Всегда, когда я спокоен, это правильно, что я спокоен. Даже когда я спокоен вопреки обстоятельствам.

Всякая мысль есть не что иное, как обещание восстановить равновесие. Соответственно, когда равновесие наличествует, мысли нечего нам обещать.

Зачастую я сам не понимаю своих же заявлений с метафизическим уклоном. Видимо, определенные инсайты посещают меня при определенном настрое, а когда из этого настроя извлекаешься, то заодно теряешь и восприимчивость к тому, что формулировал, находясь в нем.

Например, я заявлял, вдобавок прилюдно и не единожды, что самое важное при возникновении тех или иных проблем, угроз, вызовов – не думать про них, не размышлять над ними.

И это еще ладно, я шел дальше. Я объявлял крайне важными, буквально заветными эпизодами нашей жизни моменты, когда перед нами вставал тот или иной вызов, а мы на него никак не реагировали. В частности, не беспокоились. В частности, не раздумывали над ним, точнее, над тем, что в связи с ним делать.

По прошествии некоторого времени, перечитывая эти свои тезисы, я приходил в недоумение. Мои же собственные слова представлялись мне дикостью, чушью. Если перед человеком возникла проблема – как можно о ней не думать, как можно ею не озаботиться? Чем еще заниматься, как не ее решением, как не поиском такого решения путем соответствующих размышлений? Человек – это же мыслящий тростник, так что разговоры про отказ размышлять, раздумывать, тем более при наличии к тому поводов, отдают мракобесием, не иначе.

Вслед за недоумением по поводу собственных же заявлений меня охватывал стыд. «Что обо мне думают люди, когда они такое читают? Наверняка крутят пальцем у виска! Надо же было так подставиться, помалкивал бы лучше!»

И все же случалось пару-тройку раз за последнее время, что я ненадолго впадал, по-видимому, примерно в тот же настрой, от которого осталась в свое время заметка на полях следующего содержания: «Не раздумывать по поводу внешних и внутренних проблемных обстоятельств – всего-то и требуется».

Памятуя об испытанном стыде, все три раза я не растерялся, проявил настойчивость и попытался, пользуясь возможностью, прояснить свою интуицию. По итогам остались три записи, привожу их ниже. Вдруг не мне, все реже впадающему в подлинно философическое настроение, так кому-то станет понятнее, о чем вообще речь и что я имел в виду, пытался сообщить и зафиксировать.

Запись первая

«Здесь приходится идти по тонкому льду, рискуя выдать что-то неуклюжее, шаткое, зыбкое. И все же продолжаю настаивать, что в спонтанном, но вполне сознательном не-реагировании на вызов, на возникшую проблему, своей остротой буквально приказывающую заняться ее обдумыванием, действительно имеется стержневое и узловое, притягательно-неотступное. Речь о сюжетах, когда, к примеру, человеку говорят, что его очень высокая ставка не сыграла, а он в ответ жестом приглашает посмотреть в окно и произносит: «Какой, однако, образцово летний ливень». И за этим не прячется кривляние или попытка скрыть боль – от других или от себя. Или когда кому-то сообщают новость, драматичную, волнующую, а он как будто ее не слышит, как ни в чем не бывало поглаживая кота и играясь с ним, вполне искренне.

Допустим, человек обнаружил факт своей стеснительности в ходе какого-нибудь публичного выступления и все же не поспешил озадачиться этим, отягчиться. А когда не отягчаешься своей проблемой – на ней это, как ни странно, сказывается. Раз ты ею не отягчен, раз ты для нее прозрачен, то ее как бы и нет (то проблема как бы и не твоя). Раз о ней не раздумываешь, то ведешь себя так, словно твоей стеснительности не существует, словно она тебя не ограничивает и вообще тебе не присуща.

Такого рода не-раздумывание не имеет ничего общего со страусиной политикой засовывания головы в песок. Не имеет она ничего общего и с несознательностью, тупостью, когда кому-то просто не хватает ума, чтобы воспринять вызов и оценить его серьезность. Это другое, трудноотличимое от безмозглости или избегания, но другое.

Не реагировать на свою стеснительность как на беду – все равно, что отказывать ей в ее бедовости. Оставаться невозмутимым при взгляде на эту проблему – фактически депроблематизировать ее. Кто спокоен насчет своей стеснительности, тот перестает быть стеснительным. Хотя бы на то время, пока спокоен.

