Набросал конспект небольшого занятия по философии (оно же – занятие по антифилософии), как я бы его провел при идеальном стечении обстоятельств.

Ну, а поскольку идеального стечения обстоятельств не дождешься, да и не стоит его ждать, публикую конспект здесь.

Поставить вопрос.

Стоит ли выйти из любви, чтобы взглянуть на нее со стороны?

После небольшой паузы предложить ответ, дабы задать направление последующему философствованию и со-участию в нем.

Нет. Со стороны видна лишь внешняя сторона того, на что смотрят. Однако то, какова любовь извне, – последнее дело в ней. Между прочим, даже заинтересовавшись, какова она изнутри, вы продолжите интересоваться тем, какова она снаружи. Допытываясь «какова любовь изнутри?», допытываешься о том, каковы внешние проявления ее «нутра».

Поставить вопрос.

Стоит ли выйти из любви, чтобы ее понять?

Предложить высказаться. При сложностях предложить ответ, схожий с предыдущим.

Понимаются исключительно некие внешние данные или характеристики, однако это – последнее, что в любви важно. Нет у нее никаких внешних характеристик. Впрочем, как и внутренних, потому что в само понятие «характеристика» заложено, что она внешняя.

Мы понимаем что-то, увязывая его с чем-то еще. Мы улавливаем смысл чего-либо, вводя его в контекст. Однако любовь не выводится через иное и не постигается посредством того, что располагается вне ее, даже если допустить, что вне любви что-то располагается.

Поставить вопрос.

Очевидно, что у любви нет внешнего смысла, поэтому его незачем искать. Но почему бы не выявить ее внутренний смысл?

Предложить высказаться. При сложностях предложить следующий ответ.

Всякий внутренний смысл, будучи выявленным, окажется проницаемым для наружного взгляда, а стало быть, не таким уж и внутренним. Другими словами, все, что выявляется, неизбежно относится к внешнему. В том числе и смыслы.

Поставить вопрос.

Можно ли выйти из любви, чтобы передохнуть?

Предложить высказаться. После прозвучавших ответов задать следующую интерпретационную рамку.

Вопреки расхожему утверждению любовь – не занятие. Будь она занятием, она являлась бы частью пары «занятие» и «тот, кто им занимается». И тот, кто занимается любовью, подразумевался бы как отдельный от нее. А такая расстановка подмывает самую соль любви.

К тому же любовь продолжается, длится самой же любовью. Я сейчас выразился довольно сомнительно, потому что любовь не делится внутри себя на то, что длится, и то, что длит. И все же вывод из сказанного вполне однозначен – уставать в ней буквально некому. Даже если представить любовь занятием, то нельзя не отметить, что устают лишь тогда, когда занимаются чем-то нарочитым. Когда же занимаешься чем-то естественным или нативным, то вообще не возникает ощущения, будто занимаешься чем-то (будто чем-то занимаешься). Будто есть кто-то, делающий что-то, и будто есть что-то, делаемое кем-то. Какая тут может быть усталость?

Поставить вопрос.

Можно ли выйти, вычлениться из любви, чтобы сформулировать и сделать достоянием общества ее теорию?

Предложить высказаться. После прозвучавших ответов задать следующее смысловое поле.

Если бы о любви можно или нужно было теоретизировать, она навряд ли вовлекала бы в себя. Любовь не соблюдает требующееся для изучения условие быть по одну сторону, не соблюдает разделения «здесь – исследуемое, а здесь – исследователь». Допустим, вы подготовили исследовательскую площадку, разделенную надвое, поместили любовь в один из секторов, а сами заняли другой. Однако, коль скоро в вас бьется сердце, оно срезонирует с любовью, и она, таким образом, распространится и на ваш исследовательский участок, в результате чего исследование будет сорвано. Ну а если сердце в вас не бьется, вы – труп, что тоже затруднит исследовательский процесс.

Теория, будучи теорией практики, представляет собой не что иное, как сопоставление этой практики с другими практиками и выявление ее отличительных, то есть относительных признаков. Теория есть оценка практики с точки зрения влияния на здоровье практикующих, с точки зрения морально-этической приемлемости, финансовой затратности и т. д. и т. п. Уже понятно, что всякая теория любви будет набором сведений, дающих исключительно формальное описание любви, которым она не только не исчерпывается, но даже не зачерпывается.

