Чуткость к живому выражается не во внешнем привечании, а во внутреннем резонировании. Живое обнаруживается так, что на него что-то отзывается у нас внутри, острота зрения тут уже не при чем.

Хотя, конечно, «что-то отзывается внутри» – довольно неуклюжая манера описать совсем другое – нашу внезапную неотдельность тому, что мы восприняли.

– Я стремлюсь различать оттенки, находить повсюду красоту.

– Постой, ты сейчас на два совершенно разных стремления указал. Но произнес свою реплику так, как будто в обеих ее частях говоришь примерно об одном и том же.

– Так я и имел в виду примерно одно и то же.

– Не может быть!

– Почему же?

– Чувствительность к красоте, к живому и натренированность в различении – принципиально разные вещи.

– О чем ты вообще говоришь?

– Различая что-то, мы выявляем его инаковость. Я различил что-то. Другими словами, я увидел его как иное, нежели то, что его окружает. Как отдельное от того, что его окружает. Я увидел, что между ним и остальным есть разница. Прежде мне, предположим, все казалось однообразным, но вдруг я разглядел, что есть сегменты, которые, если их сопоставить, имеют оттенки, нюансы, специфику. В общем, разнятся. И теперь я могу смотреть уже на один из этих сегментов, взятый в своей отдельности и отличимости от остального.

– Излагаешь вполне доходчиво, да и поспорить не с чем.

– В свою очередь, опознать нечто как красоту, как живое – значит перестать сравнивать, сопоставлять. Собственно, сам глагол «опознать» здесь уже не совсем уместен. Открывшееся красотой или жизнью не просто выдвигается на передний план, но перекрывает собой все остальное.

Причем перекрывает не специально, без цели все собой затмить. Просто красота – самодостаточный мир, а самодостаточный мир таков, что не нуждается в обрамлении. В сосуществовании с чем-либо еще. А если сосуществование не закладывается, то не закладывается и оставление места для чего-то еще, то есть не закладывается собственная граница, собственное окончание. Короче говоря, открывшееся красотой словно бы раздвигается во все стороны, переставая быть фрагментом чего-то более масштабного.

– Покамест непонятно, к чему ты клонишь.

– К тому, что оказавшееся красотой заодно оказывается и несравнимым, несопоставимым. А значит и неразличимым, неразличаемым. Когда ты увидел пятно на потолке, ты его различил. А когда ты увидел красоту или жизнь, пусть и формально сосредоточенную в некоей точке или в некоем сегменте, никакого различения не было. Красота или жизнь как бы выпросталась, расправилась, выплеснулась из этой точки, из этого сегмента и разверзлась тем, что не из чего выделять, не с чем соотносить.

– Ага, вот что.

– Оттенки выявляются нами посредством сопоставления, производимого со стороны. Красота же, как застящая собой, как занимающая собой все, не предусматривает своего выявителя как стоящей напротив нее отдельной сущности. Имеется еще одна грань, выпукло подчеркивающая пропасть между выявлением оттенков и чуткостью к гармонии, чувствительностью к живому. Хотя нет, это не еще одна грань, а прямое продолжение уже отмеченного. Различение разводит различенное и различившего в разные стороны. Между различенным и различившим – расстояние, дистанция. Как между двумя половинами разведенного моста. От различенного отпрядываешь, и отпрядываешь в силу как раз того, что оказался его различителем, его знатоком. Кем-то, находящимся при нем, и все же отдельным от него – вроде эксперта, специалиста. В свою очередь, с тем, что находишь как жизнь или красоту, слепляешься…

– А вот здесь, прости, перебью. Точка, из которой, по твоим словам, произошла развертка красоты или жизни, являлась крупинкой в некоем общем массиве, которую вообще можно было не заметить. Другими словами, сегмент, из которого затем «выпорхнет» красота, надо сперва различить.