И даже если беда внешняя – например, твою фирму ждут огромные убытки или в доме, кажется, завелись тараканы, – пока ничего по ее поводу не думаешь, то словно бы сохраняешь свою от нее свободу, свою ей неподвластность. Как минимум психологическую.

Сказав «как минимум психологическую», я зачем-то пошел на значительную уступку. Сохраняешь не минимальную – реальную свободу. Во всяком случае, ту свободу, о которой только и стоит заводить разговор философского уровня.

Вообще-то, заметить, что, не реагируя хлопотливыми мыслями на перспективу разорения, человек в известной мере отстаивает свое благополучие, значит заметить ничтожно мало. Как будет ничтожно малым заметить и то, что отказ раздумывать над собственной стеснительностью в итоге от нее избавляет. Стеснительность действительно куда-то девается, но это ерунда. Кто отказывается раздумывать над своей стеснительностью, тому нет дела не только до того, что она у него есть, – ему нет дела и до того, что ее у него нет.

Главное в не-раздумывании над внутренними или внешними вопросами состоит в том, что когда оно имеет место, то удивительнейшим образом обнаруживается, что раздумывать и правда не о чем.

Хотя, наверное, главное все-таки в другом. Человек, перед которым возникла проблема, но который воздержался – не специально, стихийно, самопроизвольно – над ней размышлять… Так вот, этот человек не только в своей голове, но взаправду оказывается принадлежащим иной реальности, где проблем не просто нет – где им не у кого / не у чего иметься, потому что проблемы могут быть лишь у чего-то / кого-то уязвимого. В то время как в упомянутой реальности обитает лишь несхватываемое, а такое не уязвишь, ведь прежде, чем уязвить, нужно прижать, опредметить, взять на прицел…

Можно выразиться и в том духе, что в упомянутой иной реальности, к которой оказывается причастен тот, кого безуспешно провоцировали на раздумья, имеется лишь безызъянное, а оно таково, что в нем нет, куда впиться, чтобы его ужалить, – впиться можно лишь в тот или иной изъян, в то или иное слабое место, но их же нет.

Примерно поэтому столь важны моменты, когда вдруг случается не ринуться в беспокойные мысли (между тем, разве бывают мысли спокойные?). Когда удается – скорее по благословению, чем по умыслу – не озадачиться, не озаботиться. Не только сберечь невозмутимое спокойствие под напором обстоятельств, но даже нарастить его – примерно настолько же, насколько обстоятельства призывают, если не принуждают, его обкорнать, раздергать».

Запись вторая

«Проблемой считается то, что может оставить нас без крова или хлеба, что может нас ранить или убить. Но это все внешний контур. На деле решается всего лишь один вопрос: мы будем выбиты из безмысленного равновесия и баланса или не будем. Мы проглотим наживку или не проглотим, мы клюнем на крючок беспокойства или не клюнем. Замечу, что равновесное состояние безмысленно по той простой причине, что всякая мысль есть не что иное, как обещание восстановить равновесие (всякий раз не сдерживаемое). Соответственно, когда равновесие наличествует, мысли нечего нам обещать.

Все проблемы посягают на одно и то же – на мою невозмутимость, на мою безмятежность. Однако покуда во мне сохраняются невозмутимость и безмятежность, они сохраняются небезосновательно. Говоря иначе, всегда, когда я спокоен, это правильно, что я спокоен. Даже когда я спокоен вопреки всему. Можно продолжить: даже когда я спокоен вопреки всему, я спокоен так, как будто нет ничего, на что можно было бы указать как на то, вопреки чему я спокоен. Как будто есть только то, благодаря чему я спокоен.

Покуда я не реагирую на возникшую передо мной проблему раздумыванием над ней или другой беспокойной активностью, я безразмерен и бездонен, неочерчиваем и неидентифицируем. Но это ладно, это не совсем то. Вместо меня есть не имеющее проблем в принципе. И оно право в том, что не реагирует на заявившуюся проблему, что не воспринимает ее.

Коль скоро я спокоен – я в гармонии, мне же говорят: «Гармония под вопросом, гляди, грядут напасти, задумайся о спасении». Мне указывают на внешнее происхождение гармоний и дисгармоний. Однако, переживая гармонию, я непосредственно ощущаю свою с ней отнюдь не внешнюю скрепленность. Переживая гармонию, я переживаю ее как неотчуждаемую и внеситуативную.

Кроме того, коль скоро я спокоен, то есть коль скоро я в гармонии, я не разъят. А когда я не разъят, то из этого следует большее – что мир не разъят, что бытие не разъято. А какие эту неразъятость могут ожидать напасти?

