Философы правы: мы не соприкасаемся с безотносительным бытием. Как познаватели и исследователи – уж точно. И неправы, потому как мы с ним все же соприкасаемся, только, соприкоснувшись, сразу же вовлекаемся в эту нерасторжимую цельность, так что от нас как обособленных акторов ничего не остается.

И в этом нет особой мистики, хотя, надо признать, имеет место действительно весьма радикальная метаморфоза.

Как констатируют – не без сетования – наиболее сведущие из философов, все дано нам в своем относительном виде: мы видим и познаем все таким, каково оно относительно нас или, другими словами, каково оно для нас.

В чем здесь проблема? В том, что мы не можем прорваться к бытию самому по себе. В том, что безотносительное бытие в силу своей невместимости в формат явления или объекта заведомо недосягаемо для наших познавательных усилий. В том, что объекты, которые мы наблюдаем и исследуем, есть нечто половинчатое и несамостоятельное, навроде полуфабриката. В том, что объект ограничен своим субъектом и, стало быть, выступает частью – частью пары, вторая часть которой – мы – в свою очередь ограничена своим объектом, другими словами, несамостоятельна и половинчата тоже.

Раз уж речь зашла про половинчатость, не мешкая, перейдем к напрашивающейся в этой связи гипотезе. По-видимому, объект и субъект представляют собой продукты расщепления, причем расщепленным, похоже, оказывается как раз бытие само по себе. Ведь это не какой-нибудь местечковый раскол. Это рассечение чего-то базового, онтологического, и безотносительное бытие подходит сюда как ничто другое. К тому же именно оно, по идее, должно воплощать собой единство и целостность. Ведь то, что целостно или цельно, наиболее бытийно. Именно в цельности есть бытие и именно в бытии есть цельность.

В общем, полубытие в виде мира как объекта (тем более в виде мира объектов) и полубытие в виде взирающего на этот мир субъекта – это разъятость самого бытия как такового. Это оно «пострадало» в результате появления субъект-объектной пары. По крайней мере, так представляется – например, ряду выдающихся мыслителей, обойдемся пока без фамилий.

Философы предлагают разные труднопроизносимые и тем отпугивающие процедуры или акты вроде экзистирования или трансцендирования, посредством которых человек может вырваться за пределы наличного бытия, бытия-для-нас или бытия-относительно-нас и заодно за пределы собственной ограниченности. Также они пишут о необходимости перешагивать через любое помысленное содержание, отменять добытое в результате метафизических исканий, искать дальше и снова отказываться от того, что нашли, вырываясь таким образом из пут объективации или опредмечивания. А порой даже берут в свои союзники мистиков с их экстатическими таинствами и пограничными опытами.

Кстати, вернемся к тому моменту, что прорваться к безотносительному бытию означает порвать и со своей собственной половинчатостью, то есть высвободиться из рамок субъекта, выпростаться из его ролей и функций. Это редко замечается. Впрочем, даже если это заметить – что с того? Совершенно ни на что не влияющая рефлексия, потому как факт остается фактом: разговорами о прорыве к бытию всякий раз безотчетно предполагается, что его осуществит именно познающий и приспосабливающийся субъект, который заодно хоть одним глазком, да ухватит какую-нибудь предметность или фактичность, хотя ни того, ни другого в бытии самом по себе нет. Сам прорыв к бытию столь же машинально предстает преднамеренной активностью деятельного «я», поскольку уже в само слово «прорыв» заложен примерно такой смысл.

Сложно смириться с тем, что, соприкасаясь с чем-либо, мы соприкасаемся всего лишь с его внешней, условной гранью. Ведь это довольно серьезное ограничение, и чувство собственной важности, присущее нашему интеллектуальному началу, очевидно, страдает. А если на утешение есть запрос – оно обязательно появится, вот только не обязательно честное и последовательное.

В массиве накопившихся за века философских опытов можно обнаружить затейливые, витиеватые предположения, будто субъект-объектная оппозиция имеет место неспроста и с ней, соответственно, нужно считаться – причем не только с точки зрения физического или социального выживания и обустройства.