Вдобавок пребывать в любви – при всей условности этого выражения – можно лишь постольку, поскольку не находишь возможности пребывать вне ее. Не находишь такой возможности не только для себя, но и для кого бы то ни было. Соответственно, кто вовлекся в любовь, тот не видит отдельной от нее общественности, которой можно было бы предложить теорию любви. Не видит он также и никакой отдельности под названием «любовь», о которой можно или нужно было бы составить теорию.

Неожиданно с любви перейти к смежному, например, к свободе. Поставить вопрос.

Состояние свободы, безусловно, приятное. Но разумно ли в нем застаиваться? Не полезно ли даже от свободы быть иногда в стороне?

Предложить высказаться. После прозвучавших ответов предложить ряд подытоживающих рассуждений.

Если от чего-то можно быть в стороне, лучше там – в стороне от него – и находиться. И откуда можно выйти, оттуда выходить нужно. Ведь выйти из того или иного локуса или состояния позволяет не что иное, как его исчерпаемость. Если нечто конечно, зачем в нем задерживаться? Зачем ограничивать себя тем, что ограничено?

Чтобы выйти из чего-то наружу, требуется дойти до ее края, окончания. Однако если свобода эквивалентна ничем не стесненности, то у нее нет пределов. Свобода, двигаясь внутри которой, можно упереться в ее границу, – это не свобода. Другими словами, быть в стороне от свободы нельзя. И это такое «нельзя», которое равняется «не нужно». Застояться можно только в чем-то конечном. И для отстранения имеются резоны, когда имеется куда отстраняться.

По своему произволу можно выйти оттуда, куда мы по своему произволу зашли. Однако мы ли заходим в свободу? В нее же неоткуда зайти, раз уж мы признали, что у нее нет пределов.

Спрошу чуть иначе: заходим ли мы в свободу? Даже если допустить, что заходим, то весьма специфически – как неинородное свободе, как ее продолжение. Как же нам ее покинуть, коль скоро внутри свободы только она же и есть?

И вообще, разговор о свободе как о приятном состоянии ведется вовсе не о свободе. Да и никакой, пожалуй, разговор, не будет разговором о ней. Однако забегаю вперед.

Поставить вопрос.

Похоже, у свободы нет определения, ведь определиться можно лишь с имеющим пределы, однако будь у свободы пределы, она была бы ими стеснена. В таком случае можно ли обозначить свободу в качестве неопределимого?

Прежде чем предложить высказаться, задать в помощь следующий концептуальный фон.

Свобода, как ничем и никем не ограниченная, с нами не сосуществует. Соответственно, она не позволяет нам на нее показать – даже как на неопределимое.

У свободы нет определения. Вместе с тем неверным будет и сказать, что свобода неопределима. Ведь причина ее неопределимости связана с тем, что свободы как чего-то локализованного, очерченного нет. Причем выражения «чего-то локализованного» или «чего-то очерченного» можно смело сократить до «чего-то». Быть чем-то и быть тем, что локализовано или очерчено, – одно и то же. Свободу не определить, потому что ее нет. Нет как чего-то.

Чтобы быть определимым, надо иметь локализацию. Но и чтобы быть неопределимым, ее нужно иметь тоже. Обозначить неопределимым – это вариант определения, схватывания. Свобода, про которую можно сказать, что она неопределима, будет свободой, частично уже прирученной, одомашненной. Будет тем, что мы как-то пометили – не мытьем, так катаньем. В общем, будет не вполне собой.

Поставить вопрос.

Можно ли сознательно выбрать участь морального урода и самому не участвовать в добрых делах, зато, наблюдая их со стороны, сложить добру хвалебную оду, пусть и ценой собственной духовной гибели?

После небольшой паузы предложить ответ, дабы слушателям стало более или менее понятно, о чем вообще речь.

Можно. Но только эта ода будет интересна исключительно таким же моральным уродам, падким на самое в добре неважное – его относительное значение, пусть даже заключающееся в его похвальности.

Поставить вопрос.

Один философ высказывался в том духе, что человек – это пастух бытия. Он же называл человека соседом бытия. Можно ли с бытием соседствовать и, соседствуя, например, созерцать его?

