Как и все остальные люди, философы – по крайней мере, пишущие либо выступающие – лишь притворяются, будто у них имеются более или менее важные сообщения, с которыми стоит ознакомиться.

Все мы вынуждены претендовать на более или менее глубокое понимание жизни, собирать каждый свою копилку афоризмов житейской мудрости, тщиться заполучить в свой арсенал истины, чуть выше прописных. Ничего не поделаешь, такова природа социальности. Сопротивляться ей – себе дороже.

У меня есть друг, с которым на протяжении уже более десяти лет мы совершаем периодические прогулки – раз в две недели, бывает, что и раз в месяц, но не реже. Расскажу об одной из них – недавней.

Выйдя каждый из своего дома в оговоренный час и двигаясь навстречу друг другу, мы встретились, таким образом, где-то на середине. Пожали руки и пошли по маршруту – по уже облюбованному нами кругу среди городских джунглей, достаточному, чтобы дать хорошую разминку для ног. Обычно выходит порядка двух часов или около 12—14 тысяч шагов, если верить шагомеру, установленному в носимом устройстве.

Первые пятнадцать минут мы прошли молча. За оставшиеся час и сорок пять минут тоже не обмолвились ни словом. Вообще ни словом. Завершив прогулку, обменялись рукопожатиями, и каждый пошел в сторону своего дома.

Почему в таком случае я отделил первые пятнадцать минут? Потому что первоначально мы молчали скорее ситуативно. Как-то так получилось, что, поздоровавшись невербально-мужским образом, мы не стали сразу завязывать беседу. А когда прошло пятнадцать молчаливых минут, обнаружилось, что можно молчать и дальше. В нашем взаимном молчании нет ничего странного и предосудительного. Более того, странное и нарочитое скорее проявит себя, если мы заговорим.

Потенциальные темы для беседы возникали, загорались – по крайней мере, в моем сознании, за друга я говорить не могу – и, возникнув, быстро исчезали, гасли, поскольку я не воспользовался ими, чтобы раскрыть рот (точнее, не воспользовался ими сразу, без промедления, а требовалось, похоже, именно это). Гасли как то, без чего можно обойтись, во что можно не вовлекаться, как можно не вовлекаться в мимолетное или ненастоящее. Гасли как такой повод для раздумий, какой разгорается через наше о нем раздумывание, пользуясь им как топливом.

Говорить и в самом деле было не о чем. Не начинать же жаловаться на жизнь, перечисляя проблемы на работе, в семье, со здоровьем… Или, прости Господи, судачить о политике.

Здесь читатель, в силу уже одного чтения этой книжки полагающий меня философом или хотя бы человеком, имеющим к философии отношение, мог бы удивиться, почему я вдруг забыл, что существуют и достойные темы для разговора. Ведь, допустим, я мог бы поделиться с другом идеей очередного эссе, так сказать, апробировать ее, получить фидбэк.

В качестве ответа на замечание вполне могли бы сгодиться слова Гомеса Давилы, что наиболее близко к подлинному такое общение, когда один человек пишет в своем одиночестве, а другой читает в своем одиночестве написанное первым. Однако полагаю, что пришло время для полной откровенности. На самом деле, сочиняя философические опусы, я лишь делаю вид, будто мне есть что сказать. Как и все остальные люди, философы – по крайней мере, пишущие либо выступающие – лишь притворяются, будто у них имеются более или менее важные сообщения, с которыми стоит ознакомиться.

Нам приходится притворяться, будто нам есть что сообщить, предать огласке. Мы вынуждены претендовать на более или менее глубокое понимание жизни, собирать каждый свою копилку афоризмов житейской мудрости, тщиться заполучить в свой арсенал истины, чуть выше прописных. Ничего не поделаешь, такова природа социальности. Сопротивляться ей – себе дороже. Легче соблюсти требуемое. Можно при этом держать фигу в кармане; притворяться, будто тебе есть что сказать, в порядке притворства, подыгрывания в квадрате. Как подыгрывают подчас, например, сильным мира сего – так, что последние прекрасно понимают, что им подыграют, но раз приличия соблюдены, можно в свою очередь притвориться, что все в порядке.

В действительности сказать нам нечего. Между тем, это тоже так себе истина. Ведь говорящий о том, что нам особо нечего сказать (вспомним сократовское «я знаю, что ничего не знаю»), по-видимому, верит, что сказать можно хотя бы об этом.