Дескать, безотносительное бытие намеренно повернулось к нам своей внешней, относительной гранью (как если бы она у него была!), чтобы мы хотя бы опосредованно, но встречались, сходились с ним. Например, примерно в этом ключе я трактую рассуждения Ясперса о том, что истинная реальность опосредованно представлена как окружающим нас миром, так и нами самими; что в бытии как явлении-для-нас говорит и становится ощущаемым сущностное, ноуменальное в-себе-бытие; что в предметном или помысленном присутствии возвещает нам о себе, дает о себе знать присутствие первичное и цельное.

Возможно ли такое? Скорее внешним миром и субъектом этого мира заявляет о себе все же расщепленность бытия. Бытие же, взятое в своей целости, даже возвещай оно о себе, возвещало бы о себе именно как о том, что не дробно, что не состоит из частей и на них не делится. И ему не требовалось бы посредничество – тем более посредничество усеченной, стерилизованной, выхолощенной версии самого же себя. Да и подстраиваться ему по большому счету не под кого. Это не к нему, а к объекту и только к объекту прилагается субъект.

Раз уж я упомянул Карла Ясперса, то прокомментирую еще одно его суждение, согласно которому бытие как таковое («объемлющее», в его терминологии) присутствует через свою разъятость, более того, присутствует на обеих сторонах своего разъятия: и в объекте, и в субъекте. Увы, здесь с ним придется поспорить. Навряд ли целое присутствует в своих осколках. Когда есть части – нет целого, когда есть целое – нет частей. Замечу также, что у немецкого мыслителя немало и других, более приятных мне сентенций.

Надо признать, что философы правы и неправы одновременно. Правы, что нет, мы не соприкасаемся с безотносительным бытием. Как познаватели, исследователи и стратеги уж точно. И неправы, потому как мы с ним все же соприкасаемся, только, соприкоснувшись, сразу же приобщаемся к этому бытию на правах его продолжения. Едва с ним соприкоснувшись, мы вовлекаемся в эту нерасторжимую цельность, так что от нас как обособленных акторов ничего не остается. Или, если угодно, не остается люфта, зазора между нами и не нами. И здесь нет особой мистики, хотя, надо признать, имеет место действительно весьма радикальная метаморфоза.

Прямо сейчас, закрыв глаза, я повернулся лицом к солнцу. Внутренность моих глазниц, лобных и височных долей заполняется красным цветом, и уже непонятно: я наблюдаю красное свечение или это оно так происходит – через мое за ним наблюдение в том числе. Впрочем, пример носит технический характер. Имеются куда более содержательные сюжеты, когда, например, человек проникается какой-нибудь, казалось бы, извне данной, снаружи представленной жизнью, будь это…

Обойдемся без конкретики, тем более что у каждого она своя. Однако то ли мы в некие моменты почему-то оказываемся настолько отстранены от самих себя, что внимаем какой-то жизни ради нее самой, тем самым «дополняя», «достраивая» ее до жизни в своем средоточии, с которой остается только соединиться, то ли в примеченной нами формально отдельной от нас жизни оказывается столько полноты, что, оборачиваясь уже не частной жизнью, а жизнью как таковой, она властно причащает нас к себе. Результат один: мы прекращаемся как ее субъект, а она прекращается как наш объект. Эта пара вместе с отношениями между ее сторонами замещается неделимым и ни с чем не соотносимым целым; замещается завершенным, никуда далее не отсылающим и ничего более не подразумевающим бытием.

Иной раз при нашем обращении к какому-либо объекту или явлению, скажем, к явлению природы, оно неожиданно «разворачивается» завершенным-в-себе, самосущим миром. Или, выражаясь чуть иначе, через него начинает сквозить, прорываться, как сквозь бумажную пленку, такое, что не оставляет нам шанса остаться стоящими напротив него, остаться его свидетелем. Затекающее на наши владения, как если бы мы их всего лишь у него арендовали и срок аренды давно вышел; просачивающееся в нас, как если бы мы были для него проницаемы; нивелирующее, ничтожащее нашу отдельность, которая есть отдельность от объектов, но отнюдь не от того, что, не выводясь ни из чего стороннего, оказывается единственным, что есть.

Может быть, Ясперс и другие философы имеют в виду нечто подобное, когда постулируют, что предмет возвещает нам о беспредметном или что мысль может увидеть в том или ином предмете своего рода указатель на непредметное? Не уверен. Ведь раз объект «развернулся» больше-чем-объектом, предметное мышление, соответственно, в тот же момент закончилось. Как минимум лишилось материала, делающего его востребованным.

