Заняв свое место, вовлекаешься в нечто большее. Собственно, оно потому и оказывается твоим местом, что позволяет заглубиться в само бытие, а не просто разместиться в какой-то нише или на какой-то полке.
Встраивание в систему социума и встраивание в саму жизнь – далеко не одно и то же.
Раздумья о смысле жизни имеют коннотацию «есть ли у моего существования назначение, в чем состоит его оправдание?», о которой я достаточно писал ранее (в других книжках). Однако у повестки смысла жизни есть еще один смысловой оттенок, выражаемый вопросами: где мое место и в чем мое дело?
Где мое место и в чем мое дело? То есть, разворачивая: где, когда и в какой активности, при каком образе жизни мое бытие органично и оптимально? Еще это можно раскрыть так: где, когда или при какой активности мне не противно, не тошно, не уныло, во мне нет внутреннего сопротивления, внутреннего напряжения и внутренней тяжести?
В таком разрезе проблематику смысла жизни я еще не рассматривал, поэтому вкратце выскажу свою позицию. Начнем с того, для кого актуальны вопросы «где мое место?» и «в чем мое дело?» Очевидно, для того, кто в данный момент находится вне своего места и своего дела.
«Где мое место?» – вопрос инородного тела, заставшего себя в чуждой среде. Вопрос того, кто потерялся, кто оказался извлечен из ткани бытия, которая, кстати, такова, что не имеет швов и других разделительных линий. Чем это доказывать, лучше обратиться к не-инородному телу, то есть к «телу» в виде человека на своем месте, человека, встроенного в бытие. И убедиться, что у такого человека нет ни одного реального (ненадуманного) основания интересоваться, на своем ли он месте. Не задаешься смысложизненными вопросами? Диагноз понятен: глупец или лентяй. Однако есть и другое объяснение: находишься на своем месте.
Кто находится на своем месте и делает свое дело, тому все равно, что он находится на своем месте и делает свое дело. Ему неинтересен тот факт, что он делает свое дело. Ведь, для начала, раз он делает свое дело, он им – этим делом – всецело захвачен. Собственно, признак своего дела в том и состоит, что оно захватывает всецело. А еще свое дело оборачивается делом внутреннего порядка, и стало быть, нет никакого резона смотреть на него со стороны, оценивать его внешней меркой.
То же самое с местом. Коль скоро человек на своем месте – действительно на своем месте, у него нет мотива от этого места отстраняться. «Не нагнетаешь ли? Почему бы, находясь на своем месте, сей факт не зафиксировать?» – спрашиваю я у самого себя на правах своего самого строгого критика. И отвечаю самому себе: это будет фиксацией совершенно незначимого, фактически отсутствующего факта. Звучит, конечно, непривычно и странно. Насколько смогу, постараюсь показать, почему.
Быть на своем месте – значит быть по ту сторону своих и не-своих мест, по ту сторону всей этой повестки. Когда кто-то на своем месте, тот факт, что он на своем месте, становится фактом внешнего, необязательного свойства. «Ну, на своем месте? Что с того? Что в том интересного?» И правда, находящийся на своем месте вовлечен в нечто принципиально иное, нежели все эти извне вычисленные факты, все эти сделанные окольным путем выводы. Человек оказался на своем месте, что позволило ему подключиться к неким сущностным процессам, течениям и вихрям. Только ими он теперь и захвачен, ведь вдобавок к тому, что они – сущностные, они еще и даны непосредственно, а непосредственное превалирует над опосредованным (концепты «своего места» и «своего дела» относятся к последнему как нельзя более). Хотя, скорее, там – на сущностном уровне – не столько вихри, сколько безмятежность.
Свое место – это больше-чем-место, а свое дело – больше-чем-дело. И будет странным, если кто-то, вовлекшийся в больше-чем-дело, решит про него: «Вот мое дело». Ведь он, получается, перед этим сузит, сократит больше-чем-дело до дела, но с какой стати, да и каким образом?