– Разумеется, определенная развитость зрения и других органов восприятия нужна. Однако важнее здесь другое. Чуткость к живому выражается не во внешнем привечании, а во внутреннем резонировании. Живое обнаруживается так, что на него что-то отзывается у нас внутри, острота зрения тут уже ни при чем. Хотя, конечно, «что-то отзывается внутри» – довольно неуклюжая манера описать совсем другое – нашу внезапную неотдельность тому, что мы восприняли. Язык не создан для описания такого рода коллизий. И главным образом по той причине, что описывать здесь нечего.

– Отвлекаешься.

– Спасибо, что одернул, возвращаюсь к основному маршруту нашей полемики. Красоту не находят путем различения либо отличения. Ее вообще не обнаруживают. В момент ее мнимого обнаружения происходит другое: я оказываюсь внутри красоты и одновременно красота оказывается внутри меня. Правда, этими словами тоже создается иллюзия – иллюзия равновеликости сторон «я» и «красота». На самом деле красота просто размещается везде, где возможно разместиться. За счет чего происходит эффект и нашего в ней размещения. Точнее, мы и правда в ней размещаемся, но уже в качестве ее же.

Мы инкорпорируемся в живое как в бесконечное, которому, соответственно, не в кого инкорпорироваться: помимо бесконечного априори ничего нет. Живое как бы всегда находилось на месте нас и даже вместо нас, просто сейчас тому настала пора окончательно подтвердиться. И когда мы в живое инкорпорировались, оно собой приросло – не нами, оно с собой совместилось, совпало – не с нами. Совпало так, как если бы всегда было в целости.

Я, кажется, растекся мыслью по древу. Поэтому подвожу итог. Оттенки снега или зелени различаются нами путем вычленения из того, что с ними соседствует. Жизнь же, красота или то, что я напрасно пытаюсь в эти слова заключить, не вычленяется из чего-то большего. Наоборот: оно развертывается бесконечностью, которой не из чего вычленяться.

– Давай перейдем к примеру. Выходит, когда я – во всяком случае, так мне до сих пор представлялось – различил или, как ты выражаешься, вычленил свою будущую жену из стайки девушек, никакого различения и вычленения не было и в помине?

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Как подходящую на роль спутницы жизни, как пригодную на роль матери твоих детей, как комфортную сожительницу или оптимальную домохозяйку ты ее, возможно, действительно различил. А вот как воплощение красоты, как свою любовь – нет. Ты вообще был ни при чем в плане какой-либо активности с твоей стороны.

– А разве это не активность, не труд – увидеть в чем-то или в ком-то красоту? Ну, или жизнь, живое, коль скоро ты их с красотой уравниваешь?

– Нет. Это красота приковывает к нам свое внимание, уже через мгновение завладевая не только нашим вниманием, но и нами самими. Всю работу она выполняет за нас сама. Условно говоря «выполняет» и условно говоря «работу». Мы не прилагали никакого труда, когда что-то, пресуществившись красотой, заставило нас остолбенеть. Мы не прилагали никакого труда, когда что-то, обратившись жизнью, заставило нас к этой жизни примкнуть. Между прочим, плавно подхожу к вопросу о том, с чего ты начал, – со стремления. Возможно ли стремиться к тому, чтобы повсюду находить красоту? Ведь если здесь кто-то и находит что-то, то не мы – красоту, а красота – нас.

– Да, я сказал, что стремлюсь различать оттенки и улавливать гармонии. Вернее, хочу различать и улавливать, пробую учиться этому. И я уже догадался, что ты невысоко ставишь способность к различению оттенков. Но улавливать, находить гармонии в том, мимо чего проходил прежде, разве это не важно?

– Различающую способность тренировать можно. Увидеть же красоту – там и сям, в самом неожиданном, неположенном месте – удается, скорее, вопреки каким бы то ни было тренировкам.

– Я правильно понимаю, что ты заговорил о заземлении, остановке, прерывании бурной деятельности? Такое вполне можно практиковать. Например, периодически напоминая себе: «Замедлись. Сделай паузу. Оглянись на мир вокруг».