Самобытие не возвещает о себе – стоящему в стороне кому-то – посредством предмета или явления. Оно сбрасывает с себя всякую предметность и явленность, заодно увольняя за ненадобностью и вторую сторону предметного – того, кто предметы фиксирует или считывает. Раз нет больше объекта – нет больше и субъекта. Непредметное – это то, чем предмет или явление обернулись, тотчас прекратившись быть предметом или явлением. Непредметное «приходит по нашу душу» непосредственно и, как непосредственное, уже не предстает перед нашими органами восприятия/мышления, этими посредниками между «я» и остальным миром, но проходит, минуя их, – прямо внутрь нас.

В идеале человеку и быть бы по большей части включенным в бытие как в завершенное-в-себе единство. В тех или иных его ситуативных преломлениях. Например, в единство одного живого существа с другим живым существом, в единство летнего ливня и того, кто слушает его шум, сидя возле открытого окна, в единство дела и делателя, в единство убеждения и поступка. Хотя даже в нашей далекой от идеала действительности человек то и дело вовлекается в то, что оказывается не-иным ему, скажем, в то, что органично, уместно или правильно. Даже в этой странной, как будто перевернутой данности мы периодически согласуемся с чем-то не внешним согласием вроде кивка или одобрительного слова, а, что называется, всецело, без остатка. Согласуемся до уподобления или не-различения. И я даже могу сказать с чем – с тем, что относится к сущностному, базовому, первичному, лежащему в основе.

Человек с сущностным не контактирует, не соседствует, идя параллельным курсом, потому что, будучи несводимым к объекту и любой другой локальности, сущностное предоставляет куда более значительную перспективу – перспективу быть с ним как одно. Основа всего – это то, что все пронизывает и все объединяет, и объединяет в себе или собой. Другими словами, основа и есть то, что в основном или главным образом есть. В общем, сущностное оказывается бытием – и бытием, ни на что внутри себя не подразделяющимся, как и не соседствующим с чем-то или кем-то, наличествующими вовне.

Почему мы с ним не соприкасаемся? Не вследствие его от нас закрытости, а наоборот, в силу того что оно не замыкается ни в каких границах. В первую же секунду контакта с ним мы находим его как себя и себя – как его; стороны смешиваются и более не просматриваются, поскольку их ничто не разнит, не разъединяет. Хотя, конечно, довольно сомнительно представлять дело так, будто бытие как единство с кем-то смешивается: вбирая нас в себя, оно, скорее, подтверждает свою единственность, в подтверждениях, впрочем, не нуждающуюся.

В идеале нам бы следовать лишь (либо главным образом) чему-то совершенно – до неотъемлемости – естественному или когерентному, сродственному, и тогда не было бы возможности разделить то, чему следует, с тем, кто следует, да и выявить само это следование. Ведь, будучи следованием само собой разумеющемуся, оно бы не выпячивалось из общего, более широкого, сколь угодно более широкого бытия, совпадало с ним, равнялось ему, разрасталось до него.

По факту же мы больше следуем чему-то искусственному, неживому, конвенциональному, отчего и возникают все эти разрывы и выпячивания. Почему так сложилось? Не знаю, не мне судить. Хотя, для иронии, уж не потому ли, чтобы среди прочего возникла философия, не чуждая и мне самому?

С другой стороны, все эти разговоры про расщепленность бытия, которым и я поддался, неверны в корне. Нет никакой расщепленности бытия. Во всяком случае, в бытии как в единстве столько правды и подлинности, что, даже, допустим, случаясь изредка, оно случалось бы как единственно должное и существующее от века. Реальность заключена лишь в том, что есть как целостность или как безотносительное, не знающее внешнего себе бытие. Всему остальному остается доля кажимости.

Целостность нерасщепима в принципе, иначе какая же это целостность? И предыстории у нее тоже быть не может, ведь даже не философы, а всего лишь ученые согласны с тем, что целое – больше, чем просто сумма частей. Не части срастаются в целое, а целое замещает собой части, как бы сращивая их в одно. «Как бы» – потому что части срастаются так, словно их и не было.