«Что сказать нам о жизни?» – вопросим вместе с Бродским. Что оказалась длинной в той же мере, что и скоротечной? Вообще, с годами и с опытом, или, лучше сказать, неведомо в связи с чем, позиция незнающего, не пытающегося вынести вердикты, дать интерпретации, составить мнения, вычленить фигуры из фона, чтобы встать напротив них тоже фигурой, выделившейся из чего-то большего, предстает наиболее адекватной, приличествующей. Как минимум не смехотворной, если, например, вспомнить Делеза, которому человек виделся чем-то наподобие скульптурки из песка между отливом и приливом.

Кстати, фарсово-песочным изваянием нас как раз и делают попытки высказать что-нибудь этакое – об устройстве не чего-нибудь прикладного (бытового прибора, социальной институции и тому подобных конструкций), а самого бытия. И еще одно à propos: позиция, о которой я только что рассуждал, состоит в отсутствии какой бы то ни было позиции. Здесь не столько находишь новый подход или новый взгляд, сколько прекращаешь искать подходы и взгляды как таковые.

Впрочем, отсылка к Делезу уводит в сторону, поскольку я отнюдь не собираюсь намекать или напирать на человеческую ничтожность. Моя интенция обращена в другую сторону: мысли, которая затем может воплотиться в высказывание, особо не за что зацепиться – ведь за что ни зацепишься, зацепляешься лишь за что-нибудь условное. И рано или поздно цепляться за эти условности приедается, хотя, конечно, у сизифова труда явно имеются свои приверженцы. Одновременно внутренняя пустота или пустотность, заключающаяся в отсутствии знаний и идей «о чем-то большем», перестает быть пугающей, становясь, наоборот, чем-то сродственным – и отнюдь не в силу привычки, а потому что так оно и есть.

Что сказать, коль скоро любые выводы и оценки заведомо преждевременны? «Пока мы что-то смутно ощущаем, писать вроде бы рановато. А когда нам все ясно, остается только молчать», – заметил Довлатов. И хотя он имел в виду литературу, я бы отнес сказанное и к мыслям, которые всегда являются мыслями по поводу промежуточного, половинчатого, отрывочного. Такого, что проявилось, просунулось, прорасло, однако всякий раз не до конца. Лишь оно дает поводы для дум и сентенций. Какую сентенцию ни выскажи – обязательно окажется, что поторопился, забежал вперед.

Чему бы мы ни дали определение, мы определимся лишь с созданным внутри наших голов либо с какими-то частностями, не более. Совсем не для того мы здесь, чтобы судить и рядить, да и никакого другого дела, то есть активности, отдельной от проживания жизни и ее перипетий, нам, похоже, не препоручено. Сдается, открытость и мудрость проявляются не в охоте за все новыми постижениями, а, скорее, в отказе от этой забавы, неучастии в ней. Хотя, конечно, если упомянутый отказ связан с соответствующим умозаключением и данным самому себе распоряжением, то это уже не мудрость, а позерство. (Заметим, я воспользовался оборотом «сдается», в который емко упаковано значение «напрашивается интерпретация, в соответствии с которой», что явно выдает меня именно как продолжающего судить и рядить позера.)

«Человек приходит из небытия, и уходит в небытие, так ничего и не поняв», – сокрушался Арсений Чанышев. Кручина философа, зиждилась, по-видимому, на предпосылке, будто нам есть что понять – есть что понять из разряда основополагающего, фундаментального, непреходящего. Однако фундаментальное и непреходящее специфично: вместо того, чтобы понимать про него что-либо, им уместнее проникаться, уместнее дышать с ним в унисон, находить в нем свое успокоение.

Я же упоминал в начале, что мы с другом совершаем променады уже много лет и, разумеется, успели пообщаться в том числе и на философские темы. А вот не пообщаться на какие-либо темы, в том числе на философские, при этом совместно прогуливаясь, прежде не выходило. Зато вышло теперь. И в состоявшемся безмолвном хождении присутствовала наполненность, какой не было, пожалуй, даже в самых глубокомысленных дискуссиях.

Впрочем, вру, никакой особости в нашей прогулке не было, не чувствовалось. Помолчали – и помолчали. Не стали ни о чем судачить – ну и не стали. О чем тут судачить? Какую такую наполненность отмечать, коль скоро она потому и наполненность, что ее не отмечают – в нее вовлекаются, в ней пребывают (если она и вправду есть)?