– Я не верю в результативность подобного рода команд. Задача, поставленная извне, выполняется для блезира, проформы, а если и с тщанием, то все равно ради, опять же, формального эффекта. Замедление, осмотр окрестностей должны случаться свободно, непроизвольно, не вследствие тычка или напоминания.

– Не обязательно. Во всяком случае, мне представляется, что у меня есть успехи на этом пути.

– На пути улучшения различения оттенков? Пожалуй.

– Нет, я стал больше замечать красоту в разных мелочах. И не в мелочах тоже.

– Ой ли? Наверное, не красоту, а те или иные красивости.

– Почему ты мне не веришь?

– Во-первых, из-за бойкости твоего признания. Как правило, для признаний, как и, например, для отчетов, лучше всего подходят факты и успехи внешнего порядка, к каковым вполне можно отнести случаи обнаружения разнообразных красивостей. «Смотрите, я красивость встретил», – такое говоришь смело, не стесняясь, ведь никакой интимности тут нет. Другое дело, когда встретил красоту, точнее, когда ею проникся. Это событие, волей-неволей становящееся сокровенным, хранимым. И даже чем-то внесобытийным.

– А в чем, собственно, разница между красотой и красивостью?

– Дай договорить, и я отвечу на твой вопрос. Во-вторых, вернусь к тому, о чем уже упоминал. Нельзя навостриться обнаруживать жизнь во всем, находить красоту повсюду. По той простой причине, что жизнь не обнаруживают, что красоту не опознают и не вычисляют. Мы обнаруживаем жизнь постольку, поскольку обнаруживает себя наша неинаковость ей. Мы обнаруживаем жизнь постольку, поскольку с ней слепляемся, а это так себе обнаружение. Как обнаружить не-иное? Как выявить то, что с тобой не разнится? Как различить то, с чем не различаешься?

Сама повестка навострения тесно связана с адаптацией, приспособлением. Ловкость нужна во взаимодействии с объектами внешнего мира, в социальном взаимодействии, то есть в общении с людьми как отдельными от тебя существами. Наловчиться в созерцании красот, в отзывчивости к живому – не просто язык описания, взятый из чуждой сферы, а соединение несоединимого. Нет таких объектов, как красота или жизнь, а потому не может быть и упражняющегося в подлаживании под них субъекта. Или в подлаживании их под себя.

Перехожу к твоему вопросу. Красивость – это внешняя привлекательность. Красивость доставляет удовольствие, приятность тому, кто оказывается рядом с ней.

– А красота, соответственно, обладает привлекательностью внутренней?

– Верно. Хотя, конечно, словосочетанием «внутренняя привлекательность» тоже смешивается несмешиваемое. Лучше сказать, в красоте внутреннее важнее внешнего. Потому-то она и не оставляет в стороне.

– Хорошо. Положим. Я внимательно тебя слушал. И не раз по ходу нашего разговора слышал от тебя такие выражения, как «это разные вещи», «это не одно и то же», «здесь важнее другое», «это нельзя смешивать», «лучше сказать иначе», «есть еще одна грань», «между тем-то и тем-то – пропасть». Ты утверждал, что красота не есть красивость, что возможна чуткость, не связанная с чуткостью к различиям. И так далее.

Ты постоянно прибегал к разного рода различениям, выказывал внимание к малозаметным неискушенному глазу деталям, разводил понятия в разные стороны исходя из довольно тонких, трудноуловимых критериев. Если воспользоваться твоим словечком, ты неплохо навострился выявлять нюансы в затронутой нами теме. И все для того, чтобы высмеять меня за стремление различать оттенки и за то, что я не заметил разницы между выделением объекта из фона и проникновенным созерцанием красоты.

– (После минутной паузы. – Примеч. авт.) Выжидать и терпеть, притворяться почти поверженным, чтобы в итоге нанести решающий удар. Молодец! Достойный оппонент.

Однако знаешь что? Мое разоблачение, которое тебе поистине удалось, отнюдь не означает, что ты прав, что ты не заслуживаешь критики. Просто и я оказался неправым тоже. Оказалось, что я – по ту же сторону, что и ты. Оказалось, что критиковать тебя – себе дороже.