«Внеси в свою жизнь абсолютное и самоценное, иначе проживешь ее зря».

Последствия этого и ему подобных советов таковы: услышав слово «необходимость» и прознав про угрозу прожить жить зря, мы начинаем воспринимать самоценное, про которое нам сказали, что его надо привнести в нашу жизнь, наподобие еще одного блага внешнего порядка.

«Самое полезное – это бесполезное», – утверждает Мартин Хайдеггер. «Нет ничего нужнее ненужного», – вторит ему герой фильма Роберто Бениньи «Жизнь прекрасна». И примерно понятно, что имеется в виду, какая за такими высказываниями стоит идея. Ведь она давно витает в воздухе культуры, правда, в самых верхних ее слоях, но мы ведь к ним причастны, не так ли? Идея эта философская, а стало быть, претендующая на глубину.

Вкратце она такова: помимо всяческих полезностей, помогающих нам выживать и обустраиваться в мире, имеется еще самоценное, значимое само по себе. Обращение к самоценному не решает никаких житейских задач, даже отвлекает от их решения, но зато наполняет жизнь безусловным смыслом.

Стало быть, вот в чем польза бесполезного – в придании нашим жизням внутреннего измерения, в обеспечении их внутренним объемом. Во всяком случае такого бесполезного, которое, не помогая нам решать житейские задачи, воплощает собой самоценность.

Наша жизнь кишит относительным и утилитарным, мы самих себя выставляем вовне как выполняющих ту или иную функцию, приносящих ту или иную пользу, все более погрязая в мире прагматизма, где одно служит другому, другое – третьему и так до (дурной) бесконечности. Все оправдывается своей нужностью, однако нужное – это всего лишь инструмент, средство, и в отрыве от пользы, которую это средство приносит, оно оказывается неинтересным. В нем нет окончательности.

Здесь и приходит на выручку то, что решительно не подо что приспособить, привнося в нашу жизнь или хотя бы в какие-то ее мгновения что-то большее, нежели суету. Ведь в нем окончательность как раз есть. И оно уже не отсылает нас к чему-то другому, которое, в свою очередь, отошлет к чему-то еще и так далее, без надежды на какой-либо финал или итог, на какую-либо завершенность. Уточню, что окончательность есть только в таком ненужном, которое воплощает собой уже упомянутую самоценность или самодовлеющее бытие.

Казалось бы, все вполне стройно, однако к этим построениям имеются две довольно существенные претензии.

Первая претензия состоит в том, что, находя пользу от бесполезного и выявляя нужность ненужного, философы и другие высокоинтеллектуальные персоны превращают бесполезное и ненужное в разновидность полезного и нужного. Указывая на полезность бесполезного, они тем самым опровергают его бесполезность, то есть противоречат сами себе. В самом деле, зачем вводить понятие самоценного и, соответственно, ничему уже не служащего, если другим шагом вы утверждаете, что от него все-таки есть какой-то прок?

Коль скоро самоценному найдено применение, оно сразу же превращается в свою противоположность – в полезное и нужное, в не-самоценное. Наличие пользы от самоценного снижает его самоценность, и это – как минимум. Если нечто полезно, значит, не так уж оно и самоценно. Если самоценное нам в чем-то помогает – оно в какой-то степени есть и для нас, а не только само по себе. Однако возможно ли такое – быть абсолютно ценным и быть относительно ценным одновременно? Скорее, одно из двух: нечто либо самоценно, либо от него есть какой-то профит. Во всяком случае, человек, реально обратившийся к самоценному, начисто о себе забывает. Чем, собственно, и подтверждается, что человек обратился к самоценному.

К тому же обратиться к самоценному своим вниманием или своим сознанием – значит в ту же секунду вовлечься в это внутренне наполненное, само по себе значимое бытие. Другими словами, перестать быть возле него, быть рядом с ним. Соответственно, даже если бы от самоценного могло что-нибудь перепасть, перепадания не случится, потому что возле самоценного не отыскивается никого, кто мог бы забрать себе перепадающее. Кроме того, самоценное, распахиваясь перед внявшим ему, стремительно распространяется во все стороны, ведь, существуя не для служения чему-то еще, оно существует как фактически все, что есть. А все, что есть, ничем не ограничено, то есть ничем не удерживается в определенных границах, за которые ему хода нет. Кроме всего, что есть, ничего больше нет, так что оно не только ничему не служит – ему еще и нечему служить.