Оказаться на своем месте – значит оказаться вне мест, ведь свое место – это такое место, которое позволяет подключиться, присоединиться к бытию, к бытию в целом. К бытию, которое безместно в силу своей нелокализуемости, которое не находится внутри чего-то большего и потому не допускает той внешней области, откуда оно предстает местом, местоположением.
Занятие своего места выбрасывает по ту сторону мест и положений, делание своего дела трансформирует активность в нечто большее – в сбывание, в причастность к первичному, отправному, недвижимому. Вполне резонный повод потерять интерес к проблематике так называемого своего места и так называемого своего дела, не правда ли?
Человек или любое другое существо, ищущее свое место, невольно предполагает, будто свое место можно определить наружным инструментарием, будь то осмотр-наблюдение, обращение за советом к мудрецу, сравнительный анализ и прочая рефлексия. Однако нельзя рефлексивно вычислить, решить, что мое место – вот тут, что вот здесь у меня не будет внутреннего сопротивления, что здесь мне будет легко (легко не в смысле отсутствия задач или усилий, но в смысле отсутствия навязанного и вынужденного, хотя во многом задачи с усилиями как раз совпадают с навязанным и вынужденным). Или что вот это меня увлечет, захватит и я окажусь в своей стихии, буду как рыба в воде.
Метод перебора мест или дел, даже в виде опытов погружения, тоже, кстати, вряд ли поможет, потому что, во-первых, за такими упражнениями будут стоять ухищрения ума, который в момент погружения будет пытаться ответить на вопрос «мое или не мое?». «Мое или не мое» определяется «всем своим существом», то есть целокупностью, где роль ума более чем скромна. Ум будет снимать пробы, а то, с чего можно снять пробу, то есть извлечь некий внешний экстракт, навряд ли в себя вовлечет или интегрирует. Погружение куда-либо или во что-либо с задней мыслью неизбежно будет носить имитационный характер. Во-вторых, метод проб и ошибок – как и буквально всякий эксперимент за рамками эмпирии, будет страдать предвзятостью – хотя бы, например, в плане выбора материала для погружения в него как в свое потенциальное место или дело.
Опосредованно – например, через умозаключения – приходят к опосредованному же. Непосредственное же таково, что не мы к нему приходим – оно приходит (или не приходит) к нам, никуда при этом, разумеется, не ходя. Оно сродни жизни, которую нельзя «учесть наперед» (Гессе). На свое место можно попасть, в нем можно оказаться; своим делом можно увлечься или, как еще выражаются, загореться. Как правило, неожиданно для себя самого. И, повторюсь, попав в свое место (оказавшись в своем деле), уже не фиксируешь – вот мое место (мое дело).
Равно как и не проделываешь мыслительной операции следующего рода: «Ах, так вот же он – ответ на мой давний вопрос, которым я так долго мучился, вопрос относительно моего места». Чтобы такая умственная операция случилась, нужно покинуть свое место, нужно вернуться на шаг назад, в тот период, когда этот вопрос человека мучил, а еще нужно приспособить, подогнать свою нынешнюю жизнь под ответ на вопрос из прошлого. Однако нынешняя жизнь – жизнь на своем месте – вполне самостоятельна, чтобы служить ответом на вопрос и более чем полноводна, чтобы вмещаться в ячейку, рамку ответа.
Если дело таково, что мне от него легко оторваться, и если место таково, что мне не грех его временно покинуть, в том числе ради возвращения к себе старому или ради производства тех или иных умозаключений, то, скорей всего, это дело и это место не являются по-настоящему моими. То же самое в случае, если во мне возникает любопытство к тому, каково это место или это дело со стороны: навряд ли оно – мое дело или мое место.