Предложить высказаться. После прозвучавших ответов в порядке заключения предложить ряд следующих пассажей.

Бытие возможно как бытие в своей полноте. В противном случае это будет какое-то недобытие. Можно ли соседствовать с бытием в своей полноте? Это ведь будет примерно то же, как соседствовать со всем, что есть. Однако, если я с чем-то соседствую, оно заведомо не может быть всем, что есть. Ведь есть же еще я.

Быть можно только внутри бытия. Причем быть внутри бытия неким обособленным образом – значит быть не вполне внутри. Ведь если я пусть и окружен бытием, но обособлен от него, я нахожусь скорее снаружи бытия, нежели внутри его. В общем, быть внутри бытия – значит быть в неразделенности с ним. С бытием не соседствуют, ведь с соседом мы разделены, а с бытием – нет.

Теперь о созерцании. Созерцать бытие можно только откуда-то – не из ниоткуда. Но если бытие оставляло бы место, то для бытия же. И с этого места, получается, можно было бы созерцать часть бытия, а не все бытие. К тому же, коль скоро бытие есть бытие в своей полноте, на части оно не делится.

А еще созерцать бытие можно оттуда, куда оно показывается. Но куда-то может показываться лишь то, что не является единственным, что есть или, другими словами, не является бытием в своей полноте. Наконец, вот финальный нюанс: «показываться» означает не что иное, как предъявлять свою внешность – свою относительную сторону. Есть ли у бытия в своей полноте относительная сторона? Вопрос риторический.

Короче говоря, нет возможности созерцать бытие. Да и смысла его созерцать тоже нет никакого, ибо все закономерно: неоткуда смотреть именно на то, что никуда и не показывается и у чего нет какой бы то ни было внешности.

Поставить вопрос.

Можно ли, пребывая в органичной среде, ненадолго прервать это пребывание, чтобы почувствовать разницу – ощутить, как плохо быть вне органичной среды и как хорошо быть в ней? Можно ли, находясь в максимально близкой к оптимуму среде, воскликнуть от радости: «Как же мне здесь хорошо!»

Предложить высказаться, однако тут же отозвать свое предложение и произнести следующий монолог.

По-настоящему органичной или нативной будет такая среда, вне которой себя не мыслишь. Или – чтобы не создавать иллюзию, будто здесь имеет место какая-то интеллектуальная работа, – такая среда, вне которой себя не видишь. А коль скоро не видишь себя вне этой среды, с чем же ее сопоставлять? К тому же пребывание вне ее будет временем не сравнительного анализа, а скорее временем небытия, точнее, временем, которого не было. Во всяком случае, оказавшись в среде, максимально близкой к оптимальности, встраиваешься в нее так, словно ее и не покидал.

Вдобавок находиться в по-настоящему органичной, полностью соответствующей тебе среде значит не размыкаться с ней. Среда не заканчивается там, где начинаюсь я. Я в свою очередь не заканчиваюсь там, где начинается среда. Среда переходит в меня, а я – в среду, и ввиду такого смешения ни меня уже не отделить от среды, ни среду – от меня. Ничто уже никого не окружает и никто уже ничем не окружен, нет двух элементов, есть цельное, неразложимое бытие. Соображению «как же мне здесь хорошо!» при таком раскладе взяться решительно неоткуда.

Оно может взяться, лишь когда его предваряет разделение – на меня и обстановку. Однако имеется только одна реальная причина ощутить люфт между собой и обстановкой. И состоит она в том, что обстановка, по-видимому, не вполне мне органична. Или – что то же самое – я не вполне органичен ей. В таком случае соображение, которое действительно могло бы появиться, звучало бы уже несколько иначе: «В целом здесь, может, и сносно, приемлемо, и все же как-то тягостно».

А вообще, если честно, оптимальных и органичных сред не бывает. В любой среде хоть что-нибудь, да будет не устраивать. Предельная оптимальность и органичность будет в бытии, выступающем единством среды и ее обитателя, выступающим средой и обитателем сразу в их нерасторжимом тождестве. Если выразиться чуть иначе, максимально органичное окружение не окружает, а интегрирует в себя. Максимально органично то, во что втягиваются как в целостность. И втягиваются в силу уже или изначально туда втянутости.

