Требование смысла над целым не довлеет – и не довлеет как раз в силу его целости. Оно довлеет над частью – и довлеет как раз в силу ее частичности, неполноты.

Не сказать, чтобы целое есть зазря, но и не сказать, что оно есть зачем-то.

Говоря о внешнем смысле чего-либо, подразумевают, что оно решает какую-то внешнюю задачу, играет какую-то внешнюю роль, способствует преследованию и достижению какой-то внешней цели, приносит пользу тому, что его окружает или находится рядом с ним. И в этом подразумевании нет никаких недоразумений. Все логично.

Недоразумения начинаются, когда заводят речь про то, что имеет уже не внешний, но внутренний или собственный смысл; смысл, не сводимый к внешней пригодности. Ведь по аналогии с тем, чей смысл находится вне его, мы, говоря о том, что исполнено внутреннего смысла или значения, вольно или невольно имеем в виду, что оно решает какую-то внутреннюю задачу, играет какую-то внутреннюю роль, способствует преследованию и достижению какой-то внутренней цели, приносит некую внутреннюю пользу.

Так ли это? То, что есть само по себе, выступает своего рода сосредоточением бытия. Или, другими словами, обладает бытийной полнотой. Оно есть само по себе, следовательно, оно на такое способно – быть самим по себе. В силу чего же оно способно быть самим по себе? В силу того, что, по-видимому, в нем сконцентрирована не доля, не какой-то процент бытия, но все бытие. Отсюда его автономия, свобода от контекста или окружения, его безотносительность. Отсюда его невыводимость из внешнего ему, возможность обходиться без наружного оправдания.

У того, что исполнено бытийной полноты, нет внешнего смысла. Однако разве следует из этого, что оно решает какую-то внутреннюю задачу, приносит некую имманентную пользу? Какие внутренние задачи стоят перед полнотой бытия? Никаких. В чем оно нуждается, чтобы быть чем-то для себя полезным? Ни в чем.

Получается, что обладать внутренним смыслом – совсем другое, нежели решать ту или иную задачу, исполнять ту или иную роль, приносить ту или иную пользу. А ведь все это накрепко связано с обладанием смыслом, с самим словом «смысл».

С внешним значением все понятно, другое дело – разговоры о самом по себе значимом, об имеющем внутреннее значение. Если убрать из понятия значения все внешние коннотации, от него, пожалуй, ничего и не останется. И тогда слова о бытии, исполненном внутреннего значения, превратятся в недоразумение. Ибо в чем оно состоит – это внутреннее значение? В бытии просто так, в просто бытии, в чистом бытии, в бытии по ту сторону решения или нерешения задач, по ту сторону преследования или непреследования целей, по ту сторону смысла и бессмыслицы.

Неверным будет даже сказать, что это бытие ради бытия. «Ради» или «для» – не что иное, как указание на цель, задачу, намерение, умысел. Ничего такого в случае с чистым, спонтанным, непосредственным, свободным бытием нет и в помине.

То, что не решает никакой внешней задачи и при этом наличествует, наличествует настолько просто и ненарочито, настолько непринужденно и легко, что наделение его смыслом, пусть даже внутренним, будет усложнением и отягощением. Наделить его смыслом значит вообще перевести разговор на что-то другое. То, что легче перышка, то, что фактически невесомо, невесомо в том числе и потому, что не отягощено задачами и заданиями, миссиями и назначениями.

Идея внутренних смыслов – всего лишь слепок со смыслов внешних, к тому же слепленный без должных на то оснований. Говорите, у того, что есть само по себе, нет внешнего смысла? Но совсем же без смысла нельзя, верно? Поэтому поместим его внутрь и станем довольно потирать руки. Однако такого рода экзерсис – не более, чем создание внутреннего смысла на манер внешнего. Да и на чем зиждется убеждение, что без смысла нельзя? Без смысла нельзя – к этому приходишь, глядя на какую-нибудь часть и понимая, что, если не встроить ее во что-то большее, части – хана. А поскольку мы только на части и глядим, то невольно верим, что требование смысла или оправдания носит всеобщий характер.

Из того, что части нужен смысл, отнюдь не следует, что смысл нужен и целому. Требование смысла над целым не довлеет – и не довлеет как раз в силу его целости. Оно довлеет над частью – и довлеет как раз в силу ее частичности, неполноты. Не сказать, чтобы целое есть зазря, но и не сказать, что оно есть зачем-то. Хотя – чего бояться, особенно целому? – если окажется, что оно наличествует зазря, так ну и пусть. Тем более что его зряшность в любом случае перевесит любую незряшность. Впрочем, утверждая, что есть зряшность, которая выше незряшности, я невольно намекаю, что в такой зряшности будет больше смысла, то есть попадаю в плен тех самых нарративов, которым оппонирую.

Значение и смысл – это то, что потребляется. Здесь нужны две стороны. Одна сторона выдает (производит) смысл, вторая – забирает его себе, пользуется им. В таком случае обладающее внутренним смыслом должно распределиться на две части, чтобы одна из них производила смысл, а вторая извлекала его для последующего потребления. В случае с указанием на внутренний смысл того, что есть само по себе, выходит, что оно, с одной стороны, производит, с другой – усваивает производимыми им смыслы. Налицо явная картина раздвоения. А ведь речь идет о чем-то таком, что воплощает собой полноту, а значит, и единство, цельность бытия. Скорее, цельность не продолжает, а закрывает всю эту повестку смысла, значения и т. п.

Никакого внутреннего смысла у того, что есть само по себе, нет. У него есть внутренняя наполненность, внутренняя жизнь, протекающая за пределами целей и смыслов, как внешних, так и внутренних. В нем есть завершенность, а завершенность – это когда ничего уже не надо, в том числе не надо иметь смысл, обладать значением. (Стоит добавить, что внутренняя жизнь того, что есть само себе, не герметична. Взять хотя бы то обстоятельство, что человек к такой жизни приобщается, то есть не видит, не чувствует в ней иное, отдельное, закрытое.)

Схожим образом дело обстоит с понятиями вроде «самоценное». По-видимому, это всего лишь указание на отсутствие внешней ценности или несводимость к ней, потому что «внутренняя ценность» – такой же оксюморон, как и «внутренний смысл». Выражение «само по себе ценное» – довольно неуклюжая попытка указать на совершенно другое: на свободу от того, чтобы быть ценным, обладать ценностью. Тематика ценного и ценностей произрастает оттуда, где одно служит другому, другое – чему-то еще и так далее. А где родился, там и пригодился. В данном случае это правило действительно носит непреложный характер.

Само по себе важное отменяет важность обладания важностью. Само по себе важное вовлекает нас в себя отнюдь не в силу своей важности – его мнимая важность заключена скорее в том, что мы не можем от него отвлечься, отмыслиться, отчувствоваться, отстраниться в силу его всеохватности и тотальности. В нем нет никакой важности, зато в нем есть непреодолимость. Его нельзя избежать. Из него некуда выпасть. Мы приобщаемся не к его внутренним смыслам, а к его бытийной неисчерпаемости, вопроса о смысле которой – и неважно, внутреннем или внешнем – попросту не стоит.

Выражения типа «важное само по себе» представляют собой проявления бедности языка, причем не вашего или моего, а как такового. И пытаясь показать убогость этого типа выражений, я, скорее всего, наплодил другие, столь же уязвимые выражения и формулировки.