала, что, если её не убьют сейчас, завтра вот так же будет лежать с Демьяном. А если убьют – всё, не будет никаких Иляне курсов.

Она посмотрела на него снизу вверх, с пола, сквозь лезущие на глаза волосы.

– Ну, давай, – прохрипела. – Заканчивай уже. Чё тянешь?

Отчим бросил трубу. Плюнул под ноги. Стоял над ней, покачиваясь, как будто они оба собирались с силами перед последним ударом. Мама причитала и бормотала, бросаясь от одного к другому:

– Да что ж это вы… Ритка… Олежек… зачем вы…

Маргарита села – медленно-медленно. Посмотрела на пальцы. Руки были в крови и дрожали. Значит, она всё-таки достала его. Или это была её кровь… Маргарита ухмыльнулась, глядя на отчима. Это ведь правда он виноват. Если бы не он, если бы он не сделал такого с мамой, если бы Рита с мамой остались вдвоём, без него, ничего бы этого не было, всё было бы хорошо…

– Су-ука, – с наслаждением выдохнула Маргарита через боль, потянулась к трубе и толкнула отчима концом со щёткой. Совсем несильно толкнула, не было сил. Но он был хорош, ещё когда она только пришла, а теперь тем более. Ему хватило. Он покачнулся и повалился назад, на вешалку, на угол комода. Захрипел и затих.

Приехавшие врачи сказали, что нужна госпитализация: перелом ребра. Мать, плача, не знала, ехать с ним или оставаться с рыдающей Маргаритой. Маргарита сидела в своей комнате, словно её не было тут. Мать понимала всё-таки, что нельзя выдавать, что это из-за Маргариты отчим упал. Скорой сказала, мол, напился. За окнами светало, когда врачи наконец покинули квартиру: в коридоре остались резкий запах, грязные бахилы и упавшая на пол шапка.

Мать всё же уехала с отчимом. «Может быть, меня испугалась», – отстранённо подумала Маргарита. Немного посидела, глядя в окно, на сереющий двор, на то, как прыгают по ветке ночные птички. Затем достала мамину заначку с кофе, заварила густой и горький. Надеялась, станет лучше, но после кофе только зазнобило. Запила остатками анальгин, дождалась, пока полегчает, встала и, не обращая внимания на озноб, принялась собирать вещи.

– Алло. Ба, это Рита. Можно, я у тебя поживу немного?

К счастью, она попала на светлый промежуток. Периодически бабушка забывала, что у неё есть внучка, да и многое другое забывала, но порой помнила. И всё, что требовалось сейчас, – добраться до бабушки, пока она в очередной раз не забыла. Разыскать ключ. И остаться там. Дальше, если даже бабушка забудет, можно притвориться, что Маргарита всегда с ней жила. Можно соцработником притвориться – бабушка к ним относилась так же, как Иляна к еде: никогда не брезговала.

Маргарита оделась, закрыла дверь и вышла на улицу. Уже шуршали дворники, хотя было ещё совсем рано, и грязи всё равно по колено. Рюкзак давил на следы от ремня, Маргарита сняла его и понесла в руках. До бабушки минут сорок пешком.

Когда она пришла, по всей квартире горел свет. Бабушка шаталась по комнатам, не замечая ни Маргаритиного появления, ни её присутствия в кухне. Вошла, пошарила по шкафам. Вынула пачку соды, замотала в платок. Не обращая внимания на Маргариту, бабушка спрятала соду в кастрюлю, в которой ещё теплела сваренная картошка. Закрыла крышку, кивнула, ушла в комнату. Скоро оттуда донёсся щелчок пульта. По телевизору шёл концерт.

Маргарита вынула из кастрюли картошину, растолкла вилкой, посолила. Встала у окна. Незаметно для себя съела всю, наблюдая за кошками на крыше сарая. Одна кошка была худющая и гибкая, другая – ленивая и жирная, как только под ней дряхлая крыша не проваливалась.

Доев, Маргарита заглянула в комнату. Бабушка слушала концерт.

– Ба! Привет!

Бабушка не откликнулась.

– Я в ванную, ладно?

Никакого ответа.

К счастью, в ванной была задвижка. Маргарита закрылась, сняла футболку, встала спиной к зеркалу и вывернула шею. Всё выглядело не так страшно, как чувствовалось. Хорошо бы, конечно, какую-то мазь… Она прокралась в кухню, где в одном из шкафов раньше лежала старая автомобильная аптечка. Открыла. И брезгливо отшвырнула, едва удержавшись, чтобы не взвизгнуть. Аптечка кишела то ли муравьями, то ли жучками – в темноте было не разобрать. Маргарита огляделась, схватила с подоконника полотенце и, обмотав аптечку, бросилась из квартиры. В подъезде был мусоропровод, но если выкинуть туда – кто знает, расползутся ещё по всему дому…

Держа аптечку на вытянутой руке, Маргарита выбралась на улицу. Помойка чернела на другом конце двора. Ветер прохватывал только так, но её и подгонять не надо было. Добежав до баков, Маргарита швырнула туда аптечку вместе с полотенцем. Отдышавшись, почувствовала, как колет спину, ноет сухая кожа и щиплет царапины. Аптеки, конечно, ещё закрыты, да и на какие шиши? Придётся терпеть.

Маргарита вернулась в квартиру, шаркая незашнурованными кроссовками. Трижды вымыла руки.

– Ба, у тебя есть таблетки какие-нибудь от боли?

Бабушка оглянулась. Уставилась на Маргариту:

– Ты кто?

– Рита, – чувствуя холодок и тоску, ответила Маргарита. – Твоя внучка.

Бабушка подозрительно нахмурилась. Отодвинула Маргариту, прошла на кухню. Маргарита прислонилась к косяку, глядя, как бабушка ищет что-то в холодильнике под окном.

– Соду потеряла? Она в кастрюле.

– Дурындка. На́ твоё лекарство. – Бабушка протянула бутылку.

– Это… водка, что ли? – оторопела Маргарита.

– Спирт, – обиженно сказала бабушка. – Всё не выпей. И дверьми больше не греми, а то придут эти шушеры со шкафа.

Когда бабушка ушла к телевизору, Маргарита вернула бутылку в холодильник. Посмотрела на телефон, размышляя, позвонить матери или нет. Слышать мамин голос, мамины слёзы не хотелось. Маргарита напечатала и отправила, не перечитывая: «Как дела? Я у бабушки. Всё ок».

До школы можно было ещё поспать почти час. Засыпая, она снова смотрела в потолок. По нему пролетали веера фар – они запросто дотягивались до второго этажа. Маргарита встала, задёрнула шторы, а потом укуталась в одеяло.