Говорящим о полезности бесполезного следовало бы брать слово «бесполезное» в кавычки. Но это так, стилистическая придирка. Сущностный же упрек таков: если человек, обращенный к бесполезно-самоценному, начинает искать, как бы его приспособить, как бы найти ему оправдание и применение, то, скорее всего, он обращен отнюдь не к самоценному, а к чему-то другому. Самоценно то, что не имеет внешнего приложения. Даже такого «благородного», как наполнение жизни человека безусловным смыслом.

Вторая претензия к Хайдеггеру и многим другим философствующим в его ключе мыслителям состоит в следующем. Едва вы указываете на бесполезное как на имеющее тем не менее некую пригодность, вы сразу же будите в себе монстра, хищного до пользы и выгоды. «Ненужное – вот что нужно нам более всего». После таких слов на ненужное начинается самая настоящая охота. Еще бы, ведь ненужное подано не просто нужным, а самым нужным. Так завладеем же им во что бы то ни стало! Кому-то – мне или вам – указали на полезность самоценного. Все, теперь нас интересует только одно: каким-нибудь образом поймать самоценное в свои сети или силки и извлечь, высосать из него всю его полезность до максимума.

Заговорив о полезности бесполезного и нужности ненужного, мы подсовываем самим себе очередную полезность и надобность. «Ненужное, оказывается, тоже нужно», – автоматически делается вывод, и, занесенное в разряд нужного, ненужное мгновенно становится объектом наших страстных домогательств. Правда, домогаемся мы здесь скорее нашей собственной выдумки. Ненужное-в-смысле-самоценное вообще не попадает в прицел этого хищного интереса.

Можно, конечно, пометить самоценное как обладающее пользой за пределами банальной утилитарности, некоей «высшей пользой», но такая пометка лишь подогреет наши корыстно-утилитарные помыслы и нашу выживательно-адаптационную активность. И мы по-прежнему будем увлечены внешней стороной самоценного – той самой его «высшей полезностью», звучащей весьма заманчиво. Даже не говоря о полезности самоценного, однако указывая на самоценное как на онтологически более высокое по сравнению с ценным-своей-внешней-ролью, мы обращаем и самих себя, и своих собеседников к относительной стороне самоценного, заключающейся в его высоком онтологическом статусе. Хотя, по правде говоря, самоценное потому и самоценно, что никаких относительных сторон, равно как и внешних статусов, у него нет. А еще оно – вне какой-либо соревновательной повестки.

Заодно с теми, кто провозглашает полезность бесполезного, я сейчас задеваю и тех многочисленных авторов, кто, например, указывает читателю или слушателю на необходимость наполнить свою жизнь безусловным смыслом, придать ей внутреннее измерение. «Внеси в свою жизнь абсолютное и самоценное, иначе проживешь ее зря». Последствия этого и ему подобных советов все те же: услышав слово «необходимость» и прознав про угрозу прожить жить зря, мы начинаем воспринимать самоценное, про которое нам сказали, что его надо привнести в нашу жизнь, наподобие еще одного блага внешнего порядка, которое крайне желательно добавить к уже добытым нами благам. В нас активируется наше выживательно-своекорыстное начало.

«У тебя есть практически все вещи из возможных, однако помимо материальных богатств имеются еще и богатства духовные в виде тех или иных самоценностей», – сообщает авторитетный, а потому не пренебрегающий советами мудрец состоятельному в финансовом плане человеку. По факту происходит подмена: духовные богатства подаются на манер материальных. Еще бы – ведь на них указали, а указывать можно исключительно на что-то внешнее; их в своем и чужом уме нарисовали, а нарисованное – это всегда извне данный, внеположный объект; наконец, им придали ореол, то есть внешний лоск. Теперь богач будет охотиться не только за еще более крупными денежными суммами, чем у него есть, но и осваивать разного рода духовные практики с целью пополнить свое состояние дополнительным активом – пусть и немного специфического свойства, но тоже ликвидным. И наличие такой цели – личного обогащения – будет наличием корыстного интереса, то есть интереса к внешним смыслам чего бы то ни было, пусть даже это будет нечто не столь откровенно материальное, как осязаемые богатства внешнего мира.