Однако звучит довольно пафосно и опять же не совсем в точку. И мне заведомо не попасть в самую суть, ведь я сейчас думаю, я сейчас беспокоюсь, маюсь, и как же мне в этой маете проникнуть в сердцевину того, что имеется в покое безмыслия и в безмыслии покоя?»

Запись третья

«Ценность свободной головы по сравнению с головой занятой для представителя homo sapiens неочевидна (будь иначе, он определялся бы через другое). А если заявить, что свободная голова ценнее даже головы, заполненной важными и глубокими мыслями, то выйдет совсем уж возмутительный нонконформизм.

Впрочем, о том, почему это хоть и неочевидно, но верно, как-нибудь в другой раз. Пока же я собираюсь отметить тот факт, что львиную долю наших размышлений составляют поиски ответа на вопрос «как бы не страдать?» или, если без максимализма, «как бы страдать поменьше?».

Человек ищет такое время или место, где напасти будут минимальны, где они будут не так жалить. Он ищет способы в таком времени или месте оказаться. Еще он об этих местах и временах мечтает, грезит ими, представляет себя в них. Мечтает он и о людях, с которыми легко живется, ищет таких людей, находит, а потом обнаруживает, что с ними не легче, чем было с другими людьми. Он анализирует, в чем была его ошибка, как не ошибиться с временем, местом и партнером в очередной раз, меняет направление или методологию своих поисков, находит цель, пытается к ней двигаться, просчитывая ходы, в редких случаях достигает этой цели, обнаруживает, что снова ошибся, и все начинается по новому кругу.

В общем, главным образом человеческая голова занята в силу того, что человек не признает той истины, что страдание неизбывно. Хотя не совсем так. Ведь можно признать неизбывность страдания и так опечалиться, что в голову полезут очередные мысли, вдобавок совсем дурные. Поэтому проблема немного в другом – в том, что человек отторгает страдание и уже вслед за этим отторгает и его неизбывность.

Страдания не кончатся. Точнее, кончатся, но, так сказать, вместе с нами. Когда Будду спрашивали «долго ли нам еще страдать?», его ответ был: «Видно, Марковна, до смерти». Простите за неточность, это отвечал, конечно же, вовсе не индийский принц, а протопоп Аввакум. Но вернемся к нескончаемости страдания. К тому, что оно обязательно перейдет с нами в другой день, в другую среду обитания, в компанию с другим человеком.

Подлинное признание этой истины обязательно выльется и в принятие неизбывности страдания, в согласие «если никак иначе нельзя, пусть будет так». Почему? Потому что если чего-то не избежать, то бороться с ним бесполезно, а если бесполезно, то, следовательно, можно не бороться. Раз оно неизбывно, ему нет смысла противостоять. А переставая противостоять, проявляешь терпимость. Волей-неволей. Причем, когда проявляют терпимость по отношению к чему-то неприятному, происходит следующее: оно начинает меньше замечаться, меньше учитываться.

И в голове освобождается очень значительный объем. Есть подозрение, что освобождается именно для того, чтобы голова оставалась свободной, незанятой, чтобы присутствие ее обладателя было присутствием прозрачным и сквозистым. Конечно, легко решить, будто голова освобождается ради заполнения другими мыслями и поисками. Но, позвольте спросить, какими другими? После того как стало ненужным искать «как бы поменьше страдать?», искать становится больше нечего.

Нет, это не проповедь терпимости. И не указание на способ освободить голову – всякий, кто ищет те или иные способы, ищет не что иное, как способ не страдать. Да и навряд ли терпимость к страданию и к его неизбывности случается под влиянием советов или каких-то рационально убедительных доводов. Тем более что она случается, минуя голову, как и любая другая терпимость. Минуя голову или при свободной голове. Возможно, голова и нужна свободной, чтобы ее обладатель становился терпимее и снисходительнее в принципе.

Казалось бы, с меня еще причитается. Во-первых, размежевать свободоголовость и тупоголовость. Во-вторых, показать, что при всей неизбывности страданий забота о более или менее сносных условиях существования все-таки имеет свой смысл. Только вот я решил не закрывать этот должок. Пусть он на мне повисит, авось сам отвалится».

Самоцитирование закончено, и мне остается лишь повторить свою надежду. Быть может, для кого-то приведенные записи окажутся связными и осмысленными. Лично я плохо понимаю, что я хотел сказать, когда все это набрасывал.