Особость у нашей прогулки была чисто внешняя, формальная, и за эту внешнюю, то есть условную особость я и зацепился, сочиняя данный этюд. Особость присутствует в вычурном, неорганичном, тогда как в нашем молчании нарочитости не было; не-коммуницирование, во всяком случае, вербальное, случилось само собой, без какой-либо натяжки или другого усилия. И пусть оно было чем-то, не случавшимся прежде, в нем – в силу его естественности – крылась не столько новизна, сколько опять же естественность – не путать с привычностью.

Что до философии, то упражнения в ней нужны, по-видимому, для того, чтобы прийти однажды к неудовлетворенности не какими-то из итогов этих упражнений, но любыми их итогами. Смысл философических практик – снова в порядке предположения – состоит в том, чтобы, вдоволь насоздавав конструкций и доктрин, впасть под конец в ересь, имя которой – возьмем теперь в авторитеты Пастернака – предельная простота, рассказывать о которой или обсуждать которую – все равно что полагать ее сложностью. Либо немота – при сохранении речевого аппарата.

Да, среди упомянутых потенциальных поводов разомкнуть уста были – у меня, во всяком случае, за друга я опять же отвечать не берусь – и философские задумки или интуиции. Однако как-то так оказалось, что их можно не только проговорить, но и промолчать. От промалчивания они не теряли, а, не исключено, даже приобретали – приобретали возможность стать больше-нежели-темой-для-беседы и больше-нежели-промысленным.

Вот такая история, вполне обходящаяся без дополнительных контекстов. Но поскольку один из них придает истории особую пикантность, я о нем упомяну.

Я и мой друг познакомились в свое время, вместе поступив в аспирантуру при кафедре философии. В те далекие теперь годы темами наших диссертационных исследований были диалогичность сознания и интерсубъективность сознания. Про интерсубъективность в своей так и не состоявшейся диссертации писал ваш покорный слуга. Писал не без внутреннего сопротивления, потому что хоть этот термин и звучал тогда модно, реального содержания я за ним не чувствовал. На теме настоял мой научный руководитель, для нашей провинции человек весьма передовой, однако наличие у аспиранта собственных философских интересов считавший блажью. Кстати, он не так уж был неправ – если смотреть на вопрос, например, с академических позиций.

Многое же «сказало» наше молчаливое шагание как про диалогичность сознания, так и про его интерсубъективность!

На последовавших встречах, мы, конечно же, беседовали. В беседах были и жалобы на жизнь, и политика, и более возвышенные темы. Куда же без этого? Однако, возможно, после той безгласной ходьбы наши разговоры стали на шаг ближе к разговорам для виду, для отвода глаз. К контролируемой глупости. К притворному притворству, когда реально наличествующим будет именно непритворное – да, наличествующим неприметно, но зато еще и недразняще, невызывающе, а это для непритворного самый оптимум.

Не слишком ли бодрый финал? К тому же выглядит как попытка оправдаться. Ну его, есть другой вариант концовки. Пока я писал сей рассказ, мне вспомнилась картина Нестерова «Философы», где Флоренский с Булгаковым идут сельской тропой. До сих пор считается, что художник «застал» или зафиксировал мыслителей в момент напряженного диалога. Но теперь я знаю, что устоявшееся мнение, возможно, неверно и они идут молча. Ведь если один более или менее зрелый философ встретил другого более или менее зрелого философа и рядом нет никаких посторонних людей, то это поистине уникальная возможность перестать притворяться, будто вам обоим есть что сказать. Добавлю заодно кое-что еще: перестать притворяться, будто вам обоим есть чем поделиться, кроме той усталости от слов и мыслей, которую вы друг в друге и так чувствуете. Либо той свободы от слов и мыслей, которая тоже чувствуется «и так», если речь идет о совсем уж зрелых философах – зрелых до стадии постфилософа и постмыслителя.

Возможный комментарий моего друга, как если бы я дал ему почитать свое эссе:

– Роман, умение высасывать тексты из пальца не всякому дано, поэтому отношусь к твоим опытам не без доли уважения. Присутствует в твоих опусах и метауровень, проявляющий себя в догадке об их высосанности из пальца. Его наличие, конечно, мало что меняет. И все же это мнимое самопревосхождение свидетельствует, по крайней мере, о твоей настойчивости и даже честности – настолько, правда, насколько можно быть честным на избранной тобой стезе. Ну, а искренне и безусловно я признателен тебе за оговорки, что ты описываешь ситуацию исключительно от своего лица. Действительно, я ко всему, тобой заявленному, никакого отношения не имею.