Поставить вопрос.

Важно ли ценить подлинную красоту, преклоняться перед ней?

Предложить высказаться. После прозвучавших ответов поддержать самых догадливых и уловивших нужный контекст.

Вы совершенно правы! Ценить можно только то, что находится перед нами, стоит напротив нас, как от нас отдельное. Однако кто отозвался на подлинную красоту, тот уже успел стать сопричастным ей, и для него она больше не есть нечто, извне данное. Чтобы он начал восторженно бегать вокруг нее или падать перед ней ниц, его, уже успевшего завлечься внутрь, придется исторгнуть назад, совершив акт насилия. Правда, в таком случае он вряд ли станет демонстрировать восхищение и трепет, ведь, раз его оставили снаружи, он больше красотой не пленен.

В своем вопросе я сделал усиление – завел речь не просто про красоту, а про красоту подлинную, настоящую. Однако будет ли ею красота, которая, пусть и восхищая или восторгая, оставляет снаружи? Разве не в том эссенция красоты, что она предстает самостоятельным, внеконтекстуальным миром, которому, соответственно, не перед кем представать? Извне данной может быть лишь красота условная, договорная. А таковая если и заслуживает преклонения, то только показного, напускного.

Ценительство осмысленно применительно к фрагменту, а не к целому. Хотя бы по той причине, что ценитель возможен лишь наряду с фрагментом – с тем, у чего есть границы, за которыми можно расположиться. В свою очередь, подлинная красота – не фрагмент, а то, чего было бы достаточно, будь лишь оно одно.

Поэтому и некритично, что в случае с подлинной красотой никто ничего не ценит, никто не перед чем не преклоняется. Как говорится, было бы кому преклоняться и было бы перед чем – был бы другой разговор. Про «было бы кому» вроде понятно – рядом с тем, чего одного достаточно, ценитель – лишняя и подлежащая отсечению сущность. С «было бы перед чем» чуть сложнее, да и звучит как будто пренебрежительно. Было бы перед чем преклоняться – в подобном роде говорят про что-то невзрачное, серое, обыденно-скучное. Про недостойный преклонения предмет, про предмет ничтожный, про меньше-чем-предмет. Но не только! Ведь возможен также больше-чем-предмет, возможно больше-чем-зрелище. Свести красоту, причем красоту в полном смысле этого слова, к объекту для поклонения – все равно что ее укоротить, покалечить.

Как правило, ценительство идет рука об руку с желанием обладать или с радостью обладания, обычно недолгой. Мы ценим то, что нам понравилось, но не тронуло, не растрогало нас. Тронуть и растрогать – это уже про вовлечение, не имеющее ничего общего с оценивающе-потребляющим взглядом коллекционера, будь то любитель или профессионал.

Поставить финальный вопрос.

Что мы поняли, уяснив, в частности, что любовь, свобода, красота и им подобное не предполагает зрительского интереса? Другими словами, что мы приобрели за это занятие?

Похвалить того, кто ответит: «Ничего». Вкратце показать, почему этот ответ – верный.

Допустим, по итогам случившегося уяснения мы решим отныне не смотреть на любовь, красоту или бытийную полноту со стороны. Но ведь мы и так никогда на них со стороны не смотрим! На что мы можем посмотреть со стороны, так это на эрзац красоты, любви и полноты бытия, нами же изготовленный и существующий исключительно в нашем разуме.

Потом, чтобы понять, что на свободу, гармоническое целое, бытие и тому подобное нельзя и не нужно смотреть со стороны, нужно посмотреть на них со стороны. В это понимание уже включен взгляд со стороны, а потому оно представляет собой такое понимание, в котором больше непонимания, чем понимания. Понимание, не понимающее само себя.

Поблагодарить за внимание и совместное впустую проведенное время.

Бета-ридер Татьяна Северюхина

Редактор Дарья Прохорова

Корректор Ксения Косолапова

Дизайн обложки Дмитрий Муравкин, Клавдия Шильденко

Консультант Ridero по изданию книги Ксения Ложкина

Эссе «Засмотреться и заслушаться», «Есть контакт – нет контакта», «За рамками интеллектуальной активности» опубликованы в журнале «Четырехлистник», №14, 2026.