Коль скоро человек «напал», притом случайно, непреднамеренно, без умысла на свою стезю, он не просто отвлекается от еще буквально вчера волновавшего его вопроса, в чем бы его стезя могла состоять, – он перерастает того себя, кого этот вопрос волновал. Такого рода трансформация, кстати, и будет показателем, что человеку «подвернулась» действительно его стезя. Своя стезя всегда вовлекает в нечто большее. Собственно, она потому и оказывается подходящей, что позволяет встроиться в саму бесконечность (распределиться по ней), а не просто занять какую-то нишу или полку. На этой стезе успокаиваешься. Как минимум, уже не донимают вопросы, донимавшие того, кто мыкался, словно неприкаянный. Зачем же на них отвечать? Пусть остаются безответными. К тому же, больше не чувствуешь своего родства с тем, кто ими терзался.
Оказавшись на своем месте, перестаешь быть инородным телом – перестаешь выделяться. Когда кто-то встал на свое место, он, как элемент пазла или мозаики, вписался в общую картину, причем вписался бесшовным образом – как продолжение этой картины, выступившей единым целым. Ищущий свое место, раздумывающий о смысле жизни прекратился. Если адресовать ему какие-то ответы, то это будут либо реплики в пустоту, либо попытки реанимировать то, что ушло – и, как говорится, слава Богу.
Когда занимаешь свое место, все остальное тоже встает на свои места и тоже бесшовно. И ты уже не в каком-то месте, а буквально везде. А везде нельзя быть кому-то: теряя границы и выпяченность, кто-то куда-то девается. В том смысле, что куда-то девается полубытие в виде расщепления на кого-то и другое, инаковое ему. Заняв свое место, успокаиваешься – примерно в том же смысле, который подразумевается популярным выражением «найти своих и успокоиться». Оказавшегося на своем месте уже очень многое не волнует и не интересует. Во всяком случае, его точно не заинтересует информация о том, что он – кто он? – находится на своем месте – каком еще месте?
Подведем итог. Вопрос о смысле жизни в разрезе: «Где мое место и где мое дело (делом, кстати, необязательно выступает действительно дело, то есть активность, хлопоты)?» – представляет собой вопрос, ответ на который не нужен, поскольку вопрос снимается не ответом, а попаданием на свое место и в свое дело, притом попаданием спонтанным, не подготовленным рефлексией и аналитикой. Соответственно, раздумья над этим вопросом не только не дадут ответа, но и в известной степени помешают снятию вопроса, точнее, снятию самой ситуации, породившей вопрос. Ситуации наличия «инородного тела» и чуждой ему обстановки или среды.
Признаться, остается еще один момент, не затронув который, я рискую остаться в положении радикала, который невесть что несет. Вся наша культура, вплоть до элитарного уровня, довольно плотно насыщена заверениями разного рода популярных личностей, что они находятся на своем месте; рассказами о том, как они это место однажды нашли и как они этому несказанно рады – тому, что нашли свое место и до сих пор на своем месте находятся. Если верить всей массе такого рода заверений, складывающейся в довольно-таки мощный нарратив, то волей-неволей приходится верить и тому, что человеку, находящемуся на своем месте, и впрямь важно время от времени удостоверяться в этом, радоваться этому обстоятельству и дорожить им. В то время как я утверждаю обратное: кто находится на своем месте или делает свое дело, тому неинтересно, что он находится на своем месте или делает свое дело, как неинтересна и вся смысложизненная повестка в целом.
На самом деле, противоречия здесь нет. Просто я говорю о своем месте и своем деле с философской (онтологической) точки зрения, тогда как в общеупотребимом дискурсе эти разговоры ведутся о куда более внешних и поверхностных вещах – поиске своей профессии, построении карьеры, завоевании признания, приобретении светской успешности, экономической состоятельности и т. д. Имеется социальный интерес к тому, чтобы тема обретения своего места присутствовала в культурном и интеллектуальном поле. Заключается он в том, чтобы мотивировать людей на ту или иную социально полезную активность и на встраивание в социум как систему. В ход идут откровенные манипуляции, смешивающие место в социуме с местом в не распадающемся на места бытии.
Встраивание в систему социума подается как встраивание в саму жизнь, хотя это далеко не одно и то же. А популярные личности вольно или невольно участвуют в этом подлоге, поскольку популярность тесно связана с соответствием социальному запросу.