Мы заявляем, что у нас «нет слов», когда закончились далеко не только слова. Когда исчерпанность слов – лишь цветочки. Когда в известном смысле закончилось, пришло к окончательности вообще все.

Забавно, что фиксируется не это – фиксируется лишь факт отсутствия в языке соответствующих или подходящих слов.

1

Наталкиваясь на собственные пределы, язык проделывает трюки. Разумеется, на пару с языком на свои пределы наталкивается и то, что им пользуется, – мышление. Либо тот, кто им пользуется, – мыслящий. В любом случае, трюки выходят славные, и вот один из них.

Есть такое устойчивое выражение-восклицание – «нет слов». Вариация: «Просто нет слов!» Этим выражением хотя бы раз пользовались, наверное, все пользователи языка. И знаете, когда мы его произносим? Да, житейский контекст их произнесения вам, конечно, более или менее известен. И все же предлагаю копнуть глубже. Сам я уже копнул и могу доложить о результатах.

Мы заявляем, что у нас «нет слов», когда закончились далеко не только слова. Когда исчерпанность слов – лишь цветочки. Когда в известном смысле закончилось, пришло к окончательности вообще все. Однако это не фиксируется – фиксируется лишь факт отсутствия в языке соответствующих или подходящих слов. Что забавно – своей нелепостью. Впрочем, не буду спешить, начну с предыстории.

В жизни каждого человека, тут уж точно все равны, бывают моменты, когда он становится зрителем, слушателем, ощущателем или – если отвлечься от конкретных органов чувств – соглядатаем, очевидцем, наблюдателем чего-то такого, что разверзается (едва не написал – «разверзается перед ним») все заполняющей собой бездонностью, которая не будет равна себе, если не затопит, не заполнит собой и того, кто начал было ее наблюдать. Стоит уточнить, что, несмотря на «процессуальное» описание, все это – разверзание бездонностью, заполнение, затапливание собой – происходит вне времени или за один миг. Или даже вообще не происходит – в том смысле, что бездонное не бывает свернутым или сжатым, чтобы развертываться, разверзаться.

Если для кого-то формулировка «все заполняющая собой бездонность» звучит пугающе, уточню, что имеются в виду, например, так называемые встречи с прекрасным, встречи с красотой или, если от эстетики перейти к этике, так называемые встречи с предельным благородством, великодушием, бескорыстием. С тем, что нас пленяет, покоряет, не позволяя держаться в стороне. С тем, что, в отличие, скажем, от уродливого или злого, провоцирует не на дистанцирование, а на сближение, доходящее до единения.

В общем, речь про наши соприкосновения то ли с пролонгирующей себя в нас полнотой бытия, то ли с продлевающей себя нами совершенной открытостью, если это, конечно, не одно и то же. Причем в означенных «контактах» соприкосновение кого-то с чем-то (чего-то с кем-то, кого-то с кем-то, чего-то с чем-то) как таковое отсутствует. Поэтому я и предварил слово «встречи» оборотом «так называемые». Совершенная открытость в принципе не знает и не имеет чужого или иного себе, с чем же ей соприкасаться? Полнота бытия не предполагает соседа, с которым можно нечаянно столкнуться лицом к лицу.

Как мы и наш язык постфактум или в моменте тщимся описать подобного рода – назовем их так – инциденты? «Нет слов! – восклицаем мы. – Просто нет слов!» Кстати, начав описывать эти происшествия в моменте, мы в ту же секунду описываем их уже постфактум, потому что специфика момента не предполагает возможности вести о нем репортаж в параллели с ним.

Фразой «нет слов» дело подается так, будто в целом ситуация штатная. Происходит обычное, стандартное наблюдение – наблюдение кем-то чего-то. Наблюдающий и наблюдаемое на месте и могли бы превратиться заодно в описывающего и описываемое, но вот беда – слова не подбираются, слова закончились, слов больше нет. Даже в кармане их нет. Это я сейчас вспомнил еще одно устойчивое выражение: «Не лезть за словом в карман».

А ведь по факту мало того, что слов нет – наблюдаемое оказалось тем, что продлило себя в своем наблюдателе, так сказать, презрело перегородку, отделяющего объект от субъекта, вследствие чего они – если воспользоваться языком химии – вступили в реакцию соединения, в стадию замещения двух фрагментов единым целым как априори самым оптимальным и даже единственно оптимальным способом бытия.

Наблюдатель кончился, наблюдаемое кончилось, наблюдение кончилось, а то, что началось, не предполагает новых стадий, то есть воплощает собой финал, конец, тот самый finis, который coronat opus.

Все сомкнулось и в каком-то смысле даже схлопнулось. История закончилась, пришла к завершению. Пришла к завершению, придя к завершенности. В то время как язык сообщает, будто дело всего-то в отсутствии (нужных) терминов и понятий. Настолько избирательное зрение, что походит на слепоту.

Небольшие ремарки по поводу завершенности. Она венчает дело, так как, во-первых, ей уже не во что и незачем трансформироваться. Во-вторых, завершенностью не только все оканчивается – она как бы и сама оканчивается тоже, едва начавшись. Завершенность потому и знаменует собой финал, развязку, что сама оказывается чем-то исчезнувшим, растаявшим. Во всяком случае, тем, что есть так, как будто ничего нет – ничего как минимум выпяченного, выраженного, явленного. В-третьих, завершенность – это окончательная реальность постольку, поскольку ею же представлена реальность изначальная. Ведь разве будет некая стадия окончательной, если, наступив, она не окажется тем, что было всегда?

2

Еще один курьезный языковой трюк состоит в добавлении к какому-нибудь слову ненужных, тавтологичных слов. К примеру, сказав «непознаваемое» или «непостижимое», часто прибавляют: «для человеческого разума», «для ума», «средствами ума», «мыслью», «рассудком». В итоге рождаются фразы вроде «непознаваемое нашим умом», «непостижимое рассудком» и т. п.

Уловка такого рода прибавлений заключается в создании впечатления, будто непостижимое рассудком все-таки постижимо, просто не рассудком. Непознаваемое обычными средствами познания познать можно, просто другими, особыми познавательными средствами. Оно ускользает, не поддается овладению, но всего лишь овладению мыслью, то есть остаются открытыми какие-то другие возможности овладеть им.

Однако, во-первых, зачем обозначать как непознаваемое то, что не познается лишь каким-то одним познавательным инструментарием? «Непознаваемое умом», «непознаваемое мыслью» – в этих фразах возможность познания как такового сохраняется, причем сохраняется довольно аккуратно, не без изящества. Пусть и познания каким-то неведомым пока способом. Хорошо, а что может быть этим не-умственным, без-мысленным познанием – хотя бы в порядке предположения? Что можно рассмотреть в качестве альтернативы мыслям? На ум – чем же еще искать альтернативы уму! – сразу приходят чувства. Задержимся на них ненадолго.

Имеется ли в чувствах хоть какая-нибудь познавательная составляющая? Нет. Чувствами не познают, чувствами устраняют разделение между человеком и миром, между человеком и другим человеком, между человеком и тем, на что он смотрит, что он слышит. Хотя не совсем так. Разделение ведь не устраняется – оно не возникает. В каких-то случаях оно не возникает и потому появляется чувство, которое есть не столько переживание неразделенности кого-то с чем-то и не столько переживание бытия как единства (в формуле «переживание бытия» явно присутствует разделение), сколько само это бытие единством, бытие вне разделений. Конечно, чувство, равняющееся бытию, – не совсем то, что понимается под чувством обычно, однако оставим сей сюжет без развития – как отдельный, не мимоходный.

Другие альтернативы уму в контексте познания можно не рассматривать. Почему? Потому что сам ум, употребляя выражения вроде «непознаваемое умом», то есть якобы познаваемое чем-то другим, имеет в виду под этим «другим» все одно ум, только, допустим, не тот, который имеется в нашем распоряжении, который нам привычен. Познание происходит посредством ума – не того, так другого. Не нашего, так инопланетного. Может быть, это даже суперум или сверхум, какой-нибудь божественный ум, но все равно ум.

Во-вторых, что значит быть непостижимым, непознаваемым? Радикальный, но зато наиболее строгий и недвусмысленный ответ таков: быть тем, что не является объектом или феноменом. Другими словами, быть тем, чего нет как объекта или как феномена. И тогда останется признать, что тут будет бесполезен не только человеческий или какой-то иной разум, но разум абсолютно любой. Как можно познать то, чего нет? В нашем случае нет как объекта или феномена, но какая разница. Никак. И никаким, ни одним из умов или разумов.

Да и зачем постигать или познавать такое? В смысле, какой смысл постигать то, в чем нет ничего объектного, то есть постигаемого, постижимого? Что здесь постигать, коль скоро постигаются те или иные объектные, феноменальные аспекты? Нам как познавателям просто не возникнуть перед не-объектом, перед тем, в чем объектное отсутствует. Зато его необъектность может обернуться, скажем, неинаковостью нам, и мы окажемся втянутыми в его орбиту, интегрированы с ним или интегрированы в него как тоже неинаковые этой неинаковости.

Вернемся к тому, что разговор о непознаваемом умом рождает надежду, будто можно исхитриться и познать его не мыслью, а каким-то другим, пусть и непредставимым в данный конкретный момент способом. Идея познания как неотменяемой ценности таким нехитрым образом остается в силе. Язык, как слуга мысли, не может отказаться от этой идеи и мягко, незаметно побуждает и нас к тому, чтобы продолжать верить в познание как в то, для чего мы есть. Склоняя говорящего добавить к слову «непостижимое» совершенно лишние слова «средствами мышления», язык как бы сберегает повестку постижения, выводит ее из-под удара. Да и как иначе, ведь она для него святое.

Язык, как и ум, рацио, – тоже средство познания, и его задача говорить так, чтобы у пользующегося языком существа не возникало сомнения в силе познания и в его решающем значении. Либо чтобы, даже несмотря на некоторые сомнения, говорящий продолжал придерживаться представления о познании как о деле жизни и чурался всего того, что к познанию не относится и с ним не связано, зачисляя это в разряд мистики или ей подобного, читай: в разряд сомнительного, вредного, мракобесного.

Добавлю, что вместе с познанием язык и рацио отстаивают сверхценность стратегирования, формируя столь же ложное впечатление, будто все самое главное в человеческой жизни является результатом целенаправленной, намеренной деятельности; результатом действий, которым предшествовали соответствующие решения, родившиеся, в свою очередь, по итогам соответствующих расчетов. Здесь, правда, становится все сложнее увернуться от вопроса: у кого формируется упомянутое ложное впечатление? У носителя языка и рацио? Однако существует ли этот носитель отдельно от них? К поставленным вопросам я еще вернусь – в финале очерка.

Своеобразным отражением речевого оборота «непознаваемое умом» выступают формулировки «не из ума придуманное» или «не умом созданное», которые автор этих строк встречал у довольно искушенных в интеллектуальном плане людей. Можно было бы ограничиться указанием на содержащееся в выражении «не из ума придуманное» contradictio in adjecto, однако имеет смысл пойти дальше. Разумеется, все придуманное потому придуманное, что здесь не обошлось без умственной работы. Чуть менее очевидным будет следующее. Если в качестве «не умом созданного» предъявляется идея, вывод, правило, принцип, концепция, теория, учение и прочий словесный конструкт, это в любом случае лукавство. Не из ума ничего такого не создается. Не из ума, а, например, из сердца. Сердце конструкты не производит, они ему ни к чему. На всякий случай добавлю, пожалуй, вот что: не умом созданных философий не бывает тоже.

В завершение остановлюсь на еще одном любопытном дополнении произнесенного или написанного слова лишними словами, тем более что я сам, ведомый языком, пару раз на этих страницах подчинился его велению. «Явление внешнего порядка», – так я писал, создавая, в том числе у самого себя, ложное ощущение, будто существует еще одна группа явлений.

То, что явление – это явление внешнего порядка, уже упаковано в слово «явление». Явление всегда есть явление куда-то, кому-то. Однако язык настойчиво, практически не допуская возражений, предлагает дополнить это слово еще двумя словами. Зачем? Лишний раз напомнить, что моя доля и моя миссия – мыкаться, вращаться среди явлений, разбираясь с ними, ни в коем случае никуда не отклоняясь.

Говоря – посредством моей речи – о явлениях внешнего порядка, язык как бы указывает мне на то, что ими представлены не все явления, что есть еще другие явления, явления внутреннего порядка. Он как бы убеждает: «Нет, дружок, от явлений не избавиться, они всегда остаются, ты можешь отбросить часть их, но на их место придут другие». Язык работает с явленным и с его точки зрения неявленное, не выступающее явлением – все равно что отсутствующее, относящееся к небытию. Он словно бы отводит нас – и ладно бы только от того, чего нет, но он отводит нас и от того, чего нет всего лишь в феноменальном, явленческом смысле.

А ведь языковые проделки шиты белыми нитками. Согласно задаваемой языком логике если имеются явления внешнего порядка, то возможны и явления внутреннего порядка. В таком случае к языку имеется вопрос: не потому ли внутреннее является внутренним, что нет возможности проложить границу между ним и собой? Внутреннее – это то, от чего не отмыслиться, не отстраниться, а раз так, явление внутреннего порядка – ошибка в определении.

Попробуем выступить в роли адвоката языка и предположим, что, предлагая тавтологию, он таким способом усиливает, прочеркивает внешнее бытование явлений, то есть помогает мне осознать их внешнюю природу. Однако даже если так, в то же самое время – и это куда больше на меня воздействует – язык затушевывает, прячет тот факт, что, пользуясь им и идущим в паре с ним мышлением, я могу иметь дело исключительно с располагающимся вовне и в отчуждении. С чем-то конечным и очерченным, и в силу своей очерченности не позволяющим вместиться в его бытие, примкнуть к нему. С чем-то инаковым, отдельным и в силу своей отдельности вынуждающим расположиться в отдельности от него.

С другой стороны, разве есть кому «иметь дело» с не-инаковым и не-очерченным, разве с не-инаковым и не-очерченным взаимодействуют? Скорее, я, субъект – это тот, кто всегда идет в придачу к языку и мышлению, то есть не может ими не пользоваться. Нет «невинного» субъекта, «невинного», но все же выпуклого меня, которого водят за нос. Вне пользования языком и мышлением меня нет, потому что одно из двух: я либо потерял сознание, либо сплавился с тем, что ничему/никому себя не противополагает и переходит любую черту, какую